часть 7

Ясность покинула небо и тучи, медленно движимые ветром, собрались в густую, плотную гладь. Всё небо было покрыто ими, как бескрайними бетонными одеялами. Взгляд упирался в близкий потолок, не в силах пройти дальше. На асфальт стали падать первые капли начинающегося дождя, а ветер зашумел в воздухе на своём языке, подняв к горлу ком. Погода, как назло, добавляла жути.

Дорога была пустая. Быстро меняющееся мерцание огней города, проносящихся мимо, и стук воды по лобовому стеклу – не успокаивали. Они лишь напоминали о нерасторопности остального мира.

Путь казался бесконечным, а улицы тянулись, слово чёрные нити гигантской паутины. Монотонность становилась невыносимой. Если бы я только мог перестать думать, мне стало бы легче. Мысли – вот от чего особенно тошно. Они ещё хуже, чем плоть. Тянутся и тянутся без конца, оставляя странный привкус. 

Перед глазами проступил образ той девочки. Он отпечатался липким пятном на сетчатке и душ здесь не поможет. Эта пустота во взгляде, в которой чувствовался даже не страх, а истинное безумие: не просто расстройство, а отражение хрупкости нашего существования. Отражение, в которое, если вглядываться слишком пристально, способно стереть нас в прах. Чувство, будто заглянул в глаза мёртвой рыбе и из них смотрят все и никто одновременно. Она напоминала, скорее, тень, чем человека. И я боялся даже не вида, а того, что могу её понять. В этом было странное утешение, как если бы я забыл язык, но всё равно остался понятым.

Образ девочки быстро сменился на привычный мне и удушающая боль где-то под рёбрами стала стремительно заполнять меня собой, сковывая конечности, как в кандалы. Руки охватил тремор, а в ушах начал нарастать писк. Серый свет фонарей размывался по лобовому стеклу в липкую кашу. Дворники скребли её, смешивая с водой, но легче не становилось. Я говорил себе дышать, но лёгкие сжало ледяными пальцами где-то на середине вдоха, и теперь воздух застрял, колол изнутри. Сердце отбивало удары не в груди – где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые онемели и уже не чувствовали резину руля под собой.

Руки не переставали дрожать, а сознание находилось где-то не здесь, оставив лишь небольшую щель, через которую виден якорь – единственная вещь, удерживающая меня в сознании: дорога, что стелилась под колёсами автомобиля. Свет фар выхватывал её из темноты – полоса мокрого асфальта. Она была главной причиной того кошмара в прошлом, но сейчас выступала спасением. Я сосредоточился на ней, как на единственном, что в данный момент существовало, и отчего зависит моя жизнь.

Дорога. Только дорога. Белая разметка уходит под колёса, чёрные ветки тянутся к небу над головой. Я считаю их. Считаю фонарные столбы. Считаю секунды между ударами сердца, которые долбят где-то в горле. Твержу себе: «не смотреть в зеркало заднего вида». Там темнота. В темноте лица. Нельзя смотреть. 

Впереди светофор. Три секунды зелёного заменяются жёлтым. Не успею. Заранее переношу ногу на тормоз и плавно, насколько это возможно, зачем-то торможу на пустом перекрёстке. Машина слушается. Тело – не очень. Оно живёт своей жизнью: спина взмокла и к ней прилипла футболка, а я словно прирос к сиденью. На лбу выступила испарина. По виску скатилась холодная, солёная капля. Не думай об этом. Так лишь хуже.

Светофор. Красный круг. Под ним число: 70 секунд. Долго. Но я стою. Я ещё управляю телом. Пока управляю. Главное – не позволить мыслям разбежаться. Они как тараканы, стоит дать слабину – расползутся в разные стороны и не успеешь понять, кто в какую побежал.

Я считаю пульс. Удары. Слишком быстро, но я стараюсь успеть. 57 секунд. Считаю дальше, не забывая дышать. Стекло запотевает от моего дыхания, я тру его рукавом, не давая себе отвлечься на мысли. Но помогает слабо. 36 секунд. Я отчётливо слышу крик, скрежет, снова секундный полёт, снова приближающийся звук сирены скорой. Снова, снова и снова. По кругу. Эта карусель воспоминаний никогда не прекращается. Всё это давит. Воздух сделался густым, а дыхание ещё более тяжёлым и частым. 18 секунд. Я кричу себе успокоиться, стараюсь вернуть ровное сердцебиение и контроль над мыслями, но лишь ловлю воду руками. Она ускользает сквозь пальцы паром, не давая ни единого шанса себя поймать.

Зелёный. Нога на педали – дави, не думай. Мысли растекаются, как та же каша за стеклом. Я не помню, как сел в машину. Не помню, закрыл ли кабинет на ключ при уходе.  Всё, что осталось в голове – это двор. Парковка во дворе. Там можно будет остановиться.

Поворот. Я включаю поворотник, хотя вокруг ни души. Ритуал. Порядок. Порядок спасает. Тиканье поворотника приглушено ватой в ушах. Я цепляюсь за этот далёкий звук. В голове начинает мутиться, края зрения темнеют. Нет. Только не сейчас. Я сильно сжимаю пальцами руль, чтобы рассеять мрак. Кожа скрипит. В кончиках пальцев покалывает боль. Такая же далёкая, как и звуки, но показывающая, что я ещё здесь. Руки трясутся всё сильнее. Я смотрю на них и не верю, что они принадлежат мне. Чужие, бледные. Костяшки побелели от напряжения.

Под ногами тонкий лёд. Один неверный шаг отделяет меня от чёрного бурного потока, но я ещё здесь. Я ещё не упал. Ведь знаю: если упаду сейчас – не выплыву. Это было бы даже проще, но нельзя. Я должен доехать. Просто доехать. На сейчас это единственная задача. Остальное потом.

Впереди знак ограничения скорости. Сорок. Я сбрасываю до сорока. Стрелка спидометра дрожит на нужной цифре, и я заставляю себя смотреть только на неё. Сорок. Сорок. Считай, придурок, считай. Сорок километров в час. Сорок. Это четыре и ноль. Отсюда восемьсот метров до дома.

Глупо. Глупо бояться за рулём. Я сотни раз так ездил. Я опер. Чего я только за сегодня навидался, а теперь боюсь темноты за пределами авто и собственного пульса. Даже смешно. Смешно. На лице воцарилась улыбка, и сквозь сжатые губы просачивается лёгкая усмешка. Я перехватываю её. Нельзя. Нельзя смеяться. Если начну – провалюсь быстрее.

Очередной светофор подмигивает зелёным. Я успеваю проскочить. Хорошо. Время есть. Время играет на моей стороне. Осталось триста метров. Узнаю деревья, покосившийся заборчик детской площадки. Почти приехал.

Мышцы ног сводит судорогой, я переношу вес на левую ногу – правая всё ещё давит на газ сильнее, чем нужно. Машина сохраняет набранную скорость, шины поскрипывают на образовавшихся лужах.

Парковочное место. Я жму на тормоз – рывок, машина замирает. Ставлю на ручник. Выключаю фары. Глушу двигатель. Тишина давит на уши, но это приносит лишь спокойствие.

Я позволяю себе выдохнуть, понимая, что последние секунды не дышал вовсе. Руки впились в руль. Я сижу и смотрю вперёд, на стену дома. На кирпичи. Серые, облезлые. Считаю окна. Раз. Два. Три. Дыхание остаётся прежним. Ему плевать на счёт. Четыре. Пять. Шесть. Стекло запотевает. На нём моё дыхание рисует мутные пятна, за которыми постепенно теряются очертания окон.

Сердце не спешит спускаться с горла вниз, но я решаюсь отпустить руль и руки падают плетьми. Дрожь забирает тело, и зубы выбивают дробь. В глазах темнеет, но я знаю – это пройдёт. Я опускаюсь лбом на руль и закрываю веки. Из щели меж ними падают бусины, не задерживаясь в глазах. Перед слезами больше нет препятствий, они свободны в своём выборе – упасть. А я не в силах бороться, прекращаю контролировать каждый вдох и удар сердца. Знаю – темнота, преследующая меня, проникла внутрь, и я не в состоянии её сдержать.

Когда тьма отступает, мне вспоминается фраза: «пугливые часов не наблюдают». Это именно та формулировка, которую запомнил мой мозг. Я поднимаю тяжёлую голову, перехватываю слёзы манжетой от толстовки, но не решаюсь выходить. Тело по-прежнему слабо. Было больно думать о прошлом и мысленно возвращаться в те дни, когда ещё всё было хорошо, а после видеть, как яркие деньки разбиваются об асфальтированную трассу ломкими костями, пробивая кожу и плоть на сгибах суставов.

Холодная улица продувает моё тело. Тяжёлая дверь подъезда хлопает где-то за спиной, приняв меня. Унылые внутренности дома освещены тусклой лампочкой, реагирующей на движения. Знакомый лифт с грязными кнопками едет вверх, и на нужном мне этаже дверь квартиры сверлит меня отверстием глазка. Куртка в руках кажется невыносимо тяжёлой. От скрежета ключа в замке веет тоской.

Квартира встретила мраком и тишиной. Так тихо. Звучит, как нечто, что раньше было тёплым, но забыло как это, оставив после себя лишь холод. Но не как лёд – скорее, как отсутствие, как последний вдох комнаты после того, как все ушли. 

Я снял кроссовки с помощью ног, положил куртку на верхнюю часть обувницы и прошёл на кухню. Щелкнув выключателем, я на секунду ослеп от яркого света люстры.

На столе стояла кружка с недопитым кофе, которая ждала моего возвращения здесь с утра. На плите кисла замоченная сковородка, после приготовления котлет, в раковине покоилась грязная посуда, у чайника был рассыпан сахар, а висящие на стене часы над столом беззвучно шли и показывали 1:28. Спать не хотелось, а мыть посуду не было сил: ни моральных, ни физических. Я ещё раз оглядел беспорядок, придвинул к себе стул и сел, облокотившись на спинку. Посидел так несколько минут, сверля глазами высохшую каплю молока на столе, и протянул руку к давно остывшему кофе.

Может, эта чашка жизни и не даст, но напомнит, что я её терял. Я сделал глоток и рот высох, будто напиток забрал больше, чем отдал. Прошёл вниз, словно пожалел, что был проглочен. И я понял, что оно слишком долго ждало того, кто так и не пришёл. На вкус было горько, но как-то слишком лично, словно оно знает обо мне то, чего я сам ещё не понял. Оттенок на языке остался вкусом старых сожалений со дна. Мне подходит. Кажется, даже обычная чашка кофе может ощущаться тяжёлой, если не понимаешь, зачем она тебе нужна.