Шакалы и арабы

  Мы расположились на привал в оазисе. Спутники спали. Один араб, высокий и белый,прошел мимо меня; он задал корм верблюдам и пошел спать.Я упал спиной в траву; я хотел спать; я не мог уснуть; жалобный вой шакала вдали; яснова сел. И то, что было так далеко, оказалось вдруг близко. Толкотня шакалов вокруг меня;тусклым золотом вспыхивающие, потухающие глаза; гибкие тела, равномерно и юркодвижущиеся, как под плетью.Один подошел сзади, протиснулся под мою руку, тесно прижался ко мне, словнонуждаясь в моем тепле, затем встал передо мной, почти глаза в глаза:– Я – старейший шакал в этих местах. Я счастлив, что еще могу приветствовать тебяздесь. Я уже почти оставил надежду, ибо мы ждем тебя бесконечно долго: моя мать ждала, иее мать, и дальше все ее матери вплоть до матери всех шакалов. Поверь мне!– Это удивляет меня, – сказал я и забыл зажечь дрова, которые лежали наготове, чтобыотпугивать шакалов их дымом, – мне очень удивительно это слышать. Я лишь случайнопопал сюда с далекого севера и нахожусь в короткой поездке. Чего же вы хотите, шакалы?И, как бы поощренные этим, возможно, слишком приветливым обращением, ониплотнее сомкнули свой круг около меня; все дышали коротко и шипя.– Мы знаем, – начал старейший, – что ты с севера, на этом-то и строится наша надежда.Там есть разум, которого не найти здесь, среди арабов. Из этого холодного высокомериянельзя, понимаешь, высечь ни искры разума. Они убивают животных, чтобы пожирать их, амертвечиной они пренебрегают.– Не говори так громко, – сказал я, – поблизости спят арабы.– Ты действительно чужеземец, – сказал шакал, – а то бы ты знал, что никогда за всюмировую историю шакал не боялся араба. С чего нам бояться их? Разве это не достаточноенесчастье, что мы заброшены среди такого народа?– Возможно, возможно, – сказал я, – я не осмеливаюсь судить о вещах, которые такдалеки от меня; тут, кажется, очень старый спор; он, значит, наверно, в крови; значит, можетбыть, только кровью и кончится.– Ты очень умен, – сказал старый шакал; и все задышали еще быстрее; изо всей силылегких, хотя и стояли не шевелясь; горький запах, который порой можно было вынеститолько сжав зубы, струился из их открытых пастей, – ты очень умен; то, что ты говоришь,соответствует нашему старому учению. Мы у них отнимем, значит, их кровь, и споркончится.– О! – сказал я вспыльчивее, чем того хотел. – Они будут защищаться; они кучамиперестреляют вас из своих ружей.– Ты неверно понял нас, – сказал он, – по людскому обычаю, который, значит, и надальнем севере тот же. Мы же не будем их убивать. В Ниле не хватило бы воды, чтобы намотмыться. Мы же, стоит нам лишь увидеть их вживе, убегаем на более чистый воздух, впустыню, которая поэтому и есть наша родина.И все шакалы вокруг – а к ним тем временем прибежало издалека еще множество –опустили головы между передними ногами и стали скрести их лапами; казалось, им хотелосьскрыть свое отвращение, настолько страшное, что лучше бы мне высоким прыжкомвырваться из их круга.– Что же вы намерены делать? – спросил я и попытался встать; но встать я не мог; двамолодых зверя впились сзади зубами в мой пиджак и рубашку.– Они держат твой шлейф, – объясняющее и серьезно сказал старый шакал, – этопочесть.– Пусть они отпустят меня! – воскликнул я, обращаясь то к старому, то к молодым.– Они, конечно, отпустят, – сказал старый, – если ты этого требуешь. Но надо немногоподождать, ибо, по обычаю, они глубоко впились зубами и должны медленно разжиматьчелюсти. Тем временем выслушай нашу просьбу.– Ваше поведение сделало меня не очень восприимчивым к ней, – сказал я. 

– Не наказывай нас за нашу неловкость, – сказал он и впервые теперь призвал на

помощь жалобный тон своего природного голоса, – мы бедные звери; у нас есть только зубы;для всего, что мы хотим сделать, для хорошего и для плохого, в нашем распоряжении толькозубы.– Чего же ты хочешь? – спросил я, чуть смягчившись.– Господин! – воскликнул он, и все шакалы завыли; совсем отдаленно это походило накакую-то мелодию. – Господин, ты должен закончить спор, который разделяет мир надвое.Таким, как ты, описали наши старики того, кто это сделает. Нам нужен от арабов покой;воздух, которым можно дышать; очищенный горизонт, на котором бы их нигде не быловидно; чтобы не кричали ягнята, которых закалывает араб; пусть всякая живность издыхаетспокойно; чтобы мы без помех выпивали из нее все и очищали ее до костей. Чистоты мыхотим, чистоты, ничего больше. – И тут все заплакали, зарыдали. – Как в силах вы жить вэтом мире, ты, благородное сердце, вы, сладостные внутренности? Их белое – это грязь; ихчерное – это грязь; их борода – это ужас; при виде уголков их глаз тошнит; а стоит имподнять руку, как под мышкой разверзается ад. Поэтому, о господин, поэтому, о дорогойгосподин, при помощи своих всемогущих рук, при помощи своих всемогущих рук перережьим глотки этими ножницами.И, повинуясь движению его головы, подошел шакал, у которого на клыке виселималенькие, покрытые старой ржавчиной швейные ножницы.– Ну, наконец, ножницы, и на том довольно! – воскликнул вожак арабов нашегокаравана – он подкрался к нам против ветра и теперь замахивался своим огромным бичом.Животные стремглав разбежались, но в некотором отдалении остановились, тесносгрудившись, такой плотной и неподвижной толпой, что это походило на узкий плетень сблуждающими огоньками над ним.– Итак, господин, и этот спектакль ты видел и слышал, – сказал араб и засмеялсянастолько весело, насколько то позволяла сдержанность его племени.– Ты знаешь, значит, чего хотят эти животные? – спросил я.– Конечно, господин, – сказал он, – это же общеизвестно: пока существуют арабы, этиножницы странствуют по пустыне и будут странствовать с нами до конца дней. Каждомуевропейцу предлагают их для этого великого дела; каждый европеец – как раз тот, кто имкажется призванным. Нелепая надежда есть у этих животных; глупцы они, истинные глупцы.Поэтому мы любим их: это наши собаки; они лучше ваших. Смотри-ка, ночью околелверблюд, я велел принести его.Подошли четыре носильщика и бросили перед нами тяжелый труп. Как только он упал,шакалы подали голоса. Словно каждого неодолимо тянула веревка, они подбирались сзаминками, задевая брюхом землю. Они забыли об арабах, забыли о ненависти, ихзаворожило всеуничтожающее присутствие этого трупа, от которого шел сильный запах.Один уже вцепился в шею и с первого же укуса нашел артерию. Как маленький неистовыйнасос, который во что бы то ни стало, но втуне пытается погасить огромный пожар,дергалась и дрожала на своем месте каждая мышца его тела. И вот уже все горойгромоздились на трупе, занятые одной и той же работой.Тут вожак стал хлестать их вдоль и поперек пронизывающим бичом. Они поднялиголовы; в полуопьянении-полуобмороке; увидели стоявших перед ними арабов,почувствовали теперь бич мордами; отпрыгнули прочь и отбежали немного назад. Но кровьверблюда уже растеклась лужами, дымилась, тело было широко разорвано во многих местах.Они не могли устоять; они были опять здесь; вожак опять замахнулся бичом; я схватил его заруку.– Ты прав, господин, – сказал он, – оставим их за их занятием; да и пора трогаться. Ты

видел их. Удивительные животные, правда? И до чего они нас ненавидят!