Отчет для Академии

  Уважаемые господа академики! Вы оказали мне честь, предложив составить дляАкадемии отчет о предыстории моей жизни в бытность обезьяной.К сожалению, я не могу исполнить вашу просьбу. Вот уже пять лет отделяют меня отмоего обезьяньего естества; срок этот, если рассматривать его с точки зрения вечности,весьма короток, но для меня он был бесконечно долгим; и хотя мне повезло и я встречал насвоем пути превосходных людей, не скупившихся на советы и рукоплескания, хотя ядвигался вперед под гром оркестров, в сущности я всегда был одинок; люди, помогавшиемне, говоря образно, оставались далеко за барьером. Я никогда не достиг бы успеха, если быупрямо цеплялся за прошлое, за воспоминания юности. Именно отсутствие упорства в этомвопросе было той главной заповедью, каковую мне следовало выполнять. И я, дитя свободы,подчинялся любому гнету. Посему воспоминания мои все больше и больше тускнели.Вначале, если бы люди того пожелали, я еще мог легко вернуться к прежней жизни – ворота,ведущие к ней, были распахнуты настежь, но чем сильнее меня подхлестывали и чем скореея цивилизовался, тем ниже и уже делались эти ворота и тем лучше и уверенней чувствовал ясебя в мире людей; ураган, вырвавший меня из моего прошлого, давно уже стих, я ощущаюсейчас только легкий ветерок, приятно щекочущий мне пятки, а брешь, через которую этответерок проникает и через которую я сам когда-то появился, стала совсем крохотной; еслибы даже у меня хватило сил и воли добраться до нее, то уж пролезть, не ободрав всю шкуру,я не смог бы. Называя вещи своими именами – хотя в таких случаях предпочтительнеевыражаться иносказательно, – называя вещи своими именами, я должен заявить, господа, чтоваше обезьянье естество, если оно у вас есть, так же глубоко схоронено, как и мое. Да и ветеробезьяньего прошлого щекочет пятки всем смертным без исключения – от маленькогошимпанзе до великого Ахиллеса.И все же, господа, я могу частично осветить вопрос, поставленный Академией, что иделаю с превеликим удовольствием. Первое, чему я научился, – это рукопожатие;рукопожатие – символ чистосердечия. Так пусть же теперь, когда я стою на вершине славы, ктому давнему рукопожатию прибавятся мои нынешние чистосердечные слова. Правда,Академия не извлечет из них ничего принципиально нового; это далеко не то, что вы,господа, хотели бы от меня услышать и что я при всем желании не могу вам поведать, но,как бы то ни было, мой отчет покажет ту основную линию, следуя которой прежней обезьянеудалось проникнуть в человеческое сообщество и укорениться там. Разумеется, мне неследовало бы делать даже те незначительные признания, которые я делаю, если бы я не былтак в себе уверен и если бы не занимал таких поистине незыблемых позиций на сценах всехкрупных варьете цивилизованного мира.Родом я с Золотого Берега. О моей поимке я знаю только с чужих слов. Как-то вечеромодна из специальных экспедиций фирмы «Гагенбек» – кстати сказать, с главою этой фирмы яраспил с тех пор немало бутылок доброго красного винца – залегла в прибрежных кустах; вэто время к водопою подбежала стая обезьян – среди этих обезьян был и я. Раздалисьвыстрелы; я был единственный, в кого попали; меня ранили дважды.В щеку – эта рана оказалась легкой, но от нее у меня остался большой голый красныйрубец, которому я обязан отвратительным, ни с чем не сообразным прозвищем «КрасныйПетер» – поистине обезьяньей выдумкой. Можно подумать, что я отличаюсь от недавнооколевшей дрессированной обезьяны Петера, снискавшей себе некоторую известность, всеголишь красной отметиной на щеке. Говорю об этом между прочим.Вторым выстрелом меня ранило чуть пониже бедер. Рана оказалась тяжелой – до сихпор я слегка прихрамываю. Не так давно я прочел в статье, вышедшей из-под пера одного изтех тысяч газетных писак, которые болтают обо мне, нижеследующее: мое обезьянье нутро,мол, еще дает о себе знать; доказательством может служить тот факт, что я с особымудовольствием снимаю с себя штаны в присутствии посетителей, демонстрируя пулевоеотверстие в шкуре. Пусть же у малого, который это написал, отсохнут по очереди всепальцы! Да, я могу спокойно снимать штаны перед кем мне заблагорассудится, глазамзрителей не откроется ничего, кроме хорошо ухоженного обезьяньего меха и шрама,оставшегося от того наглого выстрела, – я позволю себе употребить в данном конкретномслучае это слово, но не желаю, чтобы меня истолковали превратно, – шрама от наглоговыстрела. Все у меня на виду, мне нечего скрывать, и вообще ради выяснения истины любоемыслящее существо с широкими взглядами вправе поступиться правилами этикета. Конечно,если бы в присутствии посетителей свои штаны снял вышеупомянутый господин писака, мыимели бы совсем иную картину; то обстоятельство, что он этого не делает, я считаюпроявлением его здравого смысла. Так пусть же по крайней мере не лезет с нравоучениями!Придя в себя после ранения, я увидел, что нахожусь в клетке на средней палубепарохода фирмы «Гагенбек» – с этого времени и начинаются постепенно мои личныевоспоминания. Клетка, в которую меня заключили, оказалась не совсем обычной: трирешетчатые стены замыкались деревянной стенкой ящика; таким образом четвертая стенамоей темницы оказалась дощатой. Все сооружение было таким низким, что в нем нельзябыло выпрямиться, и таким узким, что невозможно было сидеть. Мне пришлосьпримоститься на корточках, согнув ноги; колени у меня беспрерывно дрожали; видимо, в тедни я никого не желал видеть, предпочитая оставаться в темноте; поэтому я сидел,уткнувшись в дощатую стену клетки, и железные прутья врезались мне в спину.Вышеописанный способ содержания диких зверей непосредственно после поимки считаетсянаилучшим; исходя из собственного опыта, я не могу отрицать, что, с человеческой точкизрения, это так и есть.Но в то время я об этом не думал. Впервые в жизни у меня не оказалось выхода, вовсяком случае прямого выхода; передо мной находилась стена ящика, все доски которойбыли плотно пригнаны друг к другу. Правда, я вскоре обнаружил в стене щель и потогдашнему недомыслию ознаменовал это открытие радостным воем, но щель была такмала, что в нее невозможно было просунуть даже хвост, и всей моей обезьяньей силы нехватило бы на то, чтобы расширить ее.Как мне сообщили позже, я производил в то время поразительно мало шума; из этогозаключили, что я либо быстро погибну, либо, если мне удастся пережить критическийпериод, очень легко поддамся дрессировке. Как известно, период этот я пережил... Мояновая жизнь была вначале заполнена тем, что я мрачно скулил, болезненно морщась, искалблох, устало вылизывал кокосовые орехи, стучал головою о дощатую стенку и скалил зубы,когда кто-нибудь приближался ко мне. Но чем бы я ни занимался, мною владело одночувство: выхода нет! Разумеется, мои тогдашние обезьяньи переживания я могу передатьсейчас только человеческим языком и, значит, не совсем точно. Теперь я и сам уже не всилах познать прежнюю обезьянью истину, но, во всяком случае, брожу где-то близко; вэтом можно не сомневаться.Да, до сих пор у меня было сколько угодно выходов, а теперь вдруг не осталось ниединого. Я зашел в тупик. Я был так прикован к месту, что, если бы меня прибили гвоздями,мое положение не ухудшилось бы. А почему? Не поймешь ничего, хоть раздери себе в кровьпальцы ног. Не поймешь ничего, хоть упрись спиной в решетку с такой силой, что она тебячуть ли не перережет надвое. Выхода не было, но я должен был его найти, ибо без этого немог существовать. Нельзя же весь век просидеть перед дощатой стеной – так и подохнутьнедолго. Но, согласно Гагенбеку, обезьяна должна сидеть перед дощатой стеной... Вот я иперестал быть обезьяной! Ясное и логичное умозаключение, до которого мне пришлосьдойти собственным животом, потому что обезьяны мыслят животом.Боюсь, что вы неправильно поймете то, что я понимаю под словом «выход». Яупотребляю его в первоначальном и прямом смысле. Я умышленно не говорю о свободе.Великое чувство свободы – всеобъемлющей свободы – я оставляю в стороне. Весьмавозможно, я испытал его, будучи обезьяной; позже мне встречались люди, которыестремились к свободе. Лично я не требовал свободы ни тогда, ни теперь. Между прочим,люди очень часто обманывают себя этим словом. Свободу причисляют к самымвозвышенным чувствам, поэтому и ложь о свободе считается возвышенной. Часто передвыступлениями на сцене варьете я наблюдал за какой-нибудь парой, работавшей натрапециях под самым куполом. Они раскачивались, взлетали вверх, прыгали, перелетали вобъятия друг друга; один держал другого зубами за волосы. «И это люди тоже называютсвободой, – думал я, – свободой движения!» Какое издевательство над матерью-природой!Если бы обезьянам показали эту «свободу», от их гомерического хохота рухнули бы стеныцирка.Нет, я не хотел свободы. Я хотел всего-навсего выхода – направо, налево, в любомнаправлении, других требований я не ставил; пусть тот выход, который я найду, окажетсяобманом, желание было настолько скромным, что и обман был бы не бог весть каким. Ядолжен был двигаться вперед и вперед! Только бы не стоять, подняв лапы, только бы нечувствовать себя припертым к дощатой стене. Ныне я ясно вижу: мне никогда не удалось бывырваться из клетки, если бы не огромное внутреннее спокойствие. Действительно, всем,чем я стал, я обязан, наверно, спокойствию, которое я обрел после нескольких дней жизни напароходе. А спокойствием я в свою очередь обязан людям, окружавшим меня.Несмотря ни на что, это были хорошие люди. Я и по сей день охотно вспоминаю ихтяжелую поступь, стук их башмаков, который проникал в мое дремлющее сознание. Все, чтоони делали, они делали крайне медленно. Когда кто-нибудь из них хотел потереть себе глаз,он подымал руку так, словно это была многопудовая гиря. Шутки их звучали грубо, но онишли от чистого сердца. Смех их сопровождался угрожающим кашлем, но это ничего незначило. Им всегда надо было сплюнуть, и они плевали куда попало. Они без концажаловались, что из-за меня их заели блохи. Но они никогда не сердились на это всерьез.Люди эти хорошо понимали, что у обезьян водятся блохи и что блохи мастера прыгать. Сэтим обстоятельством, хочешь не хочешь, надо мириться. В свободное от службы времякое-кто рассаживался полукругом перед моей клеткой; они сидели молча и только что-тобормотали себе под нос или, растянувшись на ящиках, покуривали трубки; но стоило мнешевельнуться, как они ударяли себя по ляжкам; время от времени кто-нибудь брал палку ищекотал меня там, где мне было всего приятней. Если бы мне предложили сегодняотправиться путешествовать на этом пароходе, я бы наверняка отказался, но так женаверняка я знаю и то, что у меня с этим пароходом связаны отнюдь не только плохиевоспоминания.Спокойствие, приобретенное мною в кругу команды, удержало меня прежде всего откаких бы то ни было попыток бегства. Бросая взгляд на прошлое, я считаю, что уже тогда япредчувствовал – пусть только предчувствовал, – что мне необходимо найти выход, если яхочу остаться в живых, и что достичь этого выхода с помощью бегства невозможно. Незнаю, удалось бы мне убежать, но думаю, что удалось бы; для обезьяны в этом вопросе нетничего невозможного. Сейчас у меня настолько слабые зубы, что приходится соблюдатьосторожность, даже разгрызая орехи, но в то время я рано или поздно перегрыз бы замок вдверце. Я этого не сделал. Да и что бы мне это дало? Стоило мне высунуть голову, как менябы поймали и посадили в новую клетку, еще хуже прежней. Если бы мне вдруг удалосьнезаметно пробраться в клетку к другим пленникам – к огромным змеям, например, – и в ихобъятьях я испустил бы дух! Предположим также, что я незаметно вылез бы на верхнююпалубу и прыгнул за борт; некоторое время я держался бы на поверхности океана, а потомутонул бы. Все это были бы акты отчаяния! Конечно, в то время я еще не рассуждалпо-человечески, но под влиянием среды поступал так, словно рассуждаю.Да, я не рассуждал, зато наблюдал с удивительным хладнокровием. Я видел, как мимоменя сновали люди; у них были одинаковые лица, одинаковые движения, часто мне казалось,что это ходит один и тот же человек; этот человек – или эти люди – беспрепятственнопередвигался. Передо мной забрезжила великая цель. Люди не обещали мне, что решеткимоей темницы падут, как только я стану таким, как они. Нельзя ничего обещать, еслиусловия кажутся заведомо невыполнимыми. Но достаточно их выполнить, как обещаниядаются задним числом, хоть ты на них и не рассчитываешь... Жизнь тех людей, средикоторых я находился, отнюдь не прельщала меня. Если бы я был приверженцем упомянутойвыше свободы, я наверняка предпочел бы прыжок за борт тому выходу, который прочел вхмурых человеческих глазах. Как бы то ни было, прежде чем я начал задумываться оподобных вещах, я долго следил за людьми, и именно мои наблюдения, накапливаясь,толкали меня на определенный путь.Не было ничего легче, чем подражать людям. Уже в самые первые дни я научилсяплевать. Я и люди начали плевать друг другу в физиономии; разница между намизаключалась лишь в том, что я мог вылизать свою физиономию, а они – нет. Вскоре яналовчился курить трубку, как заправский курильщик, а когда я прижимал большим пальцемтабак, вся средняя палуба ликовала; только одного я долго не мог постичь – разницу междупустой трубкой и трубкой набитой.Но больше всего я намучился с водкой; я не выносил запаха спиртного; напрасно япытался перебороть себя, прошло много недель, прежде чем мне это удалось. Как нистранно, к внутренней борьбе, которую я вел из-за водки, люди относились на редкостьсерьезно – серьезней, чем ко всему остальному. Даже теперь, вспоминая прошлое, я неразличаю отдельных лиц в моем тогдашнем окружении, помню только, что какой-то человекбеспрестанно подходил к моей клетке – один или с товарищами, – в самое разное время дняи ночи он становился возле клетки и давал мне наглядный урок. Я был непостижимымсуществом для него, и он пытался разгадать меня. Мой учитель медленно раскупоривалбутылку и бросал на меня внимательный взгляд – хотел удостовериться, что я понял его;признаюсь, я следил за ним, затаив дыхание, совершенно завороженный его действиями; ниодин учитель на всем земном шаре не имел такого старательного ученика; раскупоривбутылку, он подносил ее ко рту, а я, не отрываясь, следил за каждым его движением; тогдаон одобрительно кивал мне и прижимал горлышко бутылки к губам; в этот момент ячувствовал, что постепенно прозреваю, и с радостным визгом начинал судорожно чесатьсягде попало; мой обрадованный учитель, не отнимая бутылки ото рта, делал первый глоток; итут я, объятый нетерпением и в то же время полный отчаяния из-за того, что наука тактрудно дается, пачкал пол клетки, что опять-таки приносило моему учителю большоеудовлетворение; он далеко отводил руку с бутылкой, а потом одним молниеноснымдвижением снова подносил ее к губам и залпом выпивал водку, откинув голову назад; длянаглядности даже дальше, чем нужно. Измученный всем пережитым, я бессильно повисал напрутьях клетки, а он, закончив теоретическую часть курса, поглаживал себя по животу иухмылялся.Только после этого мы приступали к практическим занятиям. Но не слишком липереутомила меня теория? Да, слишком. Что делать, уж так мне было назначено судьбой. Ивсе же я старался изо всех сил. Схватив бутылку, протянутую мне учителем, я, дрожа,раскупоривал ее; удача придавала мне сил; я подымал бутылку – мою работу трудно былоотличить от работы самого учителя – подносил ее к губам и... с отвращением швырял прочь,с отвращением, хоть она и была пустая и от нее только несло водкой. Моя неудача огорчалаучителя и несказанно огорчала меня самого; не примиряло нас с ней даже то обстоятельство,что, отшвырнув бутылку, я никогда не забывал старательно погладить себя по животу иухмыльнуться.Так проходили наши занятия. К чести моего учителя должен сказать, что он несердился на меня; правда, иногда он тыкал в мою шерсть горящей трубкой и делал «то до техпор, пока шерсть не начинала тлеть как раз в том месте, где мне трудно было потушить ее;но он сам тушил огонь своей громадной доброй ручищей; мой учитель не сердился на меня;он понимал, что у нас с ним один враг – моя обезьянья натура и что наиболее тяжелая борьбавыпала на мою долю.Зато как мы оба радовались нашей победе! Это произошло в один прекрасный вечерпри большом стечении публики; по всей вероятности, было какое-то празднество: на палубеиграл граммофон, среди команды прогуливался офицер – и вдруг, в тот момент, когда никтоза мной не наблюдал, я схватил бутылку водки, которую по недосмотру оставили около моейклетки, и при нарастающем внимании зрителей откупорил ее точно по правилам, поднес корту и без колебаний, даже не поморщившись, осушил до дна, как самый заправскийпьянчуга; правда, глаза вылезли у меня из орбит, да и дыхание перехватило; потом яшвырнул пустую бутылку прочь, но не как отчаявшийся неудачник, а как мастер своего дела;и хотя я забыл погладить себя по животу, но зато, повинуясь неодолимому желанию,чувствуя, что у меня шумит в голове, громко и отчетливо крикнул «алло» – иными словами,заговорил членораздельно; благодаря этому кличу я сразу перескочил из своего прошлого всообщество людей; ответные возгласы зрителей: «Послушайте только, ведь он говорит!» –словно поцелуи, ласкали мое обливающееся потом тело.Повторяю, меня не прельщало подражать людям; я подражал им только потому, чтоискал выход, иных причин у меня не было. Первая победа дала мне не так уж много. Я сразуже потерял дар речи и обрел его снова лишь через много месяцев, а отвращение к спиртномупробудилось у меня с удвоенной силой. И все же передо мной тогда открылась прямаядорога – раз и навсегда.В Гамбурге, попав к моему первому дрессировщику, я вскоре понял, что для менясуществуют две возможности: зоологический сад или варьете. Я не колебался ни секунды. Ясказал себе так: «Надо приложить все силы, чтобы попасть в варьете, это единственныйвыход; зоологический сад – не что иное, как новая клетка. Попадешь в нее – и ты погиб».И тут, господа, я начал учиться. Эх, что и говорить, когда надо, хочешь не хочешь, априходится учиться. Мне необходимо было найти выход, и я учился как одержимый. Я недавал себе ни минуты покоя, я нещадно вытравлял из себя все, что мне мешало. Обезьянийдух вылетал из меня с такой силой, что мой первый дрессировщик чуть было сам непревратился в обезьяну; уроки пришлось прекратить, потому что его отправили в лечебницу.К счастью, он вскоре вернулся.Мне понадобилось много учителей, иногда я обучался у нескольких педагогов сразу. Акогда я уверовал в свои силы, когда мои успехи стали достоянием широкой гласности, а моеблистательное будущее окончательно определилось, я сам начал нанимать себе учителей; ярассаживал их по пяти комнатам, расположенным одна за другой, и учился одновременно увсех, без устали перебегая из одной комнаты в другую.Какие успехи я тогда делал! Свет знаний со всех сторон проникал в мойпробуждающийся мозг! Не хочу скрывать – я был счастлив. И в то же время утверждаю: нитогда, ни тем более теперь я не переоценивал своих достижений. Невиданной доселе вистории концентрацией воли я достиг уровня среднего европейца. Быть может, сам по себеэтот факт и не заслуживает особого внимания, однако для меня он значит многое: я вырвалсяиз клетки и обеспечил себе искомый выход, оказавшийся выходом в человеческое естество.Существует прекрасное выражение – «спрятаться в кусты»; именно так я и поступил,спрятался в кусты. Никакой иной возможности у меня не было, если учесть, что свободы я немог добиться.Бросая ретроспективный взгляд на пройденный путь и на ту цель, которую я себеставил, я не испытываю ни сожаления, ни радости. Вот я сижу, руки в карманах брюк, сижу,развалившись в качалке, и смотрю в окно; передо мной на столе бутылка вина. Если ко мнеявятся гости, я приму их подобающим образом. В прихожей сидит мой импресарио; когдамне надо что-нибудь сказать ему, я звоню; он приходит и выслушивает меня. Почти каждыйвечер я выступаю; мои сценические успехи столь велики, что они навряд ли могут ещевозрасти. Далеко за полночь, когда я возвращаюсь домой после банкетов, парадных приемовв Академии или веселых вечеринок, меня ожидает маленькая дрессированная обезьянка –шимпанзе, и я развлекаюсь с ней на обезьяний лад. Днем я не желаю ее видеть; в ее взглядесквозит безумие, так же как во взгляде всех дрессированных, сбитых с толку животных;никто, кроме меня, этого не замечает, но я этого не выношу.В общем и целом я достиг того, к чему стремился. Нельзя сказать, что игра не стоиласвеч. Оговариваюсь заранее, меня не интересует мнение людей; моя цель – широкаяинформация; я сообщаю факты и больше ничего; в этом отчете, уважаемые господаакадемики, я придерживаюсь одних лишь фактов.