Сцена 4. Утомительный вторник

Марк лениво зевнул и посмотрел на меня и Элла. Валентайн уже ставил чайник для утреннего кофе или чая, а Фуго смотрел десятый сон. К некоторому несчастью, пёс прогулки не любил, а правила в доме - уж тем более. Я надеялся, что этот рыжеватый комок не проснётся до того, как мы пойдём на уроки, иначе кое-кто опоздает.

После утренней рутины, я с Клиффордом и Валентайном пили чай, а Фишер собирал наши портфели. Дело в том, что Марк с пятого класса не привык завтракать, даже глотком воды с лимоном. Еда у него не усваивается, и тот ровно до окончания первого урока страдает бурей в желудке. Даже жалко его, хотя ему лучше знать. На часах полвосьмого, мы уже готовые, расчёсанные, пошли в школу на первую литературу. Мы никогда её не пропускали, кроме Элла. Он не понимает данный предмет и искренне пытается отлынивать, так что мне приходится подтягивать его. Я до сих пор в недоумении от того, что у нас два дня подряд первая литература. Поставили бы родной язык или же практикум, но нет, надо ж было именно её поставить!

По пути в школу, я остановился возле домика моей соседки, одной одинокой старушки, чтоб спросить о кличке кота. Марк пошёл со мной, а Элл и Вал побрели на первый урок, до которого оставалось около тридцати минут. Хозяйки не оказалось дома.

– Наверное, в больнице сейчас. Она же аллергик. Как и я. – фразу Марка прервало его чихание. – Я в окно посмотрю, она всегда миски котика возле него ставит.

Фишер полез на скамейку рядом со мной и просунул голову в открытую форточку. Мой друг хотел было воскликнуть, но ударился теменем об стенку и тихо ругнулся. Потирая место ушиба, он выдавил:

– Его зовут Гизмо. Как кота из игры про школьника в протезе.

– Да моя соседка крута. Или её внук?

– Мне кажется, они вместе.

У кого-то зазвонил телефон. Прозвучало гитарное соло, певучее, словно ритм жизни и затягивающее, как чёрная дыра.

– Мне звонят. Момент. – Марк нырнул в карман куртки и достал телефон. Я узнал мелодию: это саундтрек из игры какой-то, мелодия вроде «Всё кончается». Фишер когда-то учился на классической гитаре играть эту мелодию, но в итоге научился лишь ругаться на итальянском. Невероятный человек. Мне бы такую работоспособность. Это оказался Валентайн, который напоминал нам, что два наших Ещё-Пока-Что-Друга заждались и замёрзли.

* * *

Отсидев три урока, я побрёл на английский язык. К сожалению, я попал в группу, в которой ни Марка, ни Клиффорда, ни Кита. Я не унывал, ведь я всегда мог к ним спуститься на этаж ниже и поговорить. Подняв взгляд с пола на проходящих мимо учеников, я стал разглядывать их лица. Необычно для меня, но перемены к лучшему. Девушки пестрили огромными ресницами и вишнёвыми губами, или с персиковым оттенком, парни направляли свой ледяной взгляд вперёд, а пятиклассники спешили в новый кабинет. Я посмотрел на человека и ужаснулся.

Я не увидел его лица. Оно было будто всмятку разбито, а посередине, где должен быть нос, была дыра, затягивающая «лицо» внутрь себя. Он шёл, вместо его речи я слышал бурчание и бессвязные предложения. Что за дьявольщина? Мне стало не по себе от такого «боди-хоррора» и я упал в обморок.

Я проснулся в медкабинете. Для меня это нормальное явление, я тут постоянный клиент. Но от галлюцинаций я ещё не падал. Рядом сидели Марк, Элл и Вал. Между ними стояла обеспокоенная медсестра.

– Вербин, ты в порядке? Голова не кружится? – Спросила она, помогая сесть прямо на койку.

– Да, я в норме. Стакан воды поправит положение.

Марк сразу подал одноразовый стаканчик, который несмотря на большой бюджет школы, редкость. Я залпом выпил воду и выкинул мусор в отведённое место.

– Эдуард, ты не ушибся? Ты упал прямо перед лестничным пролётом, как раз когда Воскресенский проходил мимо, – Вал кивнул, – он сразу оттащил тебя и позвал меня с твоими друзьями.

– Ва... То есть, Август, а что ты делал на третьем этаже? – спросил я. Он же должен был быть на нижнем этаже. Может, со мной поговорить хотел? Я почувствовал небольшое давление в районе спины.

– Я нёс долги по химии. Ты так и не ответил медсестре, ты не разбил себе ничего?

– Ушибся немного, а так я в порядке. Не беспокойтесь, я выдержу оставшиеся пять уроков.

Медсестра кивнула, помогла встать. Элл подал мой портфель, на котором многие успели пройтись. Я отряхнул его и побрёл на английский.

* * *

На перемене, перед восьмым уроком, последним на сегодня, я сидел в столовой с друзьями. Я пил цикорий, Элл стащил порцию котлет с компотом, а Валентайн и Марк наслаждались чаем с лимоном. Клиффорд спросил меня:

–Сильвер, ты бы сказал, что впечатлительный стал. Ты вообще нормально себя чувствуешь?

– Д-да. Просто... не знаю. Полагаю, что переутомился, – неуверенно ответил я, отпивая цикорий. С каждым глотком он мне казался все хуже и хуже. Марк вступил в диалог:

– Си, тебе бы спать больше. А то позже всех нас лёг. Я до победного слышал, как ты ворочался.

– Ну прости. Я не виноват, что кое-кто любит спать, положив на другого ноги, – ответил я Фишеру и украдкой посмотрел на Валентайна, ссылаясь на него. Вал, почувствовав мой взгляд на себе, чуть не подавился чаем и лимоном, застрявшим у него в горле.

– Эй, ну уж извините. Я не виноват, что Сильвер во сне рассказывает стихи Блока и цитирует Маяковского. Как я должен был его заткнуть?! Ну, а может мне просто так удобно. Марк вообще мою кровать занял, жмот! – Возмущённо произнёс Кит, борясь с кашлем. Что за галиматья? Могли бы меня просто разбудить.

Я стукнул кулаком по столу, у Элла подлетела вилка, а Марк вскинул брови до потолка. Многие в столовой обернулись на нас, а я выкрикнул:

– Ну что все уставились?! Я вам не мраморный Давид Микеланджело, чтоб глазеть на меня!

Марк тихо засмеялся, в приступе сдавленного смеха носом отпил чай и стал лихорадочно кашлять. Выглядит жалко. Элл нервно доедал котлету, Фишер и Валентайн допивали чай, а я подавленно отнёс кружку с остатками цикория и удалился из столовой.

Последним уроком было обществознание. Обожаю его. У нас всего его любят, кроме Элла. Элл больше точные науки любит, я - социологию, Август историю и языки, а Марк без ума от литературы и биологии. Всех нас объединяет любовь к философии и трудам разных учёных, писателей и научных деятелей. Когда нибудь, мы достигнем своих целей.