Глава 22. Конец

«Если души не умирают, значитпрощаться — отрицать разлуку.»

***

Промозглый осенний ветер, несущий в себе предвкушение зимы, с воем гнал по перрону вокзала желто-коричневые листья, обрывки газет «Правда» и пустые пачки от «Беломора». Воздух был влажным, холодным, пробирающим до костей.

Свинцовое небо, низко нависшее над городом, грозило вот-вот разразиться новым ледяным дождем, довершая картину тоскливого отъезда. Сам вокзал гудел, как гигантский, растревоженный улей: гулкие объявления диктора, перекрывающие друг друга, скрежет тормозов прибывающих и уходящих поездов, гомон сотен голосов провожающих и встречающих, плач детей, смешанный с дребезжанием тележек носильщиков – все сливалось в одну непрерывную, оглушительную какофонию. Запах угольной пыли, креозота, дешевого табака и человеческой толпы висел плотной пеленой.

Вика, съежившись от холода, стояла рядом с Катей у самого вагона поезда. Ее пальцы до побеления костяшек сжимали ручку тяжелой, негнущейся сумки из потрепанного черного кожзама, набитой до отказа вещами.

Катя держала увесистую сетчатую авоську, туго набитую свертками и банками – щедрыми, с любовью собранными гостинцами от Татьяны Николаевны («Чтоб не голодали в дороге!»).

Пронизывающий ветер заставлял кожу покрываться мурашками, несмотря на одежду. Вика пожалела, что надела свою короткую коричневую дубленку – она казалась тонкой, как бумага, против этой осенней сырости. Шерстяная юбка в крупную серо-бордовую клетку и плотные колготки не спасали; ноги зябли, и ей отчаянно хотелось прямо здесь, на перроне, переодеться в теплые, плотные джинсы, запрятанные где-то в недрах сумки. Она ежилась, поднимая плечи к ушам, стараясь спрятать шею в воротник.

Нервное напряжение выливалось в мелкие движения: Вика то переминалась с ноги на ногу, то постукивала высоким, чуть стоптанным каблуком своего коричневого сапога о бетон перрона, то покусывала нижнюю губу до красноты.

Катя, напротив, стояла спокойно, ее опытный взгляд оценивающе скользил по вагону, пассажирам, проводнице. Она лишь покрепче затянула пояс своего добротного драпового пальто и поправила платок на голове.

Вдруг, сквозь общий гул, послышался резкий, узнаваемый звук мотора. К краю перрона, ловко лавируя между людей и тележек, подкатила до боли знакомая машина. На ее боках, даже в сером свете дня, отчетливо проступали стилизованные языки пламени.

Вика машинально обернулась на звук, как будто ее дернули за ниточку. Дверь со стороны пассажира распахнулась, и из машины выпрыгнул Саша, одетый в свою привычную куртку и джинсы. Сердце Вики на мгновение екнуло от тепла. Она готова была улыбнуться, но взгляд ее скользнул дальше, на переднее сиденье. За стеклом, в клубах сигаретного дыма, мелькнуло светловолосое, резко очерченное лицо. Пчёлкин.

Глаза Вики округлились, в них мелькнул чистый, животный испуг. Бездумно, повинуясь инстинкту, она рванулась в сторону, буквально нырнув за массивную бетонную колонну, отделявшую их часть перрона от основного потока людей. Прижалась спиной к холодной шершавой поверхности, затаив дыхание, стараясь стать невидимкой. Катя лишь удивленно подняла бровь, но промолчала.

Саша, не замечая сестриного маневра, бодро подбежал к Кате и тому месту, где секунду назад стояла Вика. Он огляделся растерянно.

– Вик? – позвал он, прикрывая глаза от ветра.

Вика, убедившись, что из машины пока никто больше не вылезает, осторожно высунулась из-за колонны. Выражение ее лица было красноречивым: возмущение, граничащее с яростью, смешанное с паникой. Одним только взглядом она, казалось, могла испепелить брата на месте.

– Саша! – выдохнула она, не повышая голоса, но с такой силой, что он вздрогнул. Она быстро оглянулась, словно ожидая увидеть Витю у себя за спиной. – Ну ты совсем дурак, да? Совсем? Зачем ты его сюда приволок? – слова вылетали, как пули, тихие, но отточенные. – Ты что, думать вообще разучился?!

Саша смущенно потер затылок, виновато опустив глаза.

– Вик, прости, честное пионерское, – начал он оправдываться, понизив голос. – Хотел проводить вас, нормально так. Космос как раз ехал в сторону вокзала, ну, предложил подкинуть. А Пчёла... – он развел руками в бессильном жесте, – он в комплекте идёт, ты же сама знаешь.

Вика закатила глаза так, что стали видны одни белки. Вот именно то, чего ей сейчас отчаянно не хватало – лишней драмы, лишнего ножа в и без того истерзанное сердце. И без того все нутро ныло, предательски тянулось вырвать билеты из рук проводницы, плюнуть на все доводы разума и остаться. Сейчас же эта тяга смешалась с острым страхом встречи.

Она сжала кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Силой воли подавив первую волну паники, она смирилась. Что сделано, то сделано. Главное – избежать прямого контакта.

– Ладно, – резко махнула она рукой, словно отсекая тему. – Хватит. Иди сюда. – она шагнула к брату и крепко, до хруста в ребрах, обняла его, зарывшись лицом в грубую ткань его куртки. Он ответил тем же, загребая ее в свои объятия, прижимая к себе. Вика жадно, глубоко втягивала носом воздух, стараясь запомнить каждый нюанс его запаха: кожу куртки, табак, что-то мужское, просто Сашино. Запах детства, защиты, брата. Ее глаза снова предательски затуманились.

– Ну все, хватит, – нехотя отпрянула она первой, резко отвернувшись и смахивая ладонью предательскую влагу с ресниц. Голос снова стал жестким. – А то я прямо здесь сейчас разревусь, как последняя дура, и точно передумаю уезжать. Билеты пропадут.

Саша, вместо слов, нежно потрепал ее по коротко остриженным волосам. Мягкая, чуть грустная улыбка тронула его губы. « – Ничего, – проговорил он, разглядывая сестру. – Сойдет. Почти как пацан. Всегда мечтал о младшем брате, – он попытался пошутить, но шутка прозвучала неуклюже.» — отреагировал он на новый имидж Вики, когда только увидел первый раз, в своём стиле. Вика тогда мгновенно отреагировала – легкий, но чувствительный подзатыльник, и убийственный взгляд, полный немого возмущения. Саша исправился и сказал сестре, что на самом деле её очень идёт. Вика убавила свою злобу, снисходительно улыбнувшись.

В этот момент с другой стороны перрона раздался громкий, хрипловатый голос, легко перекрывающий вокзальный гул:

– Санек! Ты там застрял, что ли? Долго еще будешь топтаться? – это был Космос, высунувшийся из окна «Линкольна» и размахивающий рукой.

Вика вздрогнула, как от удара током. Секундная паника сковала ее. Нужно было исчезнуть. Сейчас же.

– Так, ладно, я пошла в вагон! – выпалила она, слова слились в одну торопливую трель. – Вы тут прощайтесь! – чмокнув брата в колючую, небритую щеку, она схватила свою злополучную сумку и почти побежала вдоль вагона, не оглядываясь, спиной чувствуя направление, откуда могли смотреть знакомые глаза.

Поезд глухо вздохнул, выпуская клубы пара из-под колес. Полная, дородная проводница в синей форменной юбке и жакете, с неизменным свистком на груди, открыла тяжелую дверь вагона. Вика, запыхавшись от бега и волнения, показала свой билет – помятый бланк на плотной желтоватой бумаге с печатью и вязью рукописных цифр. Проводница бросила на него беглый, оценивающий взгляд, кивнула вглубь вагона и хрипло бросила:

– Шестое купе. Вторая полка. Белье выдаю позже.

Девушка, едва сдерживая дрожь в ногах, протиснулась в узкий тамбур. Резкий запах угля, креозота, металла и чего-то неуловимо железнодорожного, старого, ударил в нос.

Она прошла по узкому коридору вагона. Справа и слева тянулись закрытые и приоткрытые двери купе, из-за которых доносились обрывки разговоров, смех, позвякивание ложек о стаканы. В вагоне было натоплено, душновато, пахло вареной колбасой, хлебом и махоркой из термосов и авосек пассажиров. Пол под ногами слегка вибрировал.

Наконец, она нашла свое купе. Маленькая, потертая металлическая табличка с цифрой «6» висела чуть криво. Вика толкнула дверь. Купе оказалось пустым! Четыре полки, голые матрасы в сине-белую полоску, маленький столик у окна. Облегченный выдох вырвался у нее из груди. Она буквально ввалилась внутрь и прислонилась спиной к закрытой двери, закрыв глаза на секунду. Тишина. Относительная тишина.

Первым делом – сумка. Нужно засунуть ее наверх. Вика встала на нижнюю полку, подняла негнущуюся сумку и попыталась закинуть ее наверх. Сумка была неподъемно тяжелой, полка – неудобно высокой. Она кряхтела, вставая на цыпочки, мышцы рук дрожали от напряжения. Сумка норовила соскользнуть обратно. Приложив отчаянные усилия, она все же впихнула ненавистный кожзам на предназначенное место, чуть не свалившись сама. Опустившись на нижнюю полку, она отдышалась, сжав виски пальцами.

Вскоре появилась проводница с охапкой белья: накрахмаленные, пахнущие дешевым порошком простыни, колючая наволочка и грубое вафельное полотенце с вытертыми ворсинками. Вика молча приняла сверток.

Разложив матрас, она ловко, с привычной сноровкой, расправила простыню, заправила края с профессиональной аккуратностью, натянула наволочку на плоскую, скукожившуюся подушку, от которой все равно пахло пылью и чужим потом. Постель была готова, островок порядка в хаосе отъезда.

Закончив, она присела на край своей нижней полки, спиной к коридору, лицом к окну. До отправки оставалось еще время. Достала из кармана дубленки потрепанный томик Ахматовой – тот самый. Раскрыла его на первой странице, но буквы плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Читать было невозможно. Сумерки за окном сгущались, фонари перрона зажигались тусклыми желтыми пятнами.

Вика отложила книгу. Руки сами собой сжались на коленях. Мысли кружились, как те листья за окном: «А правильно ли я делаю? Может, не стоит? Выскочить сейчас, пока не поздно? Остаться. Жить. С болью, с невысказанным, с постоянным риском встретить его... Но зато рядом. Рядом с мамой, с Сашкой, с Олей... С ним... в одном городе...» Сердце бешено колотилось при этой мысли.

Она прильнула к холодному стеклу окна, затирав ладонью запотевший участок. Там, внизу, на перроне, стояли Катя и Саша. Они о чем-то спокойно разговаривали. Катя, как всегда, активно жестикулировала руками, что-то объясняя. Саша слушал, засунув руки в карманы куртки, чуть сгорбившись от ветра. И вдруг... Из-за угла вокзального здания, из вестибюля, показалась крупная, узнаваемая издалека фигура. Космос. Он шел размашистыми, уверенными шагами прямо к ним. И за ним... За ним, чуть поодаль, медленно, словно нехотя, шел Пчёлкин.

Вика вжалась в стенку купе, как ошпаренная. Рука сама собой сжала край только что заправленной простыни в тугой комок. Сердце бешено заколотилось, гулко отдаваясь в висках, заглушая даже вокзальный шум. Она боялась дышать.

Чуть выглянув из-за синей, потертой шторки купе, она уставилась на его фигуру. Он стоял немного в стороне от Саши и Кати, почти спиной к вагону, курил. Вика медленно, с жадностью обреченного, провожала взглядом каждую знакомую линию: широкие плечи под темной ветровкой, затылок, взъерошенные, светлые волосы, шея, воротник свитера... Он стоял, чуть ссутулившись, одна рука в кармане, другой подносил сигарету ко рту. Казалось, весь мир сузился до этой фигуры за мутным стеклом. Она вглядывалась, стараясь запечатлеть каждую деталь, каждую привычку позы. Рука сжимала простыню все сильнее.

Отчаянная, безумная борьба кипела внутри. Хотелось выбежать на улицу и крепко прижаться к нему, почувствовать тепло, исходящее от тела, вдохнуть приятный аромат табака, смешанный с запахом одекалона. Но что тогда пришлось бы сказать? Попросить прощения? Все объяснить и молиться, что он поймет? И тогда легче не станет никому. Ему... ему будет только хуже. Пусть лучше ненавидит. Пусть забудет и живет дальше, не вспоминая о существовании Виктории Беловой. Но девушка не знала, что он сейчас готов отдать что угодно, лишь бы увидеть её хотя бы раз.

Пусть думает, что она предательница. Найдет другую. Тогда... тогда ей будет легче. Чувство вины будет мучить, да. Грызть изнутри. Но с виной можно жить. Можно научиться ее заглушать. Со временем. Годами. А эта боль... эта боль от присутствия, от невозможности... она убьет. Логика билась в истерике с безумием чувств.

По щекам Вики, медленно, неотвратимо, словно капли расплавленного свинца, поползли слезы. Они текли беззвучно, горячими дорожками по холодной коже, затрагивали уголки губ – соленые на вкус – и падали вниз, оставляя темные пятна на коленях дубленки. Она даже не пыталась их смахнуть. Как быстро все случилось. Как нелепо. Она обрела ту самую любовь – неудержимую, искреннюю, спонтанную, о которой читала в романах, которую так жаждала познать всем существом. И потеряла. По собственной воле. Ради чего? Ради этой пустоты, этого страха, этого вагона, увозящего в неизвестность?

Впереди ее ждало лишь заслуженное одиночество и пугающая неизвестность. Что делать дальше? Куда идти? Как жить? Она не имела ни малейшего понятия. Только тупая надежда, что время, как говорили, лечит. Что с Катей, единственным близким человеком рядом в этой поездке, она как-нибудь разберется. Остальных... остальных жизнь у нее отняла. Пусть не навсегда.

Вика твердо знала одно: она вернется. Не знала когда – через несколько месяцев? Через год? Через пять лет? Но оставить свою жизнь, корни, все, что было дорого, в этом городе навсегда – нет. Она не могла.

До отправки оставалось пять минут. Саша и Катя обнялись, прощаясь. Вика, не отрываясь, смотрела в спину Пчёлкина. Словно почувствовав этот пристальный, почти физический взгляд сквозь стекло и расстояние, Пчёлкин вдруг обернулся. Резко. Он стоял все так же, с сигаретой в зубах, дым струйкой выходил из уголка рта. Его взгляд скользнул по вагону, по ряду окон. Он прищурился, будто пытаясь что-то разглядеть в полумраке за стеклами.

Вика инстинктивно рванулась назад, вглубь купе, заслоняясь шторкой. Резко смахнула слезы тыльной стороной ладони, оставив на коже мокрый след. Сжалась в комок на своей полке, затаив дыхание, сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Через щель в шторке она видела, как он, ничего не разглядев, медленно, как ни в чем не бывало, отвернулся. Сделал последнюю глубокую затяжку, бросил окурок под ноги и раздавил его подошвой тяжелого ботинка. Затем неспешно пошел вслед за Космосом и Сашкой, которые уже направлялись к выходу с перрона. Его фигура удалялась, растворяясь в толпе и сумерках.

Вика подавила подкативший к горлу спазм истерики. Собрав всю волу в кулак, она подползла к окну в последний раз выглянула. Видела лишь удаляющиеся спины: широкую – Космоса, чуть уже – Саши, и ту, самую дорогую и самую недоступную теперь – Вити.

Она прижала ладонь к холодному стеклу, туда, где только что был его силуэт. Губы беззвучно шевельнулись, выдыхая струйку пара на стекло:

– Прощай...

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...