часть 10

Она пропала недели, а может и месяцы назад. Никто не мог сказать точно – дни смешались, превратившись в один сплошной комок тревоги и бессонницы. По городам: на столбах, остановках, дверях подъездов и стенах социальных сетей были развешаны ориентировки, с которых на мимоидущих смотрела маленькая девочка с ямочками на щеках и слишком серьёзными для семилетки глазами. Фотография была старая. На девочке была надета школьная форма, а волосы украшал белый бант. Текст гласил: «Пропала девушка. Возраст: 17 лет».

Одни шептались: «Похитили», «Маньяк». Другие уверяли: «Сбежала сама. Подросток. Такая молодёжь». Полиция отрабатывала версии, но ни одна не приближалась к истине. Волонтёры прочёсывали пустыри, кинологи дважды обходили лесополосу. В соцсетях пост с её лицом набирал тысячи репостов, потом сотни, потом его засыпали новые повести, новые лица, новые новости. Листовки размывались дождём, чернила плыли, уголки бумаги загибались и рвались, некоторые из них срывали люди. Вскоре девочка на фотографии стала смотреть на мир сквозь мутные разводы. Поверх выцветшей и размокшей бумаги клеили актуальную рекламу. И спустя время громкое дело забылось. Отошло в сторону в мире вечной рутины. __________

Она не вела счёт, сколько дней прошло с того времени. Никогда не считала годы. Сначала потому, что не хотела помнить. Потом – потому что счёт потерял всякий смысл. Она хотела исчезнуть в моменте. Может, она бы и одумалась, поживя чуть дольше. А может и нет. Так ли это важно? Может, в её дальнейшей жизни случился бы такой же момент, в который она опять захотела бы умереть? Ради чего тогда продолжать? Неужели интересно, что будет дальше? Раз за разом давать себе шанс на нахождение новой причины жить. И так же раз за разом разочаровываться, вспоминая то перепутье, на котором было всё относительно неплохо. Ничего интересного нет и не будет. Это самообман. Или, быть может, страх смерти. А может, она знала, что чтобы она с собой ни сделала – её вытащат на моменте, когда она уже будет лететь в яму, из которой, как всем кажется, нет выхода.

Её жизнь представляла собой бесконечный поток ртов, в которые она смотрит целыми днями. Затуманенный мозг. Никакой страсти, никаких надежд, никакой настоящей цели. Каждый прожитый день был лишним, каждый рассвет встречался с глухим отчаянием и злостью на то, что снова приходится открывать глаза. Она медленно растворялась в городах, лицах, вокзалах, ночлежках «где придётся» и случайных заработках.

Но хуже всего было не тело. Хуже всего было то, как она общалась с людьми, которых встречала на этом пути. Стоило кому-то заговорить с ней, и она мгновенно превращалась в ту, кого ненавидела больше всего на свете: неизменная добрая улыбка, светящийся взгляд, мягкий, почти ласковый голос, который сам собой становился ниже и томнее, когда рядом оказывался мужчина. Она ловила себя на том, что заискивает, что смеётся чужим плоским шуткам, что касается собеседника "случайно", что впускает в свой взгляд ту самую искру, которую от неё ждут. Лесть лилась с её губ так же естественно, как слюна перед рвотой. Девушка нахваливала, поддакивала, кокетничала, готова была рассыпаться в комплиментах даже перед тем, кто вызывал у неё лишь глухое омерзение. И чем больше она чувствовала, как её собственная плоть содрогается от этих приторных интонаций, тем слаще и доступнее становилась её улыбка. 

Наложить на себя руки хотелось как минимум из-за этой вечной актёрской игры, которую все принимали за чистую монету. Но отвратительнее всего было то, что она играла не просто хорошо – она играла с наслаждением, будто её тело само знало, как прогибаться, чтобы выжить. Поначалу было трудно, но с годами – улыбка, больше похожая на чёрный шум когда-то вечно работающей радиостанции, стежок за стежком стала пришитой к её лицу. И теперь, когда кто-то заговаривал с ней, она чувствовала, как эти швы натягиваются, как мышцы сами складываются в привычную маску, а внутри всё сжимается в тугой, липкий ком. Ей претит она сама, её притворство, каждый прогиб её тела, который она совершала и каждый звук, что выходили из её горла снова и снова.

Тело помнило всё. Болело, ныло. Когда она на секунду возвращалась назад, видела прошлое в кошмарах или когда нос улавливал знакомый шлейф одеколона. Голова никогда не давала ей отдохнуть – даже секунды, чтобы расслабиться. Вечно в сомнениях, вечно в раздумьях, вечно боится и отчего-то бежит. Стоило ей замереть, как внутри включалась сирена, кричащая о неминуемой опасности, которая сейчас настигнет. Даже если вокруг была пустая комната и запертая дверь. Остановка казалась ей чем-то вроде смерти: стоит прекратить движение, и что-то неумолимое схватит за плечи, заставит обернуться, заглянуть внутрь. Она привыкла к этому бегству. Как и привыкла к тому, что внутри неё что-то вечно подгоняет и словно дышит в такт её дыханию. Это «что-то» не было голосом. Не было даже мыслью. Скорее – тенью на периферии сознания. 

Иногда, просыпаясь среди ночи от очередного кошмара, она чувствовала, что не одна в собственной голове. Кто-то смотрел её глазами, дышал её лёгкими, слушал её ушами. Не мешал. Просто был. Как сосед по камере, который молчит месяцами, но ты знаешь – он здесь. В первые годы девушка ждала, что нечто внутри неё подаст свой голос. Боялась этого больше, чем прежней жизни. Готовилась. Но оно молчало. Только иногда, в самые тёмные минуты, когда она была готова сдаться, когда хотелось лечь и не вставать, внутри появлялось странное тепло, которое не позволяло той опуститься на дно, но и не позволяло вынырнуть – только давало силы, чтобы двигаться, только не останавливаться, только убегать вперёд, даже если там впереди ничего не отличалось от того, что осталось позади. 

Она возвращалась с очередной подработки – тяжёлой, бесконечной, давно утратившей всякий смысл. Она не помнила, откуда именно идёт. За эти прожитые годы она перепробовала массу не самых приятных, а главное – законных способов заработать деньги, словно проверяя, насколько низко можно опуститься, оставаясь в рамках разрешённого. Перебивалась то в одной шаурмичной, то в другой, мыла полы, таскала ящики, работала по-чёрному в сомнительных забегаловках, где её нередко бросали с зарплатой. А где платили – получала копейки и почти всё заработанное откладывала на случай нового переезда. Ей давно надоело играть в беглых мальчишек, но другого варианта у неё просто не было. И самое страшное – она уже и не искала. Не потому, что смирилась, а потому, что где-то глубоко внутри привыкла считать себя пригодной только для такой жизни: для грязных рук, для унизительного «приходи завтра», для работы, о которой не говорят вслух.

Каждая новая подработка оказывалась всё страннее и всё больше походила на тупик, но она послушно входила в него снова и снова, потому что разучилась верить, что жизнь может состоять из чего-то другого. И теперь, бредя домой, она чувствовала не столько усталость, сколько тошнотворную лёгкость, будто её тело уже не принадлежало ей: сознание отделилось от плоти, став лишь глазами без собственной воли. Оно давно стало частью этой бесконечной вереницы кухонь, складов и чужих голосов, которые платили копейки за право её использовать. 

Ноги пропустили привычный поворот и послушно, на автоматизме пошли дальше, словно зная, куда именно необходимо идти. Она наблюдала со стороны за равнодушными витринами, за собственным силуэтом, что отражался в них, падал тенью на асфальт под ногами, в момент, ставший чужим. Желания блуждать по улицам не было. Так же, как и сил вмешиваться в происходящее. Тело шло, движимое даже не волей, а той смутной, почти животной необходимостью увидеть или ощутить хоть что-нибудь, кроме въевшейся в кости, вечной, всепоглощающей тоски.

Перед глазами выросла стена, каких в городе сотни: старая, серая, заросшая у основания сорняком и бутылками от алкоголя. Девушка остановилась, и её взгляд скользнул по трещинам, которые разрастались по её периметру – сквозь них выглядывали оголённые кирпичи, а почти всю поверхность покрывали чёрные, явно написанные в спешке слова. Они выглядели своеобразной мантрой, заклинанием, будто тот, кто выводил их, не просто оставил надпись, а пытался запечатлеть в этом городе часть себя. 

Глаза заворожённо бегали по строкам, а слова ложились под кожу, туда, где последние годы было пусто. Девушка не знала этого стихотворения. Не знала автора. Не знала того, кто его здесь оставил. Но каждая строчка была о ней. О том, как мир смотрит, не отводя глаз, как тишина давит, как каждый день одинаков, как хочется вырваться – но некуда. Она невольно задержала дыхание, и вечно понурое лицо распахнуло веки, делая глаза почти круглыми. Ей виделось, что эти строки повторяли ритм её собственной усталости, и если читать их беззвучно, повторяя слова по кругу, то серая стена перестанет быть просто стеной и превратится в зеркало.

В горле пересохло, а на коже проступили мурашки. Пальцы сами потянулись к холодной, влажной от вечерней сырости поверхности стены, провели по выступающим кирпичам и задержались на чёрных, пляшущих буквах. Губы шептали беззвучно, и девушка не могла остановиться, перечитывая одни и те же строфы по несколько раз, будто пыталась надышаться чужим голосом, который вдруг оказался её собственным. В груди всё сжалось, готовое выплеснуться, но слёз не было – только сухой, болезненный спазм в горле и почти отсутствующее дыхание. Она смотрела на исписанную стену, читала сложенные в рифму предложения и впервые за долгое время её стало переполнять чувство, что она не одна в своём горе – что её понимают. Понимают через эти анонимно оставленные, казалось, для неё одной – той, у кого сил не осталось совсем, слова. 

Прочитав последнее предложение, девушка замерла. Кто-то назвал «это» по имени, не побоялся оставить зарубку на память, как доказательство, что «научиться» возможно. Внутри, глубоко под рёбрами, шевельнулось что-то, что она уже не помнила на ощупь. Не надежда. Скорее, слабый, почти невесомый толчок – что-то заледеневшее треснуло от резкого перемещения в горячую среду. Не оттаяло, как пишут лирики, а лишь дало знать, что оно не развеялось в странном быту за эти годы. 

Руки сами потянулись к карману, достав телефон. Он был холодный, скользкий, и казался слишком тяжёлым для своего размера. Пальцы включили камеру и нажали кнопку. Снимок вышел мутным: уже стемнело, а свет от ближайшего фонарного столба не доставал до этого участка города – он, нарочно игнорируя эту стену, оставил её в тени. Второе фото, третье, пятое. Всё выходило чёрным пятном. Пальцы дрожали, и она не понимала: от холода или от того, что внутри всё ещё билось это странное, чужое ощущение. Она сделала шаг ближе, почти коснулась стены плечом, навела резкость, включила вспышку и белый, резкий свет выхватил из темноты чёрные буквы, заставив их на секунду засветиться. Фотографии получились ужасными: блики, падающие тени, неровный угол. Но строки удалось запечатлеть читаемыми.

Девушка развернулась и пошла в сторону дома, где её ждало очередное временное спальное место. Телефон не отпускала всю дорогу – так и сжимала его в кармане, чувствуя, как корпус постепенно перенимает на себя тепло ладони. Её губы сами собой, не останавливаясь, шептали последнее четверостишие заевшим звуком. Как человек, лишённый мыслей, как несущие лишь смерть муравьиные круги. Это напоминало молитву, ставшее осмысленным заклинание – как единственное, что не давало той провалиться обратно в ту привычную, мокрую пустоту. Собственные шаги звучали глухо. Город молчал и девушка была почти уверена, что у неё не будет возможности увидеть это стихотворение снова. 

Лёжа на кровати, в свете фар редко проезжающих машин за окном, она смотрела в потолок и слушала как под обоями копошатся тараканы. Проваливаясь в сон, ей где-то на задворках сознания казалось, что в скором времени ей выпадет призрачный шанс всё изменить. 

Вместо зияющей чёрными дырами мёртвой сепии, которая заполняла собой все её сны,  она видела стену. Всё та же: серая, ровная, поросшая крапивой. Только трещин на ней было в разы меньше, а буквы выглядели свежими, без налипшей пыли. Краска ещё не успела высохнуть и те блестели, словно поверхность стены хвасталась новоприобретённой надписью. Всю девушку охватывало чистое тепло, которое разливалось по груди. Хотелось рассмеяться, кричать от радости и танцевать от восторга. Но она была лишь наблюдателем. Кто-то, чьими глазами она смотрела, повернул голову, опустив взгляд вниз. Там стоял мальчик. Короткие тёмные волосы, как у оленёнка большие, голубые глаза и уж очень вдумчивый вид. Он был одет в кофту с капюшоном, на котором красовались круглые небольшие ушки, в крытые ботиночки на липучках и в джинсовый комбинезон с карманом на груди, из которого на мир выглядывал мягкий игрушечный котёнок. 

Голоса между ними разносились бочкой, будто говорили под водой. Слова тонули, не долетая, превращаясь в бессмысленный гул. А после по переулку разлился смех. Звонкий, заливистый, живой и такой чистый, что, казалось, сами стены стали светлее. Он заполнял собой каждую трещину, забирался под козырьки подъездов и отражался от мокрых после дождя кирпичей. С каждой секундой смех становился всё ближе, отчётливее, и в нём не было ни капли притворства – только та самая беспечная радость, на которую способны лишь дети, когда мир ещё не успел их разочаровать. Этот смех бил в солнечное сплетение. И от этого становилось тоскливо, потому что внутри девушки давно не осталось ничего подобного. Ни звона. Ни лёгкости. Только тишина, в которой она так долго пытается расслышать хоть что-то, что напоминало бы жизнь. 

В один из серых, безымянных, не отличающихся ничем особенным, стёршихся из памяти дней – в самый дальний, тихий и укромный, покрывшийся пылью уголок её сознания, где редко бывает свет, и докуда не доходят тревоги, где дремлют забытые впечатления, бесшумно, неуверенной поступью прокралась странная мысль. Она замерла в голове повзрослевшей девочки с ориентировок, когда та шла по чужому городу, в который приехала накануне. Она старалась не замечать её, заглушать дешёвым алкоголем, случайными связями, работой, мыслями о скором переезде – всем, чем угодно, лишь бы не думать. Прогнать эту пиявку из мыслей, чтобы та перестала мучить её, но она не отпускала. Она навещала её снова и снова, как наваждение. А привычные кошмары сменились снами: родной город, знакомые улицы, даже тот проклятый дом. Во сне он стоял монолитом, а в окнах блуждал тёплый жёлтый свет. Он дарил спокойствие, чувство защищённости и процеживал по телу какое-то совершенно забытое, почти детское счастье. Эти сны были даже страшнее прежних и девушка вскакивала с постели, просыпаясь от своего же крика, боясь, что сновидение может переместить её в тот небольшой город. После она долго не могла вернуть ровное дыхание и сердцебиение в рёбрах, что стучало по своей клетке, как в барабан. Девушка оглядывалась по сторонам, убеждая себя, что находится в безопасности, вдали от туда, от куда сбегала годы назад. 

— Ты далеко. Ты далеко. Ты не там. Ты не там! — кричала шепотом девушка себе с каплями паники на глазах, с силой сжимая колючее одеяло. — Ты... — слёзы срывались вниз, как подростки с крыш и под поезда. — сходишь с ума. — продолжила она себе, кутая ладони в волосы. В ответ её обволакивала согласная тишина, и это её молчание было громче любых слов.

Она боялась. Боялась и жила в смутном ожидании чего-то неизбежного. И однажды, открыв глаза, она увидела не исписанный паутиной из трещин потолок, а платформу перрона. Рука сжимала ручки потрёпанной сумки. Из рупора на столбах разносился женский голос, объявляя скорое прибытие следующих электричек. Вечерняя августовская прохлада казалась обжигающей, а ноги тяжёлыми, утопающими в бетоне. 

Сердце пропустило удар, провалилось куда-то вниз и дыхание сбилось. Почему она здесь? Она не помнила, как покупала билет, как шла по платформе, как садилась в поезд, как тряслась в вагоне. Последнее, что осталось в голове – не принадлежащая ей комната в городе, название которого она забыла, заляпанное зеркало и её собственное лицо в отражении – бледное с почти чёрными синяками, которые уже давно поселились под её глаза. А сейчас она стоит у вокзала города, из которого так в спешке сбегала много лет назад и к горлу поднялся ком. От вида всего этого пейзажа её затошнило.

Девушка в эту же секунду захотела развернуться, уйти, сесть на первый попавшийся поезд в любом направлении. Неважно куда. Только бы уехать. Но ноги не слушались. Они сами понесли её вниз по ступеням, по подземному переходу, мимо ларьков с дешёвой выпечкой, мимо курящих таксистов, мимо женщин с тяжёлыми сумками.

Ноги сами знали, куда ступать и от этого осознания хотелось укрыться. Город обтекал её, как вода: равнодушный, ставший чужим – но в тоже время пугающе знакомый. Он встретил её безучастной серостью. Хрипел ей в спину, истреблял её взглядом немых окон. И этот запах его зловонного дыхания слышался мокрым асфальтом, прелой листвой и чем-то совершенно далёким, чего раньше здесь не было. От него хотелось зажмуриться, перестать дышать и бежать назад – оказаться где угодно, лишь бы не здесь. 

Но невысокая фигура шла. Шла не спеша, не разбирая дороги, вымеряя шагами тротуар. Мимо гаражей, за которыми любили курить старшеклассники, мимо школы, из которой сбегала из-за уличного кота, которого подкармливали сторожа, мимо рядов из тополей, которые помнили её с детства, мимо парка, где безуспешно училась кататься на велосипеде, разбивая колени в кровь и долго сидя на бордюре, глядя, как красные капли смешиваются с дорожной пылью – она не плакала, лишь смотрела на полученные ссадины и молча подтверждала: теперь они есть. 

Каждый поворот, каждая трещина под ногами, каждый облупившийся фасад зданий, каждая вывеска магазина отзывались где-то глубоко внутри глухой, ноющей болью, от которой хотелось укрыться. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, сейчас выскочит. Ладони вспотели, а в горле пересохло. Девушка рвано выдохнула и на секунду остановилась на углу, не решаясь сделать последний шаг.

На месте её вечного страха – старой пятиэтажки, вросшей в землю по самые окна, с облупившейся краской и вечно скрипучей дверью, стояли две новостройки. Они высились под низким небом, безликие, из серого кирпича и стекла. Они стояли ровно, холодно, равнодушно. Одинаковые, как близнецы. А между ними – свежеуложенный асфальт, несколько чахлых деревьев в деревянных кадках и детская площадка с пластмассовыми горками, разноцветной песочницей и качелью. Девушка смотрела на недавно построенные дома, вдыхала носом воздух и ощущала то зловоние, исходящее от земли, что пропиталась той кровью.

Она боялась увидеть дом на прежнем месте, но в равной степени хотела этого – заметить хоть осколок, кирпич, пятно – хоть что-нибудь, что подтвердило бы факт наличия её боли. Но этого не было. Ни следа от того дома. Ни трещины на стене, ни знакомой двери, ни того самого подъезда, где она впервые поняла, что значит бояться. Девушка смотрела на новостройки и должна была обрадоваться, должна была выдохнуть, но вместо облегчения в груди что-то оборвалось, даря странную, вязкую, тошнотворную пустоту. Дома не было. Словно его никогда не существовало, словно всего того – из памяти никогда не происходило. Будто вместе с домом вырезали часть её самой.

Ноги подкосились. Она опустилась на корточки, уткнулась лицом в колени и замерла, пытаясь поймать сбившееся дыхание. Тишина дышала вместе с ней ветром. Он же шевелил её отросшие волосы. Где-то далеко заливисто начала лаять собака, а на площадке загудели качели. 

— Хорошо. — сказала девушка, поднимаясь на ноги, и пошла дальше вверх по дороге. 

Из-за домов показался ларёк. Старый, обшарпанный, с вмятинами на листах железа, с граффити на одной из стен и открытым окошком, за которым сидела немолодая женщина. Перед ним – очередь из двух человек. Один курил, глядя в телефон, второй переминался с ноги на ногу, облокотившись о выступ окошка и разговаривал с продавщицей. Нужно было купить газету – посмотреть объявления о жилье и работе, поэтому девушка подошла к ларьку и присоединилась к очереди. Но та не двигалась. Беседа между теми двумя и не думала заканчиваться. Девушка продолжала стоять, сжимая ручки сумки, и смотрела себе на обувь, гоняя мысли в голове без чёткой формы.

— А нука, студент, дайте взглянуть на ваши документы. — раздалось хриплым басом над ухом, и тяжёлая ладонь мягко легла девушке на спину. Она замерла, скованная тревогой. Внутри всё рухнуло в одно мгновение. Знакомое, до омерзения чувство – сейчас начнётся. Сейчас этот голос что-то потребует. Сейчас ладонь сползёт ниже, или пальцы вцепятся в локоть, или он заслонит собой свет и начнёт говорить тихо, масляно, так, чтобы никто кроме неё не услышал. А она, как всегда, улыбнётся. Как всегда, поднимет глаза, на стоящего перед ней. Как всегда, скажет «давай» или промолчит, или сделает вид, что ей не страшно, а потом будет отмываться в дешёвой душевой, сдирая с себя чужое прикосновение вместе с кожей.

Она уже приготовилась. Уже почувствовала, как мышцы лица сами складываются в улыбку – мягкую, беззащитную, приглашающую. Ту, что пришили годы чёрными нитями. Но что-то сломалось, или встало на место, принеся с собой мысль: «А почему я должна терпеть?». Девушка резко обернулась – не с привычной покорностью, а с каким-то злым, отчаянным вызовом, сама не ожидая от себя этого. И к своему счастью увидела не сотрудника полиции и не очередного мужчину с тяжёлым взглядом, а обычного дядьку лет пятидесяти. Круглое лицо украшала высокая, почти детская улыбка, большие светло-голубые глаза смотрели не раздевая, не оценивая, не прикидывая, сколько она может стоить, а устало, но тепло. Длинный нос чуть клонился вниз, на голове росли коротко стриженные, седые волосы. И в нём не было ничего от тех, кого она привыкла видеть.

— Я не студент. — пролепетала она, глянув из-под лобия на незнакомца. Он не пугал девушку в привычном её понимании. Скорее дарил чувство смятения – не зная, как разговаривать с мужчиной, который не смотрит на неё как на вещь.— Как недобро ты на меня покусился, студент. — проигнорировав её ранние слова, он прищурил глаза, говоря это с какой-то доброй усмешкой. Сразу после убрал руку и встал рядом. Девушка хотела его поправить, но разговаривать "ни о чём" не было желания. — Мда-а-а... Мы так до утра тут стоять будем. — заметив впереди бурное обсуждение, по всем признакам, чего-то важного, протянул мужчина. — А тебе что в ларьке надо?— Газету. — коротко и тихо ответила она, перекладывая ручки сумки в другую руку.— Охты! Не знал, что их ещё кто-то читает.— Я не для чтения. — тихо возразила она. Улыбка на лице мужчины сменилась задумчивостью, и он поднял глаза, смотря куда-то вверх сквозь брови.— А зачем тогда?— Там часто вакансии по работе выставляют. — ковыряя ногтем шов на ручке сумки, зачем-то дала ответ девушка. — А, так тебе за этим? — оживился он.— Угу. — согласие вышло тихим, напоминающим мягкое "хм". Этот короткий, почти ребяческий звук вырвался сам собой, без привычного контроля. Она даже удивилась: обычно она отвечала чётко, вежливо, разжёвывая каждое слово, чтобы никто не подумал, что она грубит. Но не в данную секунду – не хотелось пользоваться словами, как чем-то понятным. И странно – не боялась, что её в этом упрекнут. Мужчина бросил на неё быстрый взгляд, и уголки его губ чуть дрогнули – не насмешливо, а с каким-то тёплым удивлением.— У меня знакомая здесь недалеко бар держит. Ей как раз сотрудники нужны. — сказав это, он развернул девушку за плечи. Жест был уверенным, но не грубым. Она с изумлением заметила, что не напряглась. — Вон, смотри где. — указывая рукой в сторону дальних домов, продолжил он. — Вот прямо сейчас до них пойдёшь, там до аптеки и... — Он на секунду замер. — А, пошли провожу! Знать будешь, где расположен. Давай свою поклажу. Джентльменом побуду. — Он выхватил у неё тяжёлую сумку – легко, будто та ничего не весила, саму девушку взял под руку и повёл. Она шла и не узнавала себя. Ей не хотелось вырываться. Не хотелось выдавливать улыбку через силу, демонстрируя свой череп. Не хотелось прикидываться той, кем она не была. Впервые за долгое время рядом с мужчиной она чувствовала себя не добычей и не ковриком у двери. Она чувствовала себя человеком, которому не нужно быть удобным. 

Через несколько метров он её отпустил, на ходу достал пачку сигарет и вынул одну, закуривая. 

— Бери. — сказал он, протягивая пачку. Девушка уже хотела открыть рот, чтобы возразить, сказать, что не курит, но снова хмыкнула – тихо, в нос, как делают дети, когда не хотят говорить, но хотят показать, что слышат. Тонкие пальцы простым движением вынули сигарету и зажали её между губ. Прикурив от его зажигалки, девушка сделала затяжку и язык стал неметь от резкого табачного налёта, а горло обожгло сухостью и терпкой горечью сожжённой бумаги и дыма. Это ощущение совсем не походило на взрослую романтизированную элегантность из кино, а скорее напоминало случайный глоток чего-то несъедобного и едкого. Захотелось закашляться на всю улицу, но мужчина продолжал смотреть на неё, не спрашивая пока ничего. Незнакомый, усталый, с теперь хорошо видными мешками под глазами, но с довольной улыбкой на тонких губах, сложившихся в полукруг. Ей не хотелось показаться изнеженной или той, кто пробует сигареты впервые. Поэтому, выпустив струю дыма, она лишь скривила лицо, высунув кончик языка, будто пытаясь сплюнуть горькую правду. Мужчина коротко, но громко хохотнул.

— Крепки они для тебя, птенец. — Они помолчали. Дым таял в сером воздухе, смешиваясь с запахом мокрого асфальта и лежащей на земле листвы. Где-то за деревьями шумел парк, вдалеке хлопнула дверь подъезда. Всё было обычным – до той степени, когда обыденность начинает казаться почти уютной. — Андрей. — сказал он, не поворачивая головы. — Ира. — приняла знакомство девушка.— Эх, Ира Ира. Милый друг, чтож ты улыбнулась вдруг. Улыбнулась улыбнулась и весь мир вокруг расцвёл. — протянул мужчина странную песенку и пошёл вперёд, не нуждаясь в ответе, продолжая курить. Не было понятно, как следует ему отвечать, поэтому она промолчала, лишь слегка дав волю улыбке. Андрей шёл рядом, смотрел под ноги, иногда поглядывал на идущую рядом девушку – не навязчиво, а так, будто проверял, не исчезла ли она.

— Я строителем работал. Раньше. — Он выпустил дым в серое небо. — Видала те две высотки, что за рынком? Серые такие, с жёлтыми балконами. — В голове у девушки всплыли не они, а то, что стояло на их месте когда-то в прошлом. И вместо ответа она снова хмыкнула – коротко, согласно, даже не открывая рта. Андрей покачал головой, и в его взгляде промелькнуло что-то совсем не мужское, не оценивающее, а почти умилённое, как смотрят на котёнка, который впервые пытается умыться лапой. Она заметила этот взгляд краем глаза и робко отвернулась, чувствуя, как под кожей, чуть дальше плоти что-то начинает оживать от такого внимания. — Моих рук дело. Ну, не только моих, конечно. Но я там от фундамента до крыши. — Он коротко усмехнулся, приподняв подбородок, но без гордости. — За это мне квартиру там и выдали. — Он склонил голову чуть на бок. — Не сразу, конечно, через суды там, через скандалы... Но выдали. — Они свернули за угол. Андрей затушил сигарету о столб и бросил окурок в урну не глядя – попал. Ира не стала проверять свою меткость, подошла к мусорке поближе, и не докурив треть сигареты кинула её вслед за бычком Андрея. — А сейчас присматриваюсь. — продолжил он. — Хочу немного род деятельности поменять. Устал спину гнуть.— Куда пойдёшь? — спросила девушка, скорее из вежливости.— Да кто ж его знает. — Он пожал плечами, сунув руки в карманы потрёпанной куртки. — Что-нибудь поспокойнее. Может, охранником. Может, водителем. — Недолгая тишина упала на дорогу под ногами и где-то вдалеке засигналила машина, а за ней залаяла собака. — А это всё... — мужчина кивнул куда-то в сторону, но не уточнил, что именно имел в виду. — Для неё стараюсь. Для Ляли – любовь моя. — добавил он, и в голосе вдруг проступило что-то тёплое, почти нежное, что никак не вязалось с его грубоватым басом. — Она у меня не работает. — Девушка не нашла слов и просто кивнула. — Ты, главное, это.. того.. не думай много. — сказал он. — Это вредно. Слушаешь – слушай. Молчать умеешь. Это редко. — Они немного прошли в тишине и мужчина, остановившись, посмотрел на обувь. — Ас-сц! Всё в грязи! Где только успел? — возмутился он сам на себя и стал обтирать подошву об пожелтевшую траву. Девушка опустила глаза на свои кроссовки и поразглядывала их – они были чистыми, только сбоку небольшой присохший комок земли. Постучала ногой по асфальту – он отпал. — Не знаю, как вы так ходите. У меня всё чистое. — улыбаясь уголком губы, еле слышно произнесла Ира. — А ты не сравнивай. Ты молодая, легкая. Не идёшь, а порхаешь. Тебе на плечи ещё не давит тяжесть жизни. — В груди засвербило, будто органы укрыли стекловатой. Стало приятно от таких слов, но были ли они правдой, в которую можно поверить? Девушка почти рассмеялась над собой – над тем, как ловко осталась не замеченной. — Не то, что я. Ноги кувалды – в земле тону. — Мужчина вернулся на тротуар, отряхивая зашнурованные туфли о твёрдую поверхность. — Им уже ничем не помочь. — Приподняв брови и сжимая губы в полоску, произнёс он. — А ты не замёрзла? — сменил тему Андрей. — Холодает уже. — Нет. Нормально. — всё также тихо сказала девушка. — Ну силач. А вот я утром вообще задубел. Еле жив остался! — мужчина слегка покачал головой, поражаясь своей живучести и стойкости девушки. Та легонько рассмеялась, пряча улыбку. И почувствовала, как мышцы лица не напрягаются, а расслабляются. Это было странно и ново, будто она сбросила маску, которую носила так долго, что та срослась с кожей.

— Вон аптека. — дойдя до нужного поворота, Андрей остановился, показывая рукой. — Её отсюда видно. Чуть дальше пройдёшь и там – бар. «Лунатик» называется. Спросишь хозяйку, скажешь, что от Андрея. Она тебя возьмёт, не трухань. — Мужчина легонько хлопнул девушку по спине и передал сумку ей в руку. Ира хмыкнула в ответ – уже не стесняясь, легко. И поймала себя на мысли, что улыбается не дежурной улыбкой, а настоящей, какой-то своей, забытой. Андрей покосился на девушку и его глаза сузились в добрых морщинках, а лицо осветилось такой простой, незамысловатой радостью – он явно заметил эту перемену, и она его, кажется, забавляла. Он наклонил голову чуть набок – как рассматривал что-то необычное и приятное, не требуя слов, и не ожидая правильных ответов. Ему, похоже, нравилось просто находится рядом с этим странным, хмыкающим птенцом. А девушке почему-то не захотелось прятаться от того, кто увидел часть её настоящей. — Смышлёно ты хмыкаешь. Так ухьу. Ухью. — передразнил он девушку, издавая забавное, почти птичье чириканье. Его плечи слегка подрагивали от беззвучного смеха, и он  притопнул ногой в такт своему уханью, будто дирижировал невидимым оркестром. Его реакция возымела на девушку ещё больший эффект. В груди, где-то под рёбрами провели пёрышком, разливаясь теплом – не резким, а таким, какой бывает весной, когда снег только начал таять, и первая трава лезет из промёрзшей земли. Это чувство поднялось вверх, к горлу, щекоча его. Улыбка на лице девушки поползла выше, а мысли довольно заурчали уютом родной стороны, и вырвались наружу коротким смешком – не тем, который она выдавливала изо дня в день, а живым, каким смеются, когда кто-то отвечает взаимностью на рабочий, почти невидимый флирт. — Спасибо. — неизменно тихо сказала рыжая, до конца не веря своему счастью. В этом «спасибо» было в разы больше, простой благодарности за сумку или работу. Там было «спасибо», что не смотря на все реалии, где люди дружны лишь в подлости, а близких нет даже среди родни, ты остался человеком. Она сама не могла бы это объяснить, а Андрей, кажется, не понял, но кивнул как-то особенно, не спеша, один раз. — Ц-ай, птенец. Бросай эт дело. — заулыбался он, поправляя барсетку на длинном ремне через плечо. И развернулся, не дожидаясь ответа. Ира стояла несколько секунд, глядя, вслед мужчине и, наблюдая, как его широкая спина удаляется к повороту. А после опомнилась.— А-Андрей, — заикнувшись, окликнула рыжая его. Голос сорвался, и она прочистила горло, боясь, что тот не услышит. Тот обернулся, вопросительно смотря девушке в глаза. Он уже успел достать новую сигарету, но замер с зажигалкой в руке, не прикуривая. — А не знаете, где здесь по-дешевле комнату снять можно? — Так тебе даже спать негде? — Она промолчала, опустив глаза, рассматривая трещины на асфальте, и под его взглядом внутри сжалась привычная тяжесть. Девушке показалось, что сейчас вся та лёгкость, которая появилась за время разговора, испарится, и он посмотрит на неё как на бродяжку, от которой нужно держаться подальше. — Ну ты даёшь, кеклик. — Он потёр шею ладонью, зачем-то посмотрел на небо, будто там находился ответ. — А! У Маринки и спросишь. Она тебя на улице не оставит. А я тебя завтра проведать приду.— Вы так уверены, что меня возьмут? — голос дрогнул, и она сама не поняла, о чём спрашивает – о работе или о том, что кто-то ещё добровольно будет ей помогать.— А с чего бы ей тебя не взять? Работать есть желание, раз в газеты лезешь за объявлениями. — Он чуть призадумался, сдвинув брови, и его лицо на секунду стало почти серьёзным. — Как писал Джозеф Конрад в своём рассказе «Юность»... классика английская... — Он говорил неразборчиво, медленно, качая головой, будто сам удивлялся, что смог вытащить это из памяти. — Навряд ли читала... «Делай или умри». — Слова повисли в воздухе – тяжёлые, простые, безжалостные. Ответ не нашёлся. Ира только кивнула, сглотнув подступивший к горлу ком. На этих словах мужчина развернулся и неспеша, но уверенно растворился за домами. Он не оборачивался, не помахал рукой. Просто ушёл, будто знал, что сделал всё, что мог. Девушка постояла ещё несколько секунд, сжимая в кармане нагретый телефон. В груди всё ещё билось то странное, шевеление под рёбрами – слабо, неуверенно, но живо. Она перевела взгляд на тусклую вывеску аптеки и дальше, куда указывал Андрей.

Бар «Лунатик» нашёлся быстро. Им оказалось приземистое здание с облупившейся краской на фасаде и тусклой неоновой луной над дверью. Окна были тёмными, только из щелей пробивался слабый жёлтый свет. Девушка остановилась перед входом, не решаясь. Сердце колотилось где-то в горле от непривычного ощущения, что сейчас всё может решиться. Помедлив, она толкнула дверь, переступая порог. Над головой звякнул колокольчик и раздался запах перегара, дешёвого табака и чего-то сладко-приторного – возможно, сиропа для кофе. За стойкой стояла женщина лет сорока пяти, с короткими бордовыми волосами и тяжёлым, испытующим взглядом. Полотенце на плече, руки в перманентно влажном состоянии, в них – кружка, на барной стойке телефон с перепиской.

— Мы закрыты. — бросила она, даже не подняв головы.— Я от Андрея. — тихо, но твёрдо произнесла девушка. — Он сказал, вы возьмёте. — Женщина подняла глаза, окинула её быстрым, оценивающим взглядом – с головы до ног и обратно. Задержалась на лице, на руках, на потрёпанных, но чистых кроссовках.— Андрей, значит. — протянула она, отставляя грязную кружку. — Ну и что с того? Ко мне каждый день кто-то от кого-то приходит. — Она выпрямилась, скрестив руки на груди, и в её позе появилось что-то закрытое, почти враждебное. — Что мне теперь, каждого встречного к себе брать? — Внутри лопнул мыльный пузырь возрастом в пару десятков минут. Она отчётливо поняла, что сейчас её выставят за дверь. Разочарование забирало тело, превратив все вкрапления света в тени и привычные страхи, которые повторяются из раза в раз. Оно распространило по каждой клетке крови привычное: «знала ведь, что так будет». Пальцы сами собой сжались в кулаки от обиды: на себя же, за позволение подумать наперёд, за радость без необходимых фактов на руках, за несвойственное ей легкомыслие от разговора с тем мужчиной. Она была намерена выйти из этого места, от запаха в котором у неё заболела голова. — Работать хоть умеешь? — кивая куда-то в глубь зала, бросила женщина. — Доводилось. — ожила Ира, и в этом слове прозвучало что-то большее, чем просто согласие мыть посуду или разливать напитки. Женщина задорно хмыкнула. — Где доводилось? — Марина прищурилась, словно проверяла на вшивость.— Много где. И мыть полы могу, и посуду, на кухне помогать, разгружать поставки, напитки делать. — рыжая перечисляла негромко, без жалобы, лишь говоря сухие факты. Женщина за стойкой молчала несколько секунд, разглядывая её, после вздохнула и потерла переносицу.— Слушай, девочка, мне нужен человек не на пару дней. — тон стал твёрже: звучал почти упрёком. — И так текучка большая. Каждый месяц новые лица, а работать некому. Обучаешь, тратишь время, а они через пару недель уходят. Или пьют. Или воруют. Оно мне надо? — Женщина со съехавшим полотенцем с плеча смотрела прямо, без улыбки. — Понимаю. — Ира кивнула, боясь выдохнуть. — Но я не на пару недель. — Ага. Дней. — резко выдала женщина язвительно, обводя девушку взглядом, задержавшись на сумке: старенькой, спортивной, помотанной долгой жизнью, застёгнутой на все замки. — Живёшь где? — Нигде пока. — Женщина протянула вздох ртом, тяжело, по-матерински, махнув рукой себе за спину. — Там, за зданием общага местная. Сразу поймёшь, что она. Такая хилюшка, не дворец, но хоть какая крыша над головой. Первое время поживёшь. А там – сама смотри. — Ноги девушки вдруг стали ватными, но она удержалась, позволяя себе сглотнуть, в ожидании того, что хозяйка бара скажет дальше. — Испытательный срок – неделя. — отрезала Марина, но в голосе уже не было прежней резкости. — В час плачу 124 рубля. Работаем вечером с семи до трёх. Понедельник – выходной. — монотонно декларировала она, медленно моргая, словно устала от каждого слова. — Но если накосячишь, опоздаешь, прогуляешь, или ещё хоть что у тебя там случится – вылетишь в ту же секунду. — женщина наклонила голову, будто ожидала возражений. — Согласна? — Идёт. — еле сдерживая, рвущуюся наружу улыбку, выплюнула Ира и под кожей зашевелились пузыри. Не один и не десять – сотни мыльных разноцветных шариков. Они набирали в размерах, раздувались, летели вверх, выходя из макушки. И внутри разлилось такое облегчение, что мысли перестали быть. Она не могла поверить в происходящее. Ей хотелось рассмеяться, хлопнуть в ладоши, прыгать до потолка, но она сдержалась. — Выходишь завтра. Уборка, посуда, разнос заказов. Справишься – может даже за стойку поставлю. — В голове всё смешалось от радости. Ноги всё ещё дрожали, и она прикусила губу, чтобы не разреветься от неожиданной удачи.— Спасибо. — выдавила она, и голос чуть дрогнул.— Рано спасибо говорить. — отрезала женщина, но в голосе уже не было той твёрдости, скорее усталая привычная ворчливость. — Звать тебя как?— Ира.— Марина. Приятно. — добавила она без особого энтузиазма, но девушке показалось, что это «приятно» прозвучало почти ласково. — Всё, давай. Завтра к семи. — выделяя голосом время, уточнила хозяйка, вернув внимание к телефону.

Ира вышла на улицу. Влажная прохлада воздуха ударила в лицо, но ей вдруг стало почти жарко. Она сделала несколько шагов, остановилась, прижала ладонь к груди, чувствуя, как сердце всё ещё колотилось, но теперь не от страха, а от какой-то невесомой, почти детской радости. Ей хотелось закричать, раскинуть руки в стороны, чтобы, гуляющий по улицам, ветер обдувал её со всех сторон. Но вместо этого, девушка спокойно сунула руки в карманы и по привычке сжала телефон, медленно бредя в сторону будущей койки. И впервые за долгое время её шаги звучали не как бегство.

Денег в кармане хватило ровно на то, чтобы снять самую дешёвую комнату в старом районе. Расписавшись в журнале на заселение и взяв ключи, девушка побрела до нужного этажа по коридорам и лестничным пролётам. Стены были в облупившейся краске, пол в плитке испещренной трещинами, сколами, а деревянные двери скрипели петлями на верхних этажах.

Кудрявая открыла комнату, толкнула дверь плечом и зашла внутрь, щёлкнув выключателем. Интерьер был по обыкновению скуден. Кровать, тумба, шкаф с грязным зеркалом на его дверце, стол, два стула, гвоздь у двери, что играл роль крючка, старый маленький холодильник и окно, из которого видно полузаброшенные дома по-соседству. Девушка прошла до скрипучей кровати, села на её край и поставила сумку рядом, оглядывая всё ещё раз, но с другого ракурса, прислушиваясь. За тонкой стеной кто-то кашлял – глухо, надрывно, как выплёвывал лёгкие. Сверху, через перекрытие, доносился гул работающего телевизора. Где-то в коридоре хлопнула дверь, и по полу поползли тяжёлые шаги.

Тусклый свет в комнате оптикал стены. Источником ему была лампочка под потолком, без абажура, прикрученная к скрученному проводу. Она мигала. Ровно, мерно, словно пульс. Каждые несколько секунд комната погружалась в полумрак, а потом снова выхватывала из сумрака голые стены, продавленный диван, пятна на линолеуме, которые невозможно было оттереть. В углу, за тумбочкой, что-то темнело. И не было желания проверять что это.

Пахло здесь также, как и в остальных подобных этому месту – в дешёвых комнатах, где десятилетиями жили чужие люди: кислым потом, пропитанными матрасами, которые никто никогда не менял, дешёвым табаком, въевшимся в стены, сыростью, которая поднималась от пола и оседала на окнах мутной плёнкой. А когда ветер подул с определённой стороны, из вентиляции потянуло жареным луком и ещё чем-то сладковатым, отчего к горлу подступала тошнота. Ира не жаловалась. Она вообще разучилась жаловаться за эти годы.

— Бывало и хуже. — прошептали губы, сложенные в короткую горьковатую усмешку. Девушка упала на кровать спиной вперёд и достала из кармана телефон, открыв галерею. Пролистала вниз, мимо случайных фото, мимо снимков улиц, которые не запомнила, мимо размытых кадров, сделанных на бегу. И остановилась на тех двух. Стена. Кирпичи. Трещины. Высокая трава. Чёрные буквы, которые когда-то блестели. Она не знала, зачем хранит эти фото. Удаляла почти всё, что напоминало бы ей о прошлых городах. И их могла давно стереть, но не делала этого. Приблизив снимок, строки стали крупнее, расплылись в пикселях, но девушка и так помнила их наизусть

«Из каждой оконной рамы,Из каждой двери,Из ваших лиц,Из луж, из серого неба упрямоЗа мной наблюдает скучная жизнь».

Лампочка мигнула. В комнате на секунду стало совсем темно, а когда свет вернулся, Ира заметила муху. Она билась о колбу лампочки – слепо, отчаянно, с глухим звуком, который отдавался в висках.

«Она висит на секундной стрелке,Ложится часто в мою кровать».

Муха ударилась снова. Упала на тумбочку, зажужжала, крутясь на спине, поднялась и снова влетела в стекло. Девушка смотрела на неё и почему-то не могла отвести взгляд. Насекомое билось и билось, не понимая, что свет – это ловушка, что оно уже внутри, что выхода для него нет.

«Звонит в мою дверь и шагами мелкимиСбегает, пока я иду открывать».

В горле пересохло, а ноги заныли: от долгой ходьбы, неудобной позы. Девушка провела пальцем по экрану, перелистывая на следующий снимок. В коридоре снова кто-то прошёл. Шаркающие шаги, звук открываемой двери, приглушённый голос. Потом хлопок, и тишина. Только жужжащая под потолком муха. Только за стеной кашель того, кто, наверное, уже не вставал с постели.

«Летает в воздухе, червится в щелях,Струится ливнями, камнями лежит,Ползает слизнями, скрипит качелями,Шумит машинами скучная жизнь».

Она отвела глаза от телефона. Посмотрела на стену напротив – голую, в разводах, с торчащим из куска обоев гвоздём. На потолок, где темнело сырое пятно. На пол, где линолеум вздулся пузырями. «Скучная жизнь». Она была здесь. В каждой трещине, в каждом запахе, в каждом звуке. Она смотрела из окна, из щелей, из мутного зеркала на дверце. Муха в очередной раз ударилась о лампочку: громко, отчаянно, и упав на подоконник, затихла. Ира вернула внимание на экран.

«24 часа шпионит за мной,То вблизи, то издалека,Сопит, потирает свои ладони,Меня мечтая прибрать к рукам».

Она представила это существо. Огромное, бесформенное, которое сидит где-то рядом, дышит ей в затылок, трёт ладони, ждёт. Терпеливо. Зная, что рано или поздно она сдастся.

«Но этого ей, увы, не удастся.В какие бы она не впадала крайности –Однажды я научился смеятьсяНад этой реальностью».

Она перечитала последние строки трижды. Потом ещё раз. В какой-то момент кто-то написал это на одной из стен спального района. Не для неё и быть может даже не для себя, но нашла их именно она и теперь носила в себе это стихотворение каждый день. Девушка закрыла галерею, убрала телефон на подоконник, рядом с мухой, которая больше не шевелилась. Переставила сумку на пол, развернула, сложенное на краю кровати верблюжье, одеяло, легла, вытянув ноги, и укрылась им до подбородка. Лампочка перестала мигать, и свет загорел ровно, жёлто, устало. Она посмотрела на свои руки. На пальцы, которые когда-то сжимали тот кусок бетона и на шрам, который тянулся от запястья вверх, прячась под рукавом, что кончался на пару сантиметров ниже локтя.

— Однажды. — прошептала она, пробуя слово на вкус. Оно повисло в воздухе. В запахе табака, сырости. В запахе, когда-то принадлежавщей кому-то другому, жизни. Внутри всё вибрировало гитарной струной. Мелодия играла в лёгких, не давая унять улыбку. Свет снова мигнул и погас. На этот раз – окончательно. В этой темноте она слышала своё дыхание. Ровное, спокойное. А из лёгких в голову пробился маленький росток. Не сразу. Спокойно, боясь, как на него отреагируют, но молодой, зелёный, пробиваясь сквозь корку. Потом второй и далее. Они росли беззвучно, раскручиваясь изнутри, а на их концах зарождались крошечные почки – как начало чего-то нового, дышащего девушке в унисон. А в груди вдруг стало тесно, от этой тихой, упрямой жизни.