Глава 20

Спаси меня, я заблудилась. Ты слышишь? Я ещё жива. В тот день без устали молилась, Забыв все нужные слова.Я так слаба и так ничтожна. Скажи, ты жив? Я в темноте. Нам всё нельзя и много можно. Ты здесь... Ты рядом. Ты везде.Я слепну в этом полумраке. Забилась в угол и лежу. Я сломана. И пусть я с браком, Ты слышишь?Я ещё дышу.

***

Вика сидела в ванне, скрючившись, колени прижаты к груди. Вода уже остыла, но она все терла кожу – грубо, яростно, с каким-то остервенением, будто хотела содрать ее с себя целиком. Губка скользила по покрасневшим местам, по тонким, почти невидимым царапинам, оставленным не ногтями, а отчаянием. Она водила ею по животу, по бедрам, по груди – снова и снова, до боли, до красноты, до онемения пальцев. Смыть. Надо было смыть. Смыть этот день, этот запах чужих духов, смешанный с табаком и потом, смыть прикосновения.

Слезы давно высохли, словно выгорели на солнце горячего стыда, оставив внутри лишь пустоту – холодную, звенящую. Глаза болели нестерпимо, будто в них действительно насыпали горсть едкого песка, они были красные, опухшие, веки тяжелые, как свинец.

На кухне, на столе под хрустальной вазочкой для фруктов, лежала записка. Перед уходом Витя оповестил девушку: «Спасибо за вкусный завтрак, любимая. Ухожу по делам. Позвоню позже. Сильно не скучай.»

Под словами было нарисовано маленькое, неровное сердечко. Горло сжал спазм, и тихие, бессильные всхлипы переросли в громкие, душераздирающие рыдания. Вика уткнулась лицом в стол, в складки халата, трясясь всем телом.

К вечеру вернулись мама и Катя. Вика услышала их голоса в прихожей, стук каблуков, шуршание пакетов. Она замерла у себя в комнате, лежа на кровати, свернувшись в плотный клубок, лицом к стене. Дверь приоткрылась.

— Вик? Ты дома? Есть будешь? Супчик сварила, вкусный... — голос Татьяны Николаевны звучал осторожно, с привычной заботой, но Вика почувствовала в нем напряжение, настороженность. Она лишь отрицательно замотала головой, уткнувшись носом в подушку. Говорить? Нет. Не хотелось. Весь рот, все тело казались ей оскверненными, чужими. Голос мог сорваться, предать. Мама вздохнула, тихо прикрыла дверь.

Ночь тянулась бесконечно. Вика лежала на спине, уставившись в потолок. В темноте проступали знакомые трещинки в штукатурке, тени от уличного фонаря за окном. Тело периодически ныло, немело, заставляя ее переворачиваться с боку на бок, но это были лишь физические помехи. Ум был прикован к одному. Крутил, как заезженную пластинку, ужас прошедшего дня.

Рука сама тянулась к пачке «Мальборо» и зажигалке на тумбочке. Она закурила, не вставая, глубоко затягиваясь едким дымом. Мамин гнев больше не пугал, он был меньшим, о чем девушка сейчас переживала. Пусть разочаруется. Вика знала с ледяной ясностью: у мамы теперь есть куда более веская, страшная причина для разочарования. Что теперь делать? Как жить? Как смотреть в глаза Вите? Обманывать его? Скрывать? Мысль о лжи вызывала тошноту. Но сказать правду... Произнести вслух то, что случилось... Это казалось невозможным, омерзительным. Страх парализовал. Страх увидеть в его глазах – тех самых, светлых, любимых глазах – отвращение. Это был самый страшный ее кошмар. Единственная слабая искорка тепла – надежда, слабая, как дымок от сигареты, что Громов поможет Саше. Только тогда, когда брат переступит порог, живой, свободный, и скажет: «С меня сняли обвинения», только тогда, может быть, Вика сможет поверить, что эта жертва была не напрасной. Не зря.

Утро. Серое, неприветливое. Вика побрела на кухню, как лунатик. Ноги сами понесли ее к ящику с ножами и ножницами. Рука нащупала холодные металлические лезвия ножниц. Она взяла их, сжала рукоятки, ощутив тяжесть. Потом развернулась и пошла в ванную. Встала перед зеркалом. В отражении – бледное, опухшее лицо с мертвыми глазами.

Длинные, темные, всегда ухоженные волосы... Она схватила прядь у виска. Лезвия ножниц щелкнули, холодно и беспощадно. Прядь отвалилась, безжизненно упав на кафель. Потом следующая. И еще. Она резала без плана, яростно, короткими, рваными движениями. Волосы падали на плечи, на пол, клубились у ног. С каждым щелчком ножниц внутри что-то обрывалось. Падала надежда. Та самая, хрупкая надежда, что все будет хорошо.

Лезвия скользили по волосам, безжалостно отбирая у них жизнь, красоту, прошлое. Перед зеркалом вырос маленький корявый заборчик из ее волос, темный и печальный. Вика подняла взгляд. В зеркале смотрела на нее незнакомка. Волосы были отрезаны криво, неровно, кое-где длиннее, кое-где короче, едва дотягивая до шеи, не доставая до плеч. Но и этого было мало. Гораздо меньше.

Говорят девушки отрезают волосы, когда хотят перемен в жизни. Начать все с чистого листа. С начала. Но все еще не закончилось, кошмар продолжается и ничто не поможет начать все сначала. Волосы пострадали лишь от чувства бессилия Беловой. Хотелось иметь хоть какую-то власть над собой, но ее она не почувствовала.

Тихий стук в дверь ванной прозвучал неожиданно, девушка вздрогнула, но с места не сдвинулась.

— Вика? Ты там? Можно? — голос Кати. Вика разрешила, не отрывая взгляда от отражения.

Дверь приоткрылась. Катя заглянула и замерла. Глаза ее округлились, рот приоткрылся. Она вжалась в косяк, прижав ладонь к губам.

— Викуша... Господи... Ты зачем? Зачем волосы-то? Такие косы... Такие красивые были... — прошептала она, еле слышно, с дрожью в голосе. Она осторожно, словно боясь обжечься, подошла ближе. Теплая, шершавая от работы ладонь Кати нежно коснулась обрубков волос на затылке Вики. — Ох... Давай хоть подровняю? А то... а то сзади вон как... на кривой заборчик похоже. — Катя пыталась шутить, но голос выдавал напряжение.

Вика наконец оторвала взгляд от зеркала, посмотрела прямо на тетю. Глаза – пустые, бездонные.

— Кать. Отрежь еще. Короче. Поможешь? — голос звучал сухо, бесцветно, как скрип несмазанной двери.

— Викушь... Да ты что? Может, хоть так оставим? Ну посмотри... — Катя положила руки Вике на плечи, сжала их, пытаясь достучаться, вглядываясь в племянницу. — Ты уверена? Подумай!

Вика лишь снова, медленно и твердо, покачала головой. Решение было непоколебимым. Катя вздохнула, смахнула непрошеную слезу. Ее руки дрожали, когда она взяла ножницы. Щелчки стали громче, решительнее. Длинные пряди падали на плитку, присоединяясь к печальному холмику. Скоро все было кончено. Перед зеркалом стояла другая Вика. Волосы были короткими на затылке и по бокам, с небольшим удлинением к лицу. Катя молча убрала ножницы, собрала волосы в газету. Мама, увидев дочь, лишь на миг замерла, чашка в руке дрогнула. Потом глубоко вздохнула и сказала с подчеркнутой, почти болезненной нормальностью:

— Ну что ж... главное, чтоб тебе нравилось, дочь. — Вика видела, как мать изо всех сил старается поддержать, не сорваться, не расплакаться. Эта поддержка была почти невыносимой.

— Вик! Эй, Викуль! — голос Кати раздался из-за прикрытой двери.

Вика лежала на кровати, раскинувшись «звездой», снова уставившись в потолок, в дымную завесу под ним.

— Сходи в магазин, а? Молоко совсем закончилось. И хлебца, если свежий будет. — Вика не ответила. Катя приоткрыла дверь, зашла. Сразу сморщила нос. — Ох, дым коромыслом! Вик, ты чего тут так надымила! Мать-то учует – пиши пропало! — прошептала она с возмущением, но без злобы, скорее с тревогой. Она быстро прошла к окну, распахнула его настежь. Свежий, прохладный воздух ворвался в комнату, смешавшись с сизым дымом. — Фу-ух... Ну-ка, вставай. Тебе проветриться ой как нужно, пока мозги в такой атмосфере совсем не иссохли. Подвигаешься, воздухом подышишь. Давай, давай, не лежи пластом! — Катя подошла к кровати, потрепала Вику за плечо. — Вставай, говорю. Молоко принеси. — Вика бессильно мотнула головой:

— Не хочу... Может, без молока обойдемся сегодня?

— Нет уж, не обойдемся! — Катя взяла ее за руку, потянула вверх с настойчивостью. — Вставай! Марш на улицу! — женщина вышла, притворив за собой дверь, оставив Вику одну в потоке холодного воздуха.

Улица встретила ее пасмурно и неприветливо. Небо затянуто серой, тяжелой рогожей туч. Мелкий, назойливый дождь сеял то гуще, то реже. Накинув старенький плащ «болонья», Вика шлепала по мокрому асфальту, держа в руках авоську. Дождь стучал по капюшону. Она шла медленно, ссутулившись, чувствуя, как влажный холод пробирается под одежду. Сколько бы она ни терла кожу в ванне, грязь казалась въевшейся намертво, под самую душу. Ощущение гадливости, опущенности не покидало ни на миг. Она чувствовала себя чужим, грязным предметом, выброшенным на помойку.

Она уже подходила к своему подъезду, роясь в кармане плаща за ключами, когда взгляд ее скользнул вдоль улицы – и сердце остановилось. Из-за угла, быстрыми, нервными шагами, почти бежал Витя. Ветер трепал его куртку. Он увидел ее – и замер на миг. Потом его шаги ускорились, он шел прямо на нее, все быстрее, сокращая расстояние. Вика опустила голову, уставилась в лужу у своих ног, в мокрый асфальт. Внутри все сжалось в ледяной ком. Она чувствовала его приближение кожей.

— Викуль! Привет! Господи, наконец-то! — Витя подбежал, широко улыбаясь, но в глазах читалось беспокойство. Он крепко, по-своему, обнял ее, не обращая внимания на мокрый плащ, и оставил быстрый, теплый поцелуй на щеке. Вика едва не вскрикнула от этого прикосновения, от знакомого запаха его кожи, одеколона и табака. — Ты чего на звонки-то не отвечаешь, а? Аж два дня! Спала что ли без просыпу? Мы, конечно, мало спали последние дни,— он хрипловато усмехнулся, пытаясь заглянуть ей в лицо, которое она упорно отворачивала, — но не настолько же, чтоб потом отсыпаться двое суток подряд!

Вика молчала. Словно ком глины застрял у нее в горле. Пересохло, сглотнуть было невозможно. Слезы подступили к глазам, жгли, грозя вот-вот прорваться неудержимым потоком. Витя, не получив ответа, провел рукой по ее коротко остриженным волосам. Движение было нежным, бережным, полным недоумения и трепета.

— Ты... волосы? Отрезала? — спросил он тише. Улыбка медленно сползала с его лица. — Тебе... идет. Очень. — он попытался снова заглянуть ей в глаза, наклонившись. — Викуль... Что с тобой, любимая? — голос его стал глуше, взволнованным, почти испуганным.

Вика сжала губы так, что они побелели. Вся правда, весь ужас рвался наружу. Она чувствовала, как предательская дрожь поднимается от коленей.

— Вить... прости, — выдохнула она, еле слышно. Голос сорвался на шепоте.

— За что? — Витя оторопело смотрел на нее. — Накосячила что ли? Я думал, в нашей паре это моя прямая обязанность. — он попытался усмехнуться, но это получилось криво, фальшиво. В глазах – чистое, растерянное непонимание. — Чего прости-то?

Вика сделала глубокий, прерывистый вдох. Боль в груди была невыносимой.

— Нам... Нам нужно расстаться, понимаешь? — слова вырвались тихо, но с такой окончательностью, что Витя отшатнулся, будто от удара. И тут плотина прорвалась. Слезы хлынули из ее глаз ручьем, горячие, соленые, заливая лицо. — Так... так больше не может продолжаться! Прости!

— Вик! — Витя вскинул руки, лицо его исказилось от шока. — Ты чё? Чё случилось-то? Я понять не могу! — он резко шагнул вперед, схватил ее лицо обеими руками, крепко, почти грубо, заставив поднять голову, заглянуть ему в глаза. Его пальцы были теплыми, сильными.

Вика смотрела сквозь слезы в его глаза – светлые, глубокие, всегда такие ясные для нее, а сейчас – полные боли, страха и полнейшего непонимания. Как море перед штормом. Она видела в них только его – Витю, ее Витю. И это было невыносимо. Голос сорвался на крик, резкий, надтреснутый:

— У нас с тобой нет будущего, как ты не понимаешь? Я хочу стать адвокатом! Хочу нормальную жизнь! Хорошее будущее! А ты, Вить?! Что с твоим будущим?! Так и будешь рэкетировать рынки? Считать чужие деньги? — она договорила, захлебнувшись рыданиями.

Вику трясло. Крупные слезы катились по щекам, скапливались на подбородке, падали на мокрый асфальт. Она смотрела ему прямо в глаза, видя, как в них вспыхивает боль, а потом – холод, как льдины. Витя медленно опустил руки. Он отступил на шаг, смотря на нее так, словно видел впервые. Словно перед ним стоял чужой, опасный человек. Потом он вдруг схватил ее за руку, что бессильно висела вдоль тела. Сжал крепко, почти до боли. Его ладонь была горячей, живой. Рука Вики в его хватке была холодной, как лед, и парализованной. Она не чувствовала в ней ни крови, ни жизни.

— Вик, не надо так, — его голос звучал глухо, сдавленно, но он пытался сохранить спокойствие, разум. — Давай спокойно. Обсудим. Поговорим. Ну что ты... — он вглядывался в ее искаженное страданием лицо, в эти короткие, беззащитные волосы, пытаясь найти там ту Вику, которая еще позавчера смеялась, целовала его, шептала «люблю», обнимала так крепко, будто боялась, что он растворится. Ту Вику, которой сейчас будто не существовало.

— Тут... не о чем говорить, — прошептала она, выдергивая руку из его хватки. Движение было резким, отчаянным. Его пальцы на миг сжались в пустоте. — Просто... пойми меня. Пожалуйста. — она шмыгнула носом, вытерла лицо тыльной стороной ладони. — Не звони мне. И... не приходи больше.

Она резко развернулась и пошла. Прочь. Мимо него. Не оглядываясь. Шаги ее были неровными, спотыкающимися. Она оставляла позади Витю, стоящего посреди тротуара под мелким дождем — недоумевающего, разбитого, с лицом, на котором застыла гримаса боли и полной, абсолютной потери. Вика не нашла другого выхода. Не смогла. Она выбрала путь лжи, предательства. Решила: пусть лучше он возненавидит ее за то, что она «предала мечты», за «разные пути», за «непонимание». За что угодно. Только не за правду. Только бы не увидеть в его глазах презрение. Только бы не прочесть в них отвращение. Это отвращение она уже испытывала к себе сама, с лихвой. Но если бы оно появилось в его взгляде... Это убило бы ее окончательно.

Она шла домой, спотыкаясь о неровности тротуара, вытирая ладонью бесконечные, жгучие слезы. Дождь смешивался с ними, тек по лицу соленой, холодной пленкой. Внутри разрасталась боль – острая, раздирающая, как будто кто-то рвал ее сердце на части тупыми когтями. Хотелось закричать, вырвать этот клубок агонии из груди и вышвырнуть его в грязную лужу. Эта боль парализовала все внутри, не оставляя ни проблеска надежды, ни шанса на облегчение. Только пустота и невыносимая тяжесть.

Следующие два дня прошли в полном беспамятстве, в этой ледяной агонии. Вика наглухо захлопнула дверь своей комнаты – и физически, и душевно. Не хотела никого видеть. Ни с кем говорить. Мир за дверью перестал существовать. В голове гудело, как в пустой банке, только одна навязчивая, режущая мысль билась, как птица о стекло: «Витя больше не вернется. Он не со мной.» По ночам тишину квартиры разрывали сдавленные, болезненные всхлипы, переходящие в глухой, безутешный вой. Она рыдала, уткнувшись лицом в подушку, кусая ее, чтобы заглушить звук, трясясь всем телом от беззвучных рыданий.

Новость о разрыве дошла до Оли в тот же день. Подруга звонила каждый час, названивала без перерыва. Звонок телефона в прихожей резал тишину, как нож. Если бы Вика хоть раз сорвалась, подняла трубку, просто прошептала: «Оль, помоги», — Оля мигом примчалась бы, ворвалась бы в комнату, крепко обняла, и, может, поплакала бы вместе с ней от бессилия. Но Вика не отвечала. Она лежала, зарывшись в одеяло, и слушала, как надрывно трезвонит телефон, пока он не умолкал. Оля приходила сама. Стучала в дверь осторожно:

— Вик? Это я. Открой? Как ты там? Я беспокоюсь... — Вика не двигалась, затаив дыхание. Оля стояла под дверью, прижавшись к ней лбом, и шептала сквозь щель, голосом, полным тревоги и любви. — Я тут, Викуль. Я рядом. Если что... если захочешь поговорить, позови. Я приду. Сразу. — Вика сидела по ту сторону двери, спиной к ней, скорчившись в углу, и тихо, бесконтрольно всхлипывала в колени.

Слова Оли были как соль на рану – доброй, но бесконечно больной солью. Прикоснуться к этой поддержке она не могла. Не смела.

Оля приходила каждый день. Стучала. Говорила тихие слова поддержки в запертую дверь. И каждый день уходила ни с чем. Вика оставалась в своей каменной скорлупе, запертая в комнате с призраком разбитой любви и невыносимой тайны. Молчание было ее единственной защитой и ее тюрьмой.