часть 9

Коридоры. Бесконечные, узкие, с низкими потолками. Длинные, тёмные, тянущиеся своими конечностями в даль, уходя из обзора видимости. Стены были сложены из ржавого металла, и из каждого шва сочилась темнота – густая, липкая, живая. Она стекала вниз, собиралась в лужи на полу, и в этих лужах что-то шевелилось.

Я бежал, не зная, от кого или от чего, но ноги несли сами, выбивая дробь по гулкому железу. Сердце билось готовое проломить рёбра, лёгкие горели. Внутри разрасталась животная паника и чувство, что за мной следят – знают, что я "тут", и что меня здесь быть не должно. Это что-то наслаждалось, растягивая момент, смакуя нектаром на губах, повисшую смердящей тушей свиньи, тишину.

Коридор петлял, раздваивался, сворачивал под немыслимыми углами. Иногда в стенах появлялись проёмы, но стоило к ним приблизиться, как они схлопывались, оставляя после себя только гладкую, холодную поверхность, которая гудела высоким напряжением и пела кипятком.

В одно мгновение всё погрузилось во мрак. Он зашевелился, расправил плечи, пополз, как дым. А по ушам ударил вакуум. Ноги подкосились и тело рухнуло под одну из стен.  Я сидел, облокотившись на неё и чувствовал, как она шевелится, трогает меня за плечи и руки своими отростками, медленно путая в себя.

Этот мир был пуст. И этой пустотой давил, сжимал, создавая нечто новое, чему здесь самое место. Из углов стали проступать мрачные тени. Они сгущались, плясали на стенах и вокруг меня, формируя кольцо. Я не видел этого. Я знал. И это знание было точнее всего, с чем я когда-либо сталкивался.

Один за другим распахнулись глаза. Много. Десятки. Они проступали из металла, как капли пота, и все они смотрели на меня. Без злобы или интереса. Чёрные, но хорошо различимые на фоне темноты пространства. Вокруг них тьма клубилась языками, облизывая стены хвостами пыли. Они росли, приближаясь, не мигая бликами жизни. Лишь плыли по воздуху, стараясь добраться до меня быстрее, чем это сделает здравое сознание. Я даже не пытался выпутаться. Наблюдал за их плавными скачками и был готов к тому, что они со мной сделают.

___________

Темнота. Вокруг темнота. Я не понимал, открыл ли я глаза, или всё ещё нахожусь где-то "там". Сердце стучало в горле, сбивая дыхание. Лёгкие работали рывками – слишком быстро, слишком поверхностно. Я втянул воздух ртом, но тот застрял на полпути, не желая идти дальше. Голова раскалывалась. Язык во рту казался чужим, распухшим, тяжёлым, будто он часть чего-то более древнего, чем я. Он облизнул губы и я почувствовал металлический привкус.

Руками я нервно зашарил по сторонам – холодный пол под пальцами, стена за спиной. Где-то слева слабый свет пробивался из-под двери. Дверь. Своя дверь. Я узнал её по щели, по жёлтой полоске света из подъезда. Ключи валялись рядом – видимо выпали из ослабевших пальцев руки, когда я... Когда я что? Я не помнил. Сколько вообще я здесь просидел – минуту? час? ночь? – знания не было. Кусок воспоминаний, будто стёрли тряпкой, оставив лишь разводы.

Я знал, что должен был что-то помнить. Последний прошедший час. Ну же, вспоминай! Я вцепился пальцами в волосы, до боли сжав их в натяжении. Боль отрезвила, но память не вернула. Я зажмурился, пытаясь выцарапать из темноты хоть что-то, но там было только эхо: «Прости» голосом Иры. Последнее, что осталось. А дальше – провал. Я должен был помнить, как уходил от своей знакомой, как садился в машину, как ехал, как открывал эту чёртову дверь. Но ничего из этого не было. В голове зияла чёрная проплешина. Как будто кто-то взял и вырезал кусок плёнки ножницами.

Дыхание снова сбилось, пошло толчками. Я уткнулся лбом в колени и попытался сосчитать удары сердца. Раз. Два. Три. Четыре. Пальцы дрожали. Также, как и всё остальное тело. Холодный липкий пот покрывал спину, и футболка прилипла к коже, как вторая, чужая. Я хрипло выдохнул в пустоту, поднял голову и обвёл взглядом прихожую. Всё на месте. Обувница, куртка на крючке, зеркало напротив. В зеркале – я сам. Бледный, с дикими глазами, с волосами, прилипшими ко лбу.

— Скажи, что с нами происходит? — спросил я, обращаясь к отражению, устав от всего этого. Оно не ответило.

Я заставил себя встать. Ноги подкашивались. Опираясь рукой о стену, я прошёл в комнату, включил свет и сел на диван. Нащупав в кармане штанов телефон, я взял его в руку. Экран загорелся – панель уведомлений была пуста, а часы показывали начало седьмого. Открыл переписку с Ирой. Последнее сообщение от меня: «Хорошо. Только домой заскочу». Я отправил это вчера, перед тем, как ехать к ней. А дальше – тишина.

Я перешёл в контакты, отыскал там телефон знакомой и нажал на вызов. В трубке повисла тишина, которая длилась по ощущениям вечность. Гудок. Второй. Третий.

— Возьми трубку. — прошептал я, кусая кожу вокруг ногтя на большом пальце. Но гудки продолжились.

— Абонент не отвечает. Оставьте сообщение после звукового сигнала. — сказал бездушный голос. Я сбросил вызов и набрал снова. Ситуация повторилась с точностью до секунды.

Сердце забилось быстрее и я заставил себя дышать более ровно. Глубокий вдох. Выдох. Ещё раз. Ничего страшного. Телефон стоит на беззвучном. Она просто спит. Ты время видел, придурок? Я нервно усмехнулся. Но внутри уже разрасталось прилипшее к мыслям, холодное чувство, что всё это – неправильно. Что я потерял не просто кусок ночи, а нечто важное. И что теперь это что-то смотрит на меня откуда-то изнутри.

Я прикрыл веки и сунул руку в карман, нащупав в нём зажигалку. Металл приятно холодил пальцы. Вытащив, я покрутил её в руках. Она казалась тяжелее, чем должна быть.

— За что именно ты просила прощения? — сорвалось шепотом с потресканных губ. Вопрос растворился в тишине. На него некому было ответить – та, кому он был адресован, находилась не здесь.

В участок я приехал за пару десятков минут до смены. Лёха уже сидел за своим столом, пил кофе из огромной кружки и листал какие-то бумаги.

— Явка. — буркнул он, даже не поднимая головы. — Опоздал б хоть для приличая. — Я проигнорировал слова напарника, снял куртку и повесил её на крючок. — Говорю, опоздал б хоть. — Он театрально вздохнул. — Я бы тебя премии лишил. А так – просто подумаю. — Я негромко хмыкнул, не реагируя на шутку, и сел за свой стол. Голова всё ещё гудела, а перед глазами иногда мелькали тени. Я тёр виски, пытаясь сосредоточиться на бумагах, но строчки расплывались.

— Я тут подумал. — начал Лёха. — В смерти Ринатовых не задействованы посторонние лица. — Он вздохнул. — С чего так решил? — откладывая рапорт, поднял я взгляд. — Ну сам посуди. У них сын умер. Атмосфера в семье поменялась. Возможно постоянные скандалы были и дело к разводу шло. — Я слушал поникнув. — Ну и в один из такых ссор мужик не выдержал. Дело закрыто. — подытожил напарник, беря следующую бумагу. — А тот парень с жёлтыми глазами? — вставил я палку в колёса логики Семёныча. — А чё желтоглазый? — Старший поставил роспись-закорючку на листе. — Сосед евоношний. Услышал можит чё и пошёл узнавать. Поэтому и на камерах его нет – из дома то не выходил. — Я вздохнул, облокачиваясь лбом о ладонь. — Логика в твоих словах присутствует. — А то. У мея опыту та огого. Не то, шо ты сопля первомайская. — Он басисто засмеялся.

— А во сколько мать Андрея придёт? — вспомнил я. — К часам девяти. А после сразу к потоложке нашему. У него как раз заберёшь бумаги о времени и причине смерти. — Да-да. Знаю. Не стоит это повторять каждый раз. — протяжно выдохнул я, подпирая кулаком щёку.

День тянулся резиной. Допросы сменялись опознаниями, опознания – показаниями родственников. Одна женщина рыдала так, что у неё началась истерика, и пришлось вызывать скорую. Брат того мёртвого насильника, сидел с каменным лицом и повторял одно и то же: «Я ничего не знаю, я ничего не видел». Врал конечно. Доказывать обратное не было сил.

Я работал на автомате. Задавал вопросы, записывал ответы, заполнял протоколы. Слова втекали в одно ухо, вытекали из другого. Мысли были не здесь. Они всё ещё блуждали по тем коридорам, спотыкались о лужи с шевелящейся тьмой, прятались от глаз, которые смотрели из стен.

В перерывах я доставал телефон и смотрел на переписку с Ирой, которая никак не изменилась со вчерашнего дня. Я набрал её снова. Гудки прерывались фразой: «Абонент не отвечает... », после которой я сбрасывал и убирал телефон, а через четверть часа доставал снова.

Лёха косился на меня с ухмылкой, которую он даже не пытался скрыть, но молчал. Только на четвёртый раз тот не выдержал:

— Девушка?— А? — Я оторвался от экрана.— Говорю, девушка, чёли там у тебя? — Он хмыкнул в кружку с кофе. — Сидишь, как влюблённый телёнок.— Не твоя проблема. — ответил я, убирая телефон в ящик стола, задвигая его как можно дальше. — Ну-ну. — Лёха отвернулся к бумагам, но я видел, как он улыбается, делая глоток кофе.

После обеда я поехал в больницу, в которую вчера положили девочку, что сидела в шкафу.

Остановившись перед зданием, с недавно обновлённым фасадом, я с минуту посидел в машине, не решаясь выходить.

Больница встретила запахом хлорки, дезинфицирующих средств и новых бахил. Одев на входе одну на кроссовки я прошёл до стойки регистратуры.

— К вам вчера в отделение должна была поступить Мира Кайвина. — достав из кармана ксиву, и показывая, её через окошко, я продолжил. — Могу я узнать, в какой палате она лежит. — Женщина за стойкой устало уронила на меня взгляд, полный отвращения, и бросив: «Подождите. Сейчас подойдут.» куда-то ушла.

Я ждал минуту, две, пять и дольше. Нервы сдавали. Я не любил всю эту атмосферу больниц. Даже когда болел, не шёл на больничный, чтобы не ходить в эти злосчастное здания, в которых сохраняется запах халатности и смерти, который маскируют хлоркой. В этих местах время не течёт. Оно душит. Ползает своим хитином под кожей, а часы и секунды цепляются к ней, впиваются в плоть, буравя тело до костей. Не замечать бы всего этого, но не получается.

Я сел на корточки у стены и потёр глаза рукой, прикрыв веки. Затем поднял голову и стал проделывать дыру в автомате с кофе. Всегда отталкивала эта дрянь из пыли, праха и жуков.   Типо-быстро, типо-дёшево, типо-можно пить. После вчерашней чашки всё кофе казалось отвратительным.

— Здравствуйте. — обратилась ко мне молодая девушка, выдернув меня из темницы разума, где клокочущие мысли, подобно гарпиям, обрушились на мой искусанный мозг, не давая вернуться в реальность. — Это Вы ведь из полиции? — Я кивнул, поднимаясь на ноги. — Хорошо. Идёмте за мной.

По пути до нужной палаты, девушка рассказывала о состоянии девочки, о её травмах, о её, вероятно, на всегда нарушенной психике и прочем. Я слушал через слово, игнорируя медицинские термины.

— Мы положили её в отдельной палате. Это тут. — заметно нервничая, сказала девушка с прядью коротких волос, которая выбилась из-под шапочки.

Она пропускала меня вперёд, сама что-то смотря в карте пациентки. Я неспеша толкнул дверь, заходя во внутрь.

— Она со вчерашнего дня не приходила в себя. Всё время спит. Организм сильно истощён. В ближайшее время... — Я прервал её, увидев картину, от которой у меня внутри всё сжалось. Пустая койка у окна, простыни сбиты, одеяло валяется на полу, подушка заброшена в угл. Капельница сорвана, игла торчит из резиновой трубки, и из неё всё ещё капала на линолеум прозрачная жидкость.— А где девочка? — поворачиваясь на зашедшую следом медсестру, спросил я. Девушка, увлечённо рассматривающая бумаги, оторавалась от этого занятия и с ужасом оглядела палату. — Утром ещё здесь была. — на девушку накатывала паника. Голос дрожал. Она причитала что-то ещё, но я уже не слушал.

Я прошёл в палату, осмотрелся. Окно закрыто. Решётки целы. Дверь открывается только снаружи, ручка на ней с внутренней стороны, также, как и на окне, отсутствует. Заглянул под кровать – пусто. Тумба рядом хранила в себе лишь воздух.

— Ладно, — сказал я, хотя внутри ничего не было ладно. — собирайте не занятый персонал. Будем обыскивать больницу. — Медсестра закивала и опрометью выбежала из палаты не закрыв за собой дверь. Я остался стоять посреди пустой палаты, смотря на смятую простыню, и в голове стучало единственное слово: опять.

После долгих поисков мы вернулись к двери с цифрой 17 ни с чем. Никто не видел, как девочка покидала палату. Камеры ничего не зафиксировали. Мы обыскали все этажи, подсобки, подвал – и нигде её не было.

— Пишите заявление. Я пришлю людей для опроса и также свяжусь с кинологами. — устало выдавил я из себя и стал искать в папке необходимый бланк.

Опрос персонала ничего не дал, а собаки не брали след, будто девочки там вовсе не было. Они скулили, пятились из палаты и были похожи, скорее на испуганных грозой щенков, нежели на служебных псов, которые ещё ни разу не подводили.

В участок я вернулся ближе к вечеру. Лёха сидел на своём месте, допивал очередной кофе. И смотрел в лежащую перед ним раскрытую папку.

— Ну чё там? — спросил он, не поднимая головы.— Да херь какая-то. — ответил я, снимая куртку. — Почему? — старший что-то напечатал на клавиатуре и продолжил сидеть с глазами в листках. — Пропала она. — Я подошёл к своему столу и облокотился о его край. — Кто? — Он меня, будто не слушал, а контекст диалога утерял ещё в самом начале. — Лёх, не тупи. Девочка вчерашняя пропала. В палату зашли, а та пустая. — Мне удалось переключить внимание Семёныча на себя. Он поднял глаза и посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом. Предвосхищая последующие вопросы, я продолжил. — Собаки ничего не унюхали. А люди, все как один – ничего не знают, ничего не видели. — Я опустил голову, смотря на узор линолеума в царапинах от ножек стула. — Камеры, как можешь догадаться, тоже пустые. — К горлу поднялась в момент возникшая злость. Меня переполнял сгусток чего-то гнусного, противного. Он заволакивал собой мысли, забирал тело. Удерживать его внутри не было сил. — Да чё за хуйня то!? — Мат сам сорвались с губ и нога пнула стул из-за чего тот отъехал к стене. Эмоции били горным ключом изнутри. Хотелось вырваться из этого душного кабинета с пыльными стеллажами, не видеть обеспокоенного лица напарника, не слышать тихий гул работающих компьютеров и перестать чувствовать ответственность за всё то дерьмо, что произошло за последние сутки в этом городе.

Семеныч смотрел на меня округлёнными глазами, но молчал. Возможно понял из вчерашней ситуации, что лучше не лезть с расспросами. Совладав с собой, я вышел за дверь и позволил себе остановиться лишь на ступенях крыльца здания, в котором работал.

Я сглатывал густую слюну, смотря на асфальт. На улице шёл дождь. Не ливень – мелкая, нудная морось, от которой стены домов покрывались тёмными разводами, а люди проходили мимо с опущенными головами, пряча лица в воротники и шарфы. Через секунду я понял, что тело пробивает холодный ветер, покрывая его мурашками. Куртка осталась висеть на крючке у двери. А в ней – мой сигареты.

— Да сука. — процедил я сквозь зубы, смахивая ногой чей-то окурок со ступени.

Я достал телефон чтобы отвлечься и стал листать ленту новостей в телеграмме. В соседнем городе погибли люди, пропал кот, на кого-то напили. Заголовки пестрили тоской и равнодушием одновременно. Прочитанное не дало поводов испытывать какие-то чувства. Хотя ещё вчера меня бы это тронуло. Стало казаться, что я начинаю смотреть на вещи так, как на мир смотрят окна. И я не ощущал по этому поводу ничего, кроме принятия. Но разве мы не должны помогать друг другу с этим удушающим запахом смерти? Или всем плевать? Может и Лёха на счёт меня был прав?

Я вернулся за свой стол, сел на кресло и уставился в стену над картиной. Перед глазами стояла пустая койка и лицо той девочки. Её глаза – пустые, смотрящие сквозь.

Лёха откинулся на спинку стула, почесал щетину на подбородке и в глазах у него мелькнуло что-то странное – тень от воспоминания. Не удивление, не тревога. Скорее – эмоция, когда вдруг осознаёшь, как решать пример.

— Слушай, — сказал он медленно. — а ведь было такое. — Я замер, ловя слова. — Я ищё тогда в МЧС работал. С лет десять назад. Вызов на взрыв бытового газа. Разбирали завалы, нашли девчонку в эписентре под обломками. — он замолчал, уставившись в окно. За стеклом были видны лишь огни домов спального района.— И что? — поторопил я.— А то, что живая. Практически невредимая. Пара царапин, синяки – да увё на этом. Мы там полдня этот могильник разгребали, а она – как новенькая. — А дальше? — подгонял я, чувствуя, как в груди шевелится нечто холодное. Семёныч дёрнул плечами. — В больницу её отвезли. Но она не долго там побыла. Сбежала через пару дней. Ни следа, ни пирога. — Он усмехнулся, возвращаясь к работе. — Как её звали не помнишь? — Лёха наморщил лоб, потер переносицу и после долгого молчания покачал головой. — Не. Не помню. Давно, Кирюх, эт было. — Старший зажевал губу, вчитываясь в документ. — А дело заводили? — А как же. В архивах небось где-то валяется. — Коллега пожал плечами, сосредоточив внимание на бумагах. — Знашь, Кирюх, — после приличной паузы в диалоге, продолжил он. — я много дерьма тут повидал за время службы. Но дети. — Его взгляд стал более осмысленным. — К горю посе них не привыкнешь. — задумчиво протянул Лёха. — У тебя своих нет? — резко поменявшись в настроении, наивно спросил напарник, склонив голову себе на плечо и глядя на меня. Тело бросило в озноб от этой фразы. Лоб обдало жаром, а пальцы неприятно кольнуло. Я промолчал, сделав вид, что занят работой, и старший, возможно поняв, что ляпнул не то, отвёл взгляд. Напряжение, повисшее в воздухе было почти осязаемо.

Семёныч зевнул, опустил взгляд на дно пустой кружки и встал, беря её в руки, с протяжным «эх».— Если детали вспомнишь, можешь сказать? — догнал я его вопросом, когда тот уже собрался выходить из кабинета. — А? Да. Если вспомню. — улыбнулся он. Дверь скрипнула, оставив щель, и по коридору стали раздаваться тяжёлые шаги.

Я кивнул, смотря в стол, а внутри уже разрасталось какое-то знакомое, плотное чувство неправильности.

Вдруг, где-то на границе самого сознания что-то щёлкнуло. Диктофон! Я выдвинул ящик стола, взял его в руку и положил перед собой, воткнув наушники в уши. Нажал кнопку «play» и пошёл звук. Голоса. Мои вопросы и чужие ответы, чуть приглушённые тканью кармана, шуршания. Всё так, как я запомнил.

Я перемотал примерно на момент, где попрощался с тем стариком. Раздался щелчок дверного замка и короткие шаги по лестничной клетке. Где-то на этом моменте я осел от боли и в наушниках стало слышно тяжёлое дыхание.

«Кирюх, ты там скоро? Мы закончили уже.» — прозвучал немного далёкий голос напарника, а за ним – звук падения тела на пол из положения сидя.

Я уже был готов выключить запись, но её перебили помехи. Шипение стало переходить в нечто похожее на бормотание. Я прибавил громкость и вслушался в шум, который разрезал чей-то хрип. Тяжёлый, гортанный, сухой. Затем всё стихло. А спустя паузу – повторилось вновь. И сквозь всю эту какофонию звуков пробился голос. Он был тихий. Натуженный. Будто его выдавливали из последних сил из пересохшего рта. Будто каждый звук царапал горло наждачкой, а язык впивался в лезвия.

— Истина... — процедил голос и повисла пауза. Я перестал дышать, вслушиваясь в запись. — ...погребена под прахом сим. — слова растворились в тишине, а за ними последовало моё имя басом начальника, и следом – быстро приближающиеся шаги по лестнице.

Я отдёрнул руку, лежащую рядом с диктофоном, будто он обжёг пальцы. Сердце заколотилось в ушах, что заглушало всё вокруг, а в висках запульсировала кровь, готовая проломить череп.

В этот момент в кабинет вернулся коллега. Дверь ударилась о стену, заставив меня вздрогнуть всем телом, как от удара током.

— Лёх, — позвал я. Голос сорвался, превратившись в хрип. — иди сюда. — Он кивнул мне вопросительно, подошёл к столу и встал рядом. От него пахло табаком и дешёвым кофе. Так обычно. Так знакомо. Но сейчас этот запах казался чужим, словно я слышал его впервые.

— Слушай. — Я выдернул наушники. Провод жалобно скрипнул в сведённых судорогой пальцах. Отмотал запись чуть назад и нажал кнопку воспроизведения.

Запись пошла. Из динамика диктофона полилось шипение. Хрипы. А потом – тот же голос и те же слова, которые окатили моё тело волной мурашек. Меня затрясло. Мелко, противно, неконтролируемо. Челюсть задрожала, зубы клацнули.

— Ну и чё? — Лёха пожал плечами, отпивая кофе из кружки, морщась от горького вкуса. Я поднял на него голову, и видно, взгляд у меня был дикий – он даже чуть отшатнулся.— Ты разве не слышал? — Ну шипит чёто. — Он причмокнул губами. — И? — Я перевёл взгляд на диктофон. Пальцы дрожали, а в горле пересохло так, что сглотнуть не получалось. — Ты больше ничего не услышал? — спросил я тихо. Очень тихо. Потому что голос мог сорваться на обречённый крик. Лёха помотал головой, смотря в кружку, будто там мог находиться ответ. — А чё я должен был услышать? — бросил он и вернулся за свой стол. Кресло протяжно скрипнуло под его весом.— Там голос. — буркнул я, но сам уже не был уверен, что говорю вслух, витая в собственных мыслях.— Говори погромче. — донеслось из-за монитора. — Не слышу. — Я посмотрел на тучную фигуру в кресле.— Ты голоса не слышал? 

Лёха глянул на меня, по-доброму нахмурив брови. Взгляд у него был усталый, но тёплый. Почти отеческий.

— Не було там никакого голоса. Шум один да и толька. — Он помолчал, покрутил кружку в руках. — Переработал ты, Кирюх. Езжай-ка домой. — Лёха кивнул, поджимая губы. — Выспаться тебе надо.

Я опустил голову в стол и ещё долго сидел, глядя на записывающее голос устройство. Потом сунул его обратно в ящик и взял в руки телефон. Переписка с Ирой никак не изменилась. Набрал её снова. Гудок. Второй. «Абонент не отвечает...». Я сбросил вызов. Положил телефон на стол.

— Куда ж ты делась-то? — выдохнул я в пустоту воздух в форме слов, откидываясь на спинку кресла. Глаза уставились в стену. На ней – всё та же картина. Ручей, берёзы, валуны. Спокойствие, которое для меня давно утеряно.

Я смотрел на неё и видел лишь пятна. В ушах всё ещё звучал тот голос: чужой, страдальческий шепот, который слышал только я.

За окном давно стемнело. Лёха собирался домой, гремел ключами, что-то говорил про жену и ужин. Я не слушал. Посидел так ещё минуту, взял рюкзак, надел куртку, погасил в кабинете свет и вышел в след за коллегой.

Вечер встретил холодом и пустыми улицами. Серые тучи напоминали бескрайние рваные одеяла, которые накрывали город. Они давали на него, на дома, на редких прохожих.

Я попрощался с напарником, дошёл до машины и сел за руль. В кармане лежала зажигалка. Я достал её, покрутил в пальцах. Корпус блестел в свете фонарей, ощущаясь слишком тёплым для куска металла, который только достали из кармана. Я сжал её в кулаке и завёл машину. А где-то внутри, на самой границе слышимости, там, где только что звучал голос из диктофона, мне показалось, что кто-то вздохнул.

Я не понял, как доехал до дома. Словно вышел из дрёмы, когда перед глазами показалась знакомая панелька. Так же сонно дошёл до подъезда, поднялся до этажа, шагнул в квартиру. Дома пахло залежавшимися вещами, пылью и чем-то тяжёлым.

Переодевшись, я зашёл на кухню. Там царил всё тот же беспорядок, который я оставил несколькими днями ранее. Грязная посуда, крошки на столе, засохшие капли молока, похожие на маленькие кусочки стекла. Игнорируя усталость, я составил тарелки с кружками в раковину, протёр столы. А взявшись за губку, услышал стук. Лёгкий, робкий. Боящийся потревожить.

Я вышел в коридор, прислушиваясь. Тишина давала на уши. Показалось. Когда я повернулся, чтобы вернуться на кухню – стук повторился.

— Кто? — спросил я равнодушно. Твёрдо. Голос в прихожей прозвучал глухо, как из-под ваты. И в этот момент под рёбрами будто что-то зашевелилось. Я не успел до конца осознать, что это было. Не боль. Не спазм. Просто – движение. Как если бы, там, внутри, кто-то повернулся на другой бок, услышав знакомое. Утренняя тревога вновь начала овладевать мной. И последние метры до двери я прошёл медленно. Осторожно. В подъезде молчали.

Накинув цепочку, я приоткрыл дверь и тревога, сжимавшая грудную клетку последние сутки, сменилась непониманием. Ведь на пороге стояла Ира. В руке, как на плети – сжатая початая бутылка. Светлое стекло, дешёвая этикетка.

— Ир? — Я смотрел на неё, не веря в происходящее. — К-как... ты... — Она не дала договорить.— Можно я у тебя тут побуду? — Голос дрожал, ломался, рассыпался на осколки. — Сегодня не хочется быть одной. — В глазах заблестело. Слёзы стояли угрожающе близко, что, казалось, дотронься – захлебнётся. — Никогда... — выдохнула она. — Никогда не хочется быть одной. — Её свободная рука сжимала рукав пальто. Местами выгоревшего, старого, слишком лёгкого для такой погоды.

— А... — Она сглотнула. Я видел, как трудно ей это даётся. — А дома так тихо. Шумят лишь голоса. Они... — Рыжая часто заморгала, пытаясь сдержать то, что уже рвалось наружу. — Они не замолкают. Говорят, говорят, говорят и говорят. Б-без остановки. Не затыкаясь, даже на секунду. И их так много... — Слова дали волю солёной воде и те хлынули. Она отвернулась, уткнувшись лицом в сгиб локтя, чтобы я не видел. Плечи мелко вздрагивали. — Прости... — донеслось сквозь всхлипы. — Это, наверно, я зря. — Она замерла на секунду, пытаясь улыбнуться. Потом развернулась и устремилась к лестнице.

Я в спешке закрыл дверь, снял цепочку и шагнул за порог. Она уже спускалась. Сгорбленная, маленькая, чужая в этом сером подъезде. Я догнал на ступенях и схватил за руку. Она была холодная. Ледяная. Будто она час простояла на морозе, а не минуту у двери.

— Не уходи. — Я сам не ожидал этих слов. Они вылетели раньше, чем я успел подумать. — Можешь остаться.

Она повернулась. По её лицу текли ручьями слёзы, заливая щёки, подбородок, шею. Глаза красные, веки опухшие. Губы дрожали, и она кусала их, пытаясь успокоиться. Но не получалось. Девушка закрылась рукой. Зарыдала громче.

Я не стал спрашивать. Не спросил, что случилось. Не спросил, как она узнала мой адрес. Не спросил причину её слёз. Потому что по её состоянию было видно: вопросов она не выдержит.

Я забрал у неё бутылку. Взял руку чуть крепче и завёл в квартиру. Постелил ей на диване в зале. Достал второе одеяло, взбил подушку. Уложил. Она не сопротивлялась. Просто легла, свернулась калачиком и закрыла глаза. Слёзы всё ещё катились по лицу, но она уже не всхлипывала. Только дышала – часто, поверхностно, как после долгого бега.

Я сел рядом на простыню. Смотрел в стену и слушал её дыхание. Мне не нужны были причины. Не нужна была информация. Я не на работе. Она пришла ко мне. Значит, больше не к кому. Значит, ей нужно было просто чьё-то присутствие. Чтобы кто-то был рядом. Не спрашивал. Не лез. Не пытался спасать. А просто был.

Вскоре её дыхание выровнялось, стало глубоким и спокойным. Я продолжил сидеть, смотря в темноту за окном. В груди, под рёбрами, всё ещё было то странное ощущение. Будто кто-то внутри меня затаился и слушает вместе со мной.

Я перевёл взгляд на девушку. Её правая рука свисала с дивана. В полумраке её шрам казался почти чёрным. Я смотрел на него заворожённый его странной притягательностью. Бугристый, уродливый. Он тянулся от запястья вверх, прячась под рукавом. А кожа на этом месте выглядела тонкой, как пергамент, и я, сам того не осознавая, протянул руку, касаясь подушечкой пальца этой неровности. Мысли вновь принесли мне голос из диктофона. «Истина погребена под прахом сим» — настойчиво стучало в висках. О чём это? Кому он принадлежит? И почему, когда я смотрю на её руку, мне кажется, что ответ где-то там? Под этой кожей. В этих буграх. В том, что Ира недоговаривает.