Заботы главы семейства

  Одни говорят, что слово «одрадек» славянского корня и пытаются на основании этогообъяснить образование данного слова. Другие считают, что слово это немецкогопроисхождения, но испытало славянское влияние. Неуверенность обоих толкованийприводит, однако, к справедливому, пожалуй, заключению, что оба неверны, тем более чтони одно из них не открывает смысла этого слова.Конечно, никто не стал бы заниматься такими изысканиями, если бы действительно небыло на свете существа по имени Одрадек. На первый взгляд оно походит на плоскуюзвездообразную шпульку для пряжи, да и впрямь кажется, что оно обтянуто пряжей; правда,это всего лишь какие-то спутавшиеся и свалявшиеся обрывки разнородной и разномастнойпряжи. Но тут не только шпулька, тут из центра звезды выходит поперечная палочка, а кэтой палочке прикреплена под прямым углом еще одна. С помощью этой последней палочкина одной стороне и одного из лучей звезды на другой все это может стоять как на двух ногах.Напрашивается мысль, что это творение имело прежде какую-то целесообразнуюформу, а теперь просто сломалось. Но, кажется, это не так; во всяком случае, нет никакихпризнаков этого; нигде не видно ни отметин, ни изломов, которые бы указывали на что-топодобное; при всей кажущейся нелепости тут есть своего рода законченность. Подробнее,впрочем, об этом рассказать невозможно, поскольку Одрадек необычайно подвижен ипоймать его нельзя.Он пребывает попеременно на чердаке, на лестнице, в коридорах, в передней. Иногдаего месяцами не видно; тогда он, вероятно, переселяется в другие дома; но потом оннеукоснительно возвращается в наш дом. Порой, когда выходишь за дверь, а он как разприслонился внизу к перилам, хочется заговорить с ним. Конечно, ему не задаешь трудныхвопросов, с ним обращаешься – сама его крошечность подбивает на это – как с малымребенком. «Как тебя зовут?» – спрашиваешь его. «Одрадек», – говорит он. «А где же тыживешь?» – «Без определенного местожительства», – говорит он и смеется; но это такойсмех, который можно издать без легких. Он звучит примерно так, как шорох в упавшихлистьях. На этом беседа обычно кончается. Впрочем, даже такие ответы получишь не всегда;часто он долго безмолвствует, как деревяшка, каковую он, кажется, и представляет собой.Напрасно спрашиваю себя, что с ним будет. Разве он может умереть? Все, что умирает,имело прежде какую-то цель, производило какие-то действия и от этого износилось; обОдрадеке сказать этого нельзя. Значит, и под ноги моим детям и детям детей он еще будеткогда-нибудь скатываться с лестницы, волоча за собой нитку? Он ведь явно никому непричиняет вреда; но представить себе, что он меня еще и переживет, мне почти мучительно.