Одиннадцать сыновей

  Всего у меня одиннадцать сыновей.Старший из себя невзрачен, однако это человек умный и дельный; и всеже я не оченьвысоко его ставлю, хоть и люблю не меньше, чем других детей. Его внутренний мир,по-моему, ограничен; он не глядит ни вправо, ни влево, ни вдаль; мысли его движутся покругу, я бы даже сказал, что они топчутся на месте.Второй красив, строен, хорошо сложен; глаз не отведешь, когда он фехтует. Да и умомне обижен, к тому же повидал свет; он много знает, и даже родная природа говорит емубольше, чем другим, кто никуда не выезжал. Впрочем, этим своим преимуществом он обязанне столько путешествиям, сколько присущей ему от рождения неповторимой черте, еехорошо знают те, кто пытается подражать его мастерским прыжкам в воду: несколько сальтона лету, и он ныряет уверенно и бесстрашно. У них же храбрости и пыла хватает лишь до конца трамплина; а там, вместо того чтобы прыгнуть, они вдруг садятся и виновато разводят

руками. Но, несмотря на все это (радоваться бы такому сыну), кое-что в нем меня беспокоит.Левый глаз у него чуть меньше правого и часто мигает; не бог весть какой недостаток, ондаже подчеркивает присущее моему мальчику выражение неукротимой удали, и те, комузнаком его неприступно замкнутый характер, вряд ли поставят ему в упрек его нервическиподмигивающий глаз. Только меня, отца, берет сомнение. Смущает же меня, конечно, нефизический недостаток, а угадываемая за ним душевная трещинка, какой-то яд, что бродит вего крови, какая-то неспособность выполнить свое жизненное назначение, очевидное одномумне. И в то же время эта черта особенно нас роднит: это наследственный в нашей семьенедостаток, проявившийся в нем с особенной силой.Третий сын тоже красив, но не радует меня его красота. Это красота певца: отчетливоочерченный рот; мечтательный взгляд; голова, которую хочется видеть на фоне драпировки;чересчур высокая грудь; легко взлетающие и слишком легко падающие руки; ноги, которыескорее выставляются напоказ, чем призваны служить опорой. Да и голосу не хватаетполнозвучности; он обманывает лишь на минуту, настораживая знатока, чтоб тут жесорваться и потухнуть. Другой, может быть, стал бы гордиться таким сыном, я жепредпочитаю держать его в тени; да и он не склонен привлекать к себе внимание, и непотому, что знает свои недостатки, а по невинности души. Нынешнее время не по нем;родившись в нашей семье, он словно чувствует себя членом и другой семьи, навекиутраченной, и потому часто впадает в уныние, и ничто не может его развеселить.Мой четвертый сын, пожалуй, самый общительный. Истинное дитя своего века, онкаждому понятен, он обеими ногами стоит на земле, и каждый рад обменяться с нимприветствием. Быть может, это общее расположение придает его существу какую-толегкость, его движениям – какую-то свободу, его мыслям – известную беззаботность. Иныеего замечания хочется вновь и вновь повторять – правда, лишь иные, обычно они отличаютсявсе той же чрезмерной легкостью Он напоминает прыгуна, который, плавно отделившись отземли, ласточкой рассекает воздух лишь для того, чтобы свалиться в пыль жалкимничтожеством. Эти мысли отравляют мою любовь к четвертому сыну.Мой пятый сын – славный и добрый малый; он обещал куда меньше, чем выполнил; онбыл так незначителен, что мы не замечали его присутствия; однако это не помешало емукое-чего добиться в жизни. Если б меня спросили, как это произошло, я затруднился быответить. Быть может, невинности легче проложить себе дорогу сквозь бури, бушующие вэтом мире, а уж в невинности ему не откажешь. Он, пожалуй, даже чересчур невинен.Душевно расположен ко всякому. Пожалуй, чересчур расположен. Признаться, я безудовольствия слушаю, когда мне его хвалят. Ведь ничего не стоит хвалить того, кто такзаслуживает похвалы, как мой сын.Мой шестой сын, по крайней мере на первый взгляд, самая глубокая натура из всехбратьев. Это меланхолик и вместе с тем болтун. С ним трудно столковаться: малейшеепоражение ввергает его в беспросветную грусть, но, одержав верх в споре, он уже не можетостановиться, как будто этим словоизвержением надеется закрепить свою победу. Но есть внем и какая-то самозабвенная пылкость; порой, раздираемый своими мыслями, он бродитсреди бела дня, будто в сонном забытьи. Он ничем не болен, напротив, завидного здоровья,но иногда шатается на ходу, особенно в сумерки, хотя и обходится без посторонней помощи.Быть может, это от чересчур быстрого роста, он не по годам высок. Красотой он неотличается, хотя многое в отдельности у него и красиво, например руки и ноги. А вот лоб нехорош: не только кожа, но и кость будто какая-то сморщенная.Седьмой сын, пожалуй, мне особенно близок. Люди не отдают ему должного: егосвоеобразное остроумие до них не доходит. Я не переоцениваю своего мальчика, я знаю, онзвезд с неба не хватает; кабы люди были грешны только тем, что не оценили по достоинствумоего сына, их не в чем было бы упрекнуть. И все же в моей семье этот сын занимаетособенное место; он соединяет в себе дух возмущения и уважения к традиции, причем и то и

другое, по крайней мере на мой взгляд, слито в нем в единое целое. Правда, он меньше всего знает, куда приложить это целое; не ему дано привести в движение колесо будущего; но в

этом его умонастроении есть что-то бодрящее, какая-то надежда и обещание; хотелось быдождаться от него детей, а от его детей – еще детей. К сожалению, он пока не думает оженитьбе. В какой-то понятной мне, но огорчительной самоудовлетворенности(составляющей великолепную антитезу к мнению окружающих) он вечно шатается один. Чтоему девушки? Он и без них не скучает.Самое большое мое горе – восьмой сын, хоть я и не вижу для этого серьезныхоснований. Он смотрит на меня как на чужого, тогда как я крепко, по-отцовски к немупривязан. Время многое сгладило, когда-то я не мог спокойно о нем думать. Он идет своейдорогой; от меня он окончательно отказался; и, уж, конечно, со своим чугунным черепом инебольшим телом атлета – только ноги у него в детстве были слабоваты, но и они, должнобыть, со временем окрепли, – он своего добьется. Часто являлось у меня желание вернутьего, спросить, как ему живется, и почему он так вооружен против отца, и что ему, всущности, нужно, но теперь он от меня так далеко и столько утекло воды – пусть уж всеостается по-старому. Говорят, он единственный из моих сыновей отпустил бороду. Притаком небольшом росте это вряд ли его красит.У моего девятого сына изысканная внешность и пресловутый томный взгляд, влекущийженщин. Своими нежными взорами он мог бы и меня зачаровать, когда бы я не знал, чтодостаточно мокрой губки, чтоб стереть этот неземной глянец. Но самое удивительное в моеммальчике то, что он меньше всего хочет кого-то обворожить. Он рад бы всю жизньпроваляться на диване, расточая свои взоры перед потолком, или, еще охотнее, покоя их подвеками. В этом излюбленном положении он говорит много и живо, сжато и выразительно, нотолько в известных пределах, стоит ему за них выйти (а это неизбежно при их узости), какречь его становится пустопорожней болтовней. Хочется остановить его нетерпеливымдвижением, но вряд ли эти сонные глаза способны заметить мой жест.Моего десятого сына считают неискренним. Я не стану ни целиком отвергать этомнение, ни полностью с ним соглашаться. Но поглядите, как он выступает с несвойственнойего возрасту торжественностью в наглухо застегнутом сюртуке и старой, но сверхтщательновычищенной черной шляпе, с неподвижной миной, выставив вперед подбородок и тяжелоопустив веки, а то еще и приложив два пальца к губам, – и вы непременно подумаете: вотзаконченный лицемер! Однако послушайте, как он говорит! Рассудительно, обдуманно, нетратя лишних слов; раздраженно пресекая все вопросы, в каком-то нерассуждающем,безоговорочном благоговении перед всем существующим – восторженном благоговении, откоторого напруживается шея и все тело устремляется ввысь. Немало людей, считающих себявеликими умниками, оттолкнула, по их признанию, внешность моего сына, но привлеклопотом его слово. Однако есть и такие судьи, которых не смущает его внешность, но именно вслове его они усматривают лицемерие. Я отец, и не мне решать, но не скрою, что последнеемнение для меня более убедительно.Мой одиннадцатый сын хрупкого сложения. Он у меня, пожалуй, самый слабенький, ноэто обманчивая слабость; временами он обнаруживает и твердость и решительность, однакои в такие минуты слабость остается его преобладающей чертой. Впрочем, это не постыднаяслабость, а то, что считается слабостью на этой нашей планете. Разве не слабость, например,готовность к взлету – тут и зыбкость, и неопределенность, и трепетный порыв. Нечтоподобное наблюдаю я и в моем мальчике. Эти черты, конечно, не радуют отца, ведь онинеизбежно ведут к разрушению семьи. Иногда он смотрит на меня, словно хочет сказать: «Яи тебя прихвачу, отец!» И я думаю: «Ты последний, кому бы я доверился». А он будто мнеотвечает взглядом: «Пусть хоть последний!»

Вот каковы они – мои одиннадцать сыновей.