Глава 21

Человек живет и привязываетсяневидимыми нитями к людям,которые его окружают.Наступает разлука, нити натягиваютсяи рвутся, как струны скрипки,издавая унылые звуки.И каждый раз, когда нитиобрываются у сердца, человек испытываетсамую острую боль.

Решад Нури Гюнтекин

***

На третий день в квартире вновь раздался настойчивый, пронзительный звонок, будто буравчик, вкручивающийся в тишину. Вика лежала на кровати, свернувшись клубочком, лицом к стене. За окном лил осенний дождь, не просто стуча, а барабаня по запотевшим стеклам крупными, тяжелыми каплями, словно кто-то бесконечно сыпал горох на жестяной поддон. Окно было плотно занавешено старой, выцветшей тканью, и в комнату вот уже третий день не пробивалось ни лучика дневного света.

Вика лежала в кромешной, густой темноте, где время теряло смысл. Тело ныло и гудело от долгого, неподвижного пребывания в одной позе — мышцы затекли, кости словно вросли в продавленный матрас. Голова, раскалывающаяся тупой, изнурительной болью, не отпускала ни на минуту. Выходя из комнаты лишь при самой острой необходимости — в туалет, к крану с водой, — Вика машинально прихватывала с кухонной полки одну белую таблетку, глотая ее без воды, всухую, надеясь усмирить эту неотступную пытку.

Временами боль становилась адски острой, пронзительной, как удар ножом под ребро, отдавая леденящей пустотой в сердце. От этого Вика вжималась в матрас глубже, скручивалась в одеяле еще туже, сжимая его край до побеления костяшек на пальцах, впиваясь ногтями в грубую ткань простыни. Слезы, казалось, высохли, оставив после бесконечных рыданий лишь опухшие веки и эту неумолимую головную боль, не проходившую, сколько таблеток она ни принимала. Волосы, некогда ухоженные, превратились в спутанную, жирную массу, заметно взъерошенную, собравшуюся на затылке в колючие колтуны — будто нарочно для соревнования по созданию самого безнадежного птичьего гнезда.

Казалось, еще немного — и на теле появятся настоящие пролежни, настолько все ныло, ломило и коченело от вечного горизонтального положения. Воздух в комнате был густым, тяжелым, насквозь пропитанным едким запахом табака. Каждый миллиметр пространства, каждая пылинка на мебели, казалось, впитали этот дым. Вика выкурила всю пачку «Мальборо» за последние дни, и каждая затяжка приносила лишь мимолетное, обманчивое облегчение, сменяющееся потом еще большей горечью во рту и тяжестью в груди. Когда сигареты закончились, закончились и эти жалкие островки отдаленного спокойствия, эти минуты притупления. Теперь оставалась только пустота и боль.

Услышав звонок, Вика даже не шевельнулась. Не повела бровью, не вздохнула глубже. Она просто продолжала мертвенно лежать, уткнувшись носом в подушку, впитавшую запах слез и дыма. Казалось, еще пара дней такого существования — и она с легкостью выиграет какое-нибудь соревнование на выживание: кто дольше пролежит на кровати, не двигаясь. До ушей, сквозь дрему и боль, донесся непривычно радостный, почти звонкий голос матери, которого Вика не слышала по меньшей мере уже пару недель — он звучал чужим, из другого мира.

Вика медленно, с усилием перевела взгляд в сторону двери, будто голова была налита свинцом. Она напрягла слух, стараясь выцепить из гула дождя и приглушенных звуков квартиры хоть намек на то, что так взбодрило маму.

Как назло, разобрать слова было невозможно — доносились лишь обрывки интонаций. Сдавленно кряхнув, Вика стянула с себя одеяло, ощутив резкий холод комнатного воздуха на коже. Первый шаг к оживлению, к возвращению в этот недобрый мир, был сделан. Заставив себя подняться, она почувствовала головокружение и слабость в ногах. Опираясь рукой о тумбочку, она медленно, настороженно, как зверёк, вышедший из норы, двинулась к источнику звука, к свету щели под дверью в коридор.

Татьяна Николаевна и Катя находились на кухне. Слышался стук кастрюль, шум воды из крана, оживленные голоса. Вика тихо, ступая босыми ногами по холодному линолеуму, подошла к проходу и остановилась в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Она вопросительно уставилась на маму, которая резво, с непривычной энергией хлопотала у плиты, что-то помешивая в кастрюле, ее лицо светилось.

Заметив дочь, стоящую в тени, Татьяна Николаевна отставила ложку и быстрым, легким шагом подошла. Не говоря ни слова, она заключила Вику в крепкие, теплые объятия, прижав свою голову к ее плечу. Вика почувствовала знакомый запах маминых духов и что-то домашнее, хлебное.

— Мам? — прохрипела Вика голосом, скрипучим от долгого молчания, будто ржавая дверная петля. Она невольно вжалась в объятия, чувствуя, как дрожат ее собственные руки.

— Доченька! — мама немного отстранилась, держа Вику за плечи, и посмотрела ей прямо в глаза, сияя. — С Сашки обвинения сняли! Сняли! — выдохнула она, и в ее глазах стояли слезы, но уже не от горя, а от облегчения.

Вика ощутила, как что-то внутри дрогнуло. Крупица радости, крошечная, но яркая, словно маленький лучик света, пробившийся сквозь толщу мрака, разнеслась по закоченевшей душе, согревая изнутри. Непроизвольно, не стараясь сдерживаться, Вика улыбнулась — слабой, дрожащей, но настоящей улыбкой. Выдох облегчения вышел сам собой, согнув ее чуть вперед. Казалось, вот оно, вознаграждение за эти бесконечные часы адских мук, за слезы, за страх. Громов выполнил свою часть уговора. Сашка будет дома. Он спасен.

— Но... — мамино лицо вдруг слегка померкло, голос стал тише, потухшим. — Но ему нужно будет уехать. На год, ну, может, полтора. Так нужно, что бы все улеглось, что бы пыль осела. — она погладила Вику по руке. — Но главное, что теперь-то все будет хорошо. — женщина мягко улыбнулась, пытаясь вернуть радостное настроение, и повернулась обратно к плите, снова взяв ложку. — Сейчас сготовлю что-нибудь вкусненькое, отпразднуем!

— Уехать? — повторила Вика, словно не веря ушам. Она не ожидала ответа, это был просто была мысль в слух. Она медленно подошла к кухонному столу и опустилась на стул напротив Кати, которая сидела, попивая чай из граненого стакана, и наблюдала за ними с непривычно серьезным, сосредоточенным выражением. — Мам, — произнесла Вика твердым, не допускающим возражений голосом, глядя на спину матери у плиты. — Я тоже хочу уехать.

Татьяна Николаевна резко обернулась, удивленно уставившись на дочь. Ложка замерла в воздухе. Катя аккуратно отставила стакан, ее брови поползли вверх. В кухне повисла тишина, нарушаемая только шипением чего-то на плите и барабанящим дождем за окном.

— Викуш, а ты-то куда? — спросила мать, наконец подав голос. — У тебя же учеба! Университет! Зачем тебе куда-то ехать? Ты что?

— Мам, учиться я продолжу, — Вика не отводила взгляда, ее пальцы нервно теребили край скатерти. — Но... не здесь. Я хочу пока пожить с Катей. У нее. — девушка перевела взгляд на тетю, ища поддержки. — Мне... Мне нужно все обдумать. Отдышаться. Хорошо? — голос ее дрогнул, в нем прозвучала почти мольба.

— Да, Танюш, — тут же подхватила Катя, кивнув. Ее голос был спокойным, убедительным. — Пускай едет. Отучиться можно везде, документы переведут. А ей, гляди, правда польза будет. Сменить обстановку. Отдохнуть.

Оставлять маму одну в опустевшей квартире совсем не хотелось. Сердце сжималось от вины. Но по-другому было никак. Здесь, в этих стенах, каждый угол, каждая вещь напоминала о том, что Вика отчаянно хотела забыть. Не потому что это было плохое, нет! Как раз наоборот. Приятные воспоминания терзали душу сейчас не слабее, а то и сильнее плохих. Одна только ее комната, того и гляди, могла загнать в такую депрессию, из которой уже не выбраться. Эта самая кровать, в которой она провела с Витей самые счастливые, самые страстные ночи, ощущая его тепло и слыша его смех. Эта комната, где они с Сашкой дурачились до упаду, строили планы, мечтали о будущем, которое теперь казалось таким наивным. Этот проклятый город — Москва с ее серым небом, знакомыми переулками, по которым она гуляла с Олей, смеясь до слез — все это приносило теперь лишь острую, режущую боль.

Вика молча встала из-за стола и, не глядя ни на кого, вышла из кухни. Пусть мама обдумает. Она шла обратно по коридору, но не в свою душную темницу, а мимо, к телефону на тумбочке в прихожей — старому, дисковому, с потрескавшимся корпусом. Прихватив трубку, холодную и тяжелую, она набрала знакомый номер Оли, пальцы дрожали. Наконец-то она нашла в себе силы. Силы позвонить подруге, которую игнорировала все эти черные дни, отмалчиваясь на ее звонки и не открывая дверь.

Оля примчалась почти сразу, сломя голову, не обращая внимания на дождь. Видно было, что она просто рвалась обнять подругу, убедиться, что та жива. Вика ждала ее в своей комнате, присев на краешек кровати.

Татьяна Николаевна, все еще взволнованная, но сдержанная, молча впустила девушку. Оля, скинув мокрые ботинки и промокшее до нитки пальто, со скоростью света промчалась по коридору и ворвалась в комнату. Не было ни упреков, ни вопросов, ни даже намека на возмущение по поводу столь долгого молчания. Оля, увидев Вику, лишь издала сдавленный звук, похожий на всхлип, и на ходу, почти с разбегу, загребла ее в свои крепкие, влажные от дождя объятия, не желая отпускать ни на секунду. Она прижала подругу так сильно, будто боялась, что та рассыплется.

Вика в ответ обняла Олю, зарылась лицом в ее пушистые, пахнущие осенней сыростью и знакомыми духами кудри. Этот запах — родной, чистый, с оттенком чего-то цветочного и успокаивающего — был тем самым якорем. Вике так не хватало этих простых, теплых объятий, этого ощущения безопасности, что на глаза мгновенно нахлынули предательские слезы. Она сжала Олю еще сильнее, чувствуя, как подруга треплет ее по спине.

Когда они наконец разъединились, Вика, вытирая тыльной стороной ладони щеки, вернулась обратно на кровать, притянув к себе колени и обхватив их руками. Оля села рядом, близко-близко, плечом к плечу. Она не задавала вопросов, не торопила. Она просто сидела, повернувшись к Вике всем корпусом, и смотрела на подругу выжидающе, внимательно, всем своим видом показывая: «Я здесь. Говори, когда будешь готова. Или молчи. Я просто буду рядом».

— Оль, — начала Вика, глотая ком в горле, стараясь говорить ровно, собранно, но голос все равно срывался. — Ты прости меня... За то, что я не отвечала на твои звонки... И не выходила, когда ты приходила. — она потупила взгляд, разглядывая зацепку на джинсах. — Просто... Последние дни... Они были... паршивые. Совсем паршивые. — Вика натянула слабую, кривую улыбку, но глаза уже предательски блестели от непролитых слез. Она сделала глубокий вдох. — Мы расстались. С Витей. — выдохнула она, и эти слова, такие страшные, такие окончательные, словно отскакивали от губ, рикошетили от стен этой проклятой комнаты и вонзались обратно в самое сердце, холодным осколком.

Оля даже не ахнула. Она просто снова притянула Вику к себе, крепко, по-матерински. Вика не сопротивлялась, легла головой подруге на колени, отвернувшись лицом к стене. Теперь слезы текли беспрепятственно, тихо, без рыданий, но бесконечно. Оля нежно гладила Вику по голове, по спутанным волосам, осторожно распутывая пальцами мелкие колтуны. Она тихо шептала, почти напевая, как колыбельную:

— Все хорошо... Все будет хорошо. Тише, тише, родная... Я понимаю. Понимаю, что тебе больно. Ужасно больно. И я не буду давить. Не буду спрашивать, если не захочешь. Просто знай... — она наклонилась ниже, чтобы Вика слышала ее шепот. — Знай, что я всегда рядом. Всегда. Выслушаю. Обниму. И чем смогу — помогу. Пинка дам, если надо. — голос Оли был таким тихим, таким убаюкивающим, таким бесконечно родным, что Вика постепенно перестала дрожать. Слезы текли, но паника, сжимавшая горло, немного отпустила.

— Оля, — прошептала Вика сквозь влагу на лице, не поднимая головы с теплых коленей подруги. — Я уезжаю. Решила пожить немного... с Катей. У нее.

Она замолчала, затаив дыхание, ожидая реакции. Расставаться с Олей было не менее мучительно, чем с Витей. Оля была ее скалой, ее спасательным кругом, ее личным психологом. Всегда готовая выслушать, разговаривать до рассвета, дать нелепый, но работающий совет, или вдохновить на безумство пинком под зад. Вика ценила ее больше всего на свете и благодарила судьбу, что та подарила ей такого человека. Мысль о разлуке была физически болезненной.

— Ты... — Оля замолчала, ее рука на мгновение замерла на Викиной голове. Голос дрогнул. — Уезжаешь... надолго? Навсегда? — она не стала спорить, не стала уговаривать остаться. Оля всегда хотела для Вики только лучшего. Если подруга решила, что так будет легче, Оля приняла это. Просто приняла, хотя ее собственное сердце, казалось, тоже треснуло пополам. Она лишь чуть сильнее сжала пальцы в Викиных волосах.

— Нет... Нет, — поспешно ответила Вика, наконец поднимая заплаканное лицо. — Не навсегда! Я думаю... нет. Просто... Мне нужно сменить обстановку. Очень нужно. И... — голос снова предательски дрогнул, перекрывая слова. Слезы навернулись снова.

— Не плачь, родная моя, — улыбнулась Оля, но ее глаза тоже мгновенно наполнились влагой, а губы задрожали. — А то я сама сейчас разревусь, как дура. И как мы тогда друг друга утешать будем?

Девушки снова крепко обнялись, прижавшись друг к другу щека к щеке. Теперь плакали обе, тихо, горько, каждая оплакивая грядущую разлуку и стараясь при этом утешить, приободрить другую.

Решение о переезде далось тяжело, но боль расставания с самым близким человеком была острее, глубже. Вика еще никогда не была так далеко и так долго в разлуке с Олей. Вспоминались детские годы: когда родители Олю увозили на дачу, она всегда, всегда брала с собой Вику. Там, среди сосен и речки, они провели самые беззаботные, самые веселые дни своего детства. А когда Сашка и мама уезжали на свою дачу, Вика неизменно оставалась в городе, и в первую же ночь звала Олю к себе на ночевку. Они валялись на этой самой кровати, болтали до утра.

Разлука была для них чем-то немыслимым, невозможным. Теперь же эта разлука казалась непреодолимой пропастью, страшной и необратимой. Словно после этого они больше никогда не увидятся, не смогут вот так, запросто, прижаться друг к другу и говорить обо всем на свете, шептать по ночам свои секреты и страхи.

— Оль, — Вика отстранилась, вытирая ладонью мокрое, опухшее от слез лицо. Голос ее был хриплым, но твердым. — Ты только... никому не говори, что я уезжаю. Ладно? Ни-ко-му. — она посмотрела подруге прямо в глаза, подчеркивая важность. — Особенно... Вите. Пусть найдет себе другую. И... забудет. — Вика резко отвела взгляд в сторону, к занавешенному окну, мысленно приказывая себе: «Хватит. Не плачь больше. Соберись».

— Вик... — Оля осторожно положила руку ей на колено. — А ты... разве не хочешь? С ним... попрощаться? Хотя бы? — Самойлова вглядывалась в Викино лицо, пытаясь понять. Получив лишь решительное, отрицательное качание головой, она вздохнула, но кивнула. — Хорошо. Обещаю. Ни слова. — Оля сделала большую паузу, обдумывая все случившееся. — Слушай, а ты имидж то, когда успела сменить? — подруга прищурилась, оглядывая волосы Вики. — Но не спорю - тебе очень идёт. Ты красотка в любом виде, Белова.

Вечером, когда в квартире стало тихо, Вика принялась собирать вещи. Она вытащила из шкафа старый, потертый спортивный чемодан на молнии. Раскрыв его на кровати, она стала закидывать внутрь вещи почти механически: несколько пар выцветших джинсов, пару блузок, футболки, теплый свитер. Зачем-то прихватила одну юбку — темную, шерстяную, хотя близилась зима и вряд ли она понадобится. Потом ее взгляд упал на полку. Она положила сверху пару книг — потрепанный томик Ахматовой и новый детектив, который не успела дочитать. Пальцы нащупали на тумбочке браслет — простой, кожаный, с металлической пластинкой. Тот самый, который подарил Витя в день ее рождения, когда заявился к ней домой. Она сжала его в кулаке на мгновение, потом резко, почти бросила в чемодан. Застегнула змейку с усилием, как бы запечатывая прошлое.

13 августа. Полдень.

Дни рождения Вика не любила и не отмечала бы их вовсе, если бы не мама да Оля. Уговорить их было невозможно. Вика помогала маме готовить праздничный обед. Сашу отправили в магазин за дополнительными продуктами — в надежде, что что-то удастся «достать».

Вика методично шинковала огурцы для салата, вслушиваясь, как мама что-то тихо напевает себе под нос под треск радиоприемника. Внезапно по квартире раздалась резкая трель дверного звонка. Вика громко вздохнула, вытерла влажные руки о грубое полотенце, висевшее на спинке стула, и направилась открывать.

Думала, что это Сашка опять забыл ключи — обычная история. Олька должна была прийти только через несколько часов, а Вадима и вовсе не было в городе. Он уехал по делам, но обещал вернуться через пару дней и устроить ей «самое лучшее свидание в ее жизни».

Вика солгала бы, сказав, что его отсутствие ее не расстроило, но вместо высказывания негодования она лишь криво улыбнулась ему в ответ и согласилась. Его планы уже не изменишь, а лишний раз трепать нервы и себе, и ему не хотелось.

Провернув тяжелый советский замок три раза и с усилием потянув на себя массивную дверь, Вика впустила в квартиру струю прохладного сквозняка, пахнущего пылью и затхлостью лестничной клетки. Но за дверью стоял не брат, а Пчёлкин — широко улыбающийся. Он стоял расслабленно, засунув руки в карманы джинсов, слегка растрепанный от летнего ветерка. Вика оглядела его с ног до головы и вопросительно выгнула бровь.

— Пчёлкин, тебе чего? Саши нет, — скрестив руки на груди, произнесла она, не сдвигаясь с места.

— Викуль, ну как грубо, — склонив голову набок, проговорил Витя, не переставая обворожительно улыбаться. — А я, вообще-то, тебя поздравить пришел.

— С чего вдруг такая щедрость? — усмехнулась Вика, недоверчиво прищурив глаза.

— Вик, кто там пришел? Сашка? — послышался голос Татьяны Николаевны, доносящийся с кухни вместе с аппетитным запахом жареного лука.

— Нет, мам. Тут... — Вика не успела договорить, как мама, вытерев руки о фартук, уже сама появилась в узком коридоре.

— Добрый день, Татьяна Николаевна! — невинно пролепетал Пчёлкин, подойдя к двери ближе и выглядывая из-за вставшей поперек Вики. — Я именинницу забежал поздравить.

— Добрый, Вить! Ну так проходи, проходи! Мы как раз обед готовим. Посидишь с нами? — приветливо заулыбалась мама.

— Нет, мам! Он не может, — перебила Вика, устремляя на парня серьезный, предупреждающий взгляд. — Дела у него срочные.

— Да нет, почему же? Дела подождут, раз тут такое дело, — Витя легким, но настойчивым касанием отодвинул Вику в сторону и уверенно прошел в квартиру под ее раздраженное шипение.

Вика нервно, с глухим стуком захлопнула тяжелую дверь и пошла вслед за Пчёлкиным на кухню. Руки сами сжимались в кулаки — так хотелось надавать ему подзатыльников и вышвырнуть из квартиры, лишь бы не видеть эту дурацкую, самоуверенную ухмылку. Но Вике оставалось лишь смириться и наблюдать, как он расстилается перед ее мамой, стараясь угодить и рассыпаясь в комплиментах по поводу запахов с кухни.

— Вик, налей пока гостю чаю хоть, — учтиво попросила Татьяна Николаевна, возвращаясь к нарезке огурцов. — Прояви гостеприимство.

Вика сморщилась и метнула гневный взгляд на Пчёлкина, развалившегося на стуле как у себя дома. Тот лишь подмигнул ей, чем вызвал новый прилив раздражения.

С негодованием хлопнув крышкой чайника, Вика заварила крепкий чай, намеренно положив заварки больше обычного. Пока мама была занята у плиты, а Витя что-то рассказывал, девушка быстренько сунула в его кружку целых шесть ложек сахара. Чай получился густой, горький и приторный — почти как она сама любит, только втройне хуже. Она протянула дымящуюся кружку Вите. Забирая ее, он лишь слегка коснулся ее пальцев. По руке Вики пробежал странный холодок, контрастирующий с жаром, исходящим от горячей кружки.

С едва заметной, ядовитой улыбкой на губах Вика наблюдала, как Пчёлкин подносит кружку к губам, как тихо дует на темную, сладкую поверхность чая, стараясь его остудить. Сделав первый осторожный глоток, парень едва заметно скривился, губы его непроизвольно сжались, но виду он не подал и мужественно проглотил злополучную жидкость. Вика внутренне ликовала и насмехалась, не отводя пристального взгляда от его лица. Она ждала — вот-вот он либо плюнет, либо сдастся и поставит кружку, перестав ломать комедию.

Но парень был хитер и упрям. Он продолжал пить. Горячий, адски приторный и обжигающе горький чай жег язык и горло, во рту все сводило от сладости, но Витя не сдавался. Напротив, преодолевая спазм, он даже вернул на лицо прежнюю, чуть натянутую теперь, ухмылку. Капли пота выступили у него на висках.

Вика нахмурилась, понимая, что он так просто не отступит. «На его месте, — подумала девушка, — Холмогоров тут уже такое представление бы устроил, что соседи вызвали бы милицию, за, как он бы сказал — попытку отравления".

Вика мысленно представила скривившееся лицо Космоса и тихо фыркнула. Ее «особый» чай был не каждому по зубам, но Пчёлкин допил его до дна. С глухим стуком поставив пустую кружку на стол, он победно улыбнулся.

— Еще чаю? — ехидно протянула Вика, забирая со стола еще не успевшую остыть кружку.

— Пожалуй, откажусь, — язвительно ответил Пчёлкин, с трудом разжимая слипшиеся от сахара губы. — Поберегу место для твоего праздничного обеда. Уж очень аппетитно пахнет. Во рту все еще стоял приторный ком, и он отчаянно хотел воды.

— Ну, как знаешь, — безучастно пожала плечами Вика.

— Вить, а ты вот на кого учишься? — внезапно оживилась Татьяна Николаевна, принявшаяся расставлять на столе тарелки с хрустящими огурцами.

— А он не учится, мам, — вступилась Вика, с нажимом поставив тарелку прямо перед парнем.

— Да, Татьяна Николаевна, я сейчас работаю, — оправдался Пчёлкин, на что Вика выразительно закатила глаза. — На учебу времени, честно говоря, не хватает.

— Работать — это тоже хорошо, — кивнула мама. — Честный труд кормит. А Сашка вот решил все-таки образование получить. Куда ж сейчас без него? А потом, глядишь, и работу хорошую найдет, с перспективой.

Расставив последние тарелки, Вика, чувствуя, что еще минута — и она взорвется, направилась в свою комнату, чтобы переодеться. Старая футболка слегка испачкалась мукой и каплями масла, а ходить в грязном за столом ей совсем не хотелось.

Она зашла в свою комнату, и открыла скрипучую дверцу шкафа. Перебрав пару привычных вещей, она достала свое черное мини-платье — то самое, в котором обычно ходила на дискотеки в ДК. Оно было простым, но кокетливым — не вульгарным, что в нем Вику и привлекало. Сняв платье с вешалки, она уже собралась снять футболку, когда в комнату без стука зашел Витя. Вика вздрогнула и резко обернулась, прижимая платье к груди.

— Ты тут-то чего забыл? — зашипела она, чуть сбавив громкость, чтобы мама не услышала. — А если бы я уже начала переодеваться? Совсем придурок что ли?

— Да не кипятись, Викуль, — успокаивающе поднял руки Пчёлкин, проходя в комнату и на ходу доставая из кармана джинсов небольшую коробочку, обернутую в простую, но аккуратную бумагу. — Я подарок подарить зашел. Поздравить по-человечески. — он протянул коробочку девушке.

Сняв бумагу, Вика открыла коробочку. Внутри на бархатной подушечке лежал браслет. Простой, но стильный: кожаный ремешок с аккуратной металлической пластинкой, на которой была выгравирована изящная буква "В".

Вика удивленно взглянула сначала на браслет, потом на парня. Тот смотрел на нее чуть исподлобья, с необычной для него мягкой, даже нежной улыбкой. Сердце Вики неожиданно екнуло. Молча, она приняла подарок, расстегнула застежку и примерила браслет на запястье. Он сидел идеально.

— С днем рождения, Викуль, — тихо, почти бархатно произнес Витя.

— Спасибо... Пчёлкин, — сбивчиво ответила Вика, не поднимая глаз с блестящей буквы на руке. — Не ожидала...

Прежде чем она опомнилась, Витя наклонился и чмокнул именинницу в щеку — аккуратно, быстро, по-дружески, но с какой-то неожиданной теплотой. Вика замерла, уперев взгляд в потертый линолеум, чувствуя, как щеки наливаются жаром.

— Ладно, пошел я, — Пчёлкин уже отступил к двери. — Дела нарисовались. Передай моей теще, что на обед, увы, не смогу забежать. Как-нибудь в следующий раз.

— Какой еще теще?! — наконец опомнилась Вика, глядя на него с искренним недоумением сквозь остатки смущения. — Ты совсем с ума сошел?

Пчёлкин уже развернулся и направился к выходу, на ходу бросив через плечо:

— Будущей. И да... — он обернулся в дверном проеме, лукаво подмигнув. — В следующий раз, прежде чем войти, обязательно выжду еще пару минут. На всякий случай.

Дверь захлопнулась. Вика, охваченная вихрем возмущения, смущения и непонятного ей самой раздражения, схватила первую попавшуюся под руку деревянную вешалку и со всей силы швырнула ей в захлопнувшуюся дверь. Вешалка глухо стукнулась о дерево и с грохотом упала на пол, а Вика осталась стоять посреди комнаты, нервно поправляя новый браслет на запястье и прислушиваясь к стуку собственного сердца.

Настоящее время.

Вика отодвинула чемодан к ногам кровати и направилась в комнату брата.

Собирать Сашкины вещи было сложнее. Она не знала, что ему понадобится. Брала выборочно, наугад: теплые носки, свитера, пару рубашек, любимую потрепанную футболку с какой-то западной группой. Сложила аккуратно в отдельную сумку. Когда брат наконец вернулся домой, после долгих объятий и разговоров, там же, в его комнате, она попросила Сашу о том же: не говорить Вите об ее отъезде, ни сейчас, ни потом. Саша, выглядевший уставшим, но невероятно облегченным, пообещал. Твердо. Что не скажет, куда она уехала, пока она сама не разрешит.

Перед сном Вика в последний раз легла на свою кровать. Мягкую, привычную, все еще хранящую где-то в глубинах матраса слабый отзвук Олиных духов и... что-то еще, свое, старое.

Она лежала на спине, уставившись в потолок, где колебался призрачный отблеск уличного фонаря, пробивавшийся сквозь щель в занавесках. Рука сама потянулась к тумбочке, к пустой пачке от «Мальборо», валявшейся там. Чертыхнувшись про себя — сипло, беззвучно — она убрала руку и снова приняла позу «мертвеца», вытянувшись прямо, сложив руки на груди.

Голова была пуста и тяжела одновременно. Внутри, за закрытыми веками, проносились обрывки воспоминаний, яркие, как вспышки магния, освещавшие последние полгода.

Калейдоскоп лиц, звуков, ощущений: первый робкий поцелуй с Витей у подъезда под моросящим дождем; его смех, когда он подкинул ее на руках; глупая шутка Космоса в беседке, долгие прогулки с Олей по ночной Москве, когда они делились самым сокровенным; запах маминых пирожков; Сашкины подначки... Все самое яркое, самое важное, самое живое проносилось и растворялось в темноте, уходило в самые потаенные, теперь уже болезненные уголки памяти.

Она старалась запомнить каждую мелочь: как дрожали ресницы Вити, как Оля морщила нос, когда что-то не нравилось; как Сашка дурачился, изображая кого-то... Она впитывала это, как губка, зная, что теперь это — единственное ее богатство.

Вика осознала с ледяной ясностью: ее жизнь, настоящая, полная, яркая, закончилась этим летом. Летом, которое не хотело отпускать ее из своих теплых, золотых объятий, наполненных светом, смехом и беспечностью, в эту холодную, сырую, тоскливую осень. Это было лето ее мечты. Все, о чем она когда-либо смела мечтать — любовь, дружба, брат рядом, ощущение счастья и полета — исполнилось.

А теперь все это превратилось в воспоминания. Острые, как осколки. Прекрасные и мучительные одновременно. Они останутся только в ней. В ее памяти. И в израненном, истерзанном сердце, которое продолжало тихо, упорно кровоточить где-то глубоко внутри, под грузом невысказанного и невыплаканного.

Прошлое было мертво. Будущее — туманно и страшно. А настоящее... настоящее было этой холодной кроватью, пустой сигаретной пачкой и чемоданом у ног, билетом в неизвестность. Она закрыла глаза, пытаясь не думать о завтрашнем дне, о поезде, о чужом городе. Пытаясь просто уснуть. Хотя бы на эту последнюю ночь.