Глава 16. Часть 1

Единственный способ избавиться от соблазна —поддаться ему.

Дориан Грей

***

Вика сорвалась с места как ошпаренная. Сердце колотилось где-то в горле, подгоняемое адреналином и страхом опоздать. Опоздать бы она и не смогла, Холмогоров дал достаточно времени, что бы собраться. Не думая о туфлях на каблуках, она слетела вниз по лестнице подъезда, едва не сбиваясь на поворотах, цепляясь ладонями за холодные, обшарпанные перила для равновесия. Каждый шаг отдавался гулким эхом в полупустой парадной. Космос, как договаривались, ждал у самого подъезда, прислонившись к длинному, темному «Линкольну» — машине, выделявшейся на фоне скромных, побитых жизнью «Жигулей» и «Москвичей», теснившихся во дворе. Несмотря на вечер, солнце еще висело над московскими крышами, окрашивая все в теплые, золотистые тона, но дышать стало легче: слабый, почти неощутимый ветерок шевелил листву тополей, ласкал вспотевшую кожу и приносил запах нагретого асфальта и пыли.

Вика выскочила на улицу, резко огляделась по сторонам — двор казался пустым, только из открытого окна на первом этаже доносился голос диктора из программы «Время». Она быстрым, почти бегущим шагом рванула к машине. Сквозь лобовое стекло было отчетливо видно Фила, развалившегося на переднем пассажирском сиденье, его рука в такт музыке постукивала по торпеде. Космос стоял у открытой водительской двери, докуривая сигарету, лицо его было напряжено и сосредоточено, морщины у глаз углубились. А на заднем сиденье, раскинувшись с видом хозяина положения, восседал Пчёлкин. Вика замерла у самой двери, рука уже тянулась к массивной хромированной ручке, но ее взгляд намертво зацепился за его профиль — безучастный, отстраненный, упершийся в спинку переднего кресла. Казалось, он даже не заметил ее подхода, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за лобовое стекло, в угасающий вечер.

Глубокий, почти рычащий вздох вырвался из груди Вики. Выбора, по сути, не было. И терять время, чтобы заставить Фила и Пчёлкина поменяться местами — на это не было ни сил, ни желания. Резким, отчаянным движением она дернула тяжелую дверь автомобиля и буквально ввалилась на свое место. Кожаное сиденье мягко приняло ее вес, обволакивая усталость. Космос, не глядя, швырнул окурок на асфальт, где тот рассыпался искрами, хлопнул дверью с глухим, металлическим стуком и повернул ключ зажигания. Мотор заурчал низким, мощным басом, заставив кузов слегка вздрогнуть. Вика инстинктивно прижалась к холодной дверной панели, стараясь создать максимально возможную дистанцию между собой и Пчёлкиным, ее плечо уперлось в стекло. Он лишь тихо, едва слышно хмыкнул, не поворачивая головы. Вика была абсолютно уверена: его присутствие здесь, рядом, в этот момент — не случайность. Не просто он оказался именно на заднем сиденье, когда в любое другое время предпочитал сидеть спереди. Он сел туда специально - в этом девушка не сомневалась.

Она резко отвернулась к окну, уткнувшись лбом в прохладное стекло. Городские пейзажи — знакомые пятиэтажки-«хрущевки» с балконами, увешанными бельем, редкие высотки-свечки, трамвайные пути — мелькали за окном, сливаясь в цветные, размытые полосы. В салоне тихо играло радио — лилась какая-то меланхоличная, заунывная мелодия советской эстрады, под которую Космос своим бархатистым, басовитым голосом негромко подпевал, слегка покачивая головой в такт, пальцы его отбивали ритм на руле. Вике предательски захотелось бросить быстрый, украдкой взгляд на Пчёлкина, встретиться с его наглыми, ясными голубыми глазами. Утонуть в них хотя бы еще разок. Но она сжала зубы до хруста, впилась ногтями в край сиденья, чувствуя, как кожу покрывает ледяная испарина, и гнала эти мысли прочь, сильнее вцепившись пальцами в кожу.

Столько дней она мастерски избегала его, столько дней мысленно проклинала собственную слепую наивность, и столько же ночей подряд, перед самым сном, его образ — усмешка, взгляд, запах одеколона — всплывал в темноте, заставляя сердце сжиматься острой, знакомой болью. Их ночная прогулка по пустынным улицам, его слова, шепотом сказанные у самого уха, его прикосновения, которые казались такими искренними — все это отзывалось теперь не романтикой, а предательством, горечью обманутых надежд. В машине висело плотное, почти осязаемое напряжение, исходившее от нее и Вити. Оно, казалось, сковывало и остальных: Фил нервно барабанил пальцами по колену, перестал постукивать по торпеде, Космос не пел уже, стих, сосредоточенно вглядываясь в дорогу, его взгляд стал жестче. Каждый из присутствующих был осведомлен о произошедшем и тактично помалкивал.

Линкольн свернул на длинную, тихую улицу на самой окраине, заставленную дачными домиками. По обеим сторонам тянулись в основном двухэтажные, деревянные или обшитые вагонкой строения, с покосившимися заборами из горбыля и палисадниками, где буйно цвели неприхотливые георгины, мальвы и астры. Тени от деревьев становились длиннее, вечерняя прохлада усиливалась. Проехав сотню метров, миновав несколько таких же скромных участков, машина плавно остановилась у одного из домов — желтоватого, с облупившейся штукатуркой, огороженного ветхим, когда-то зеленым заборчиком, чья краска давно облезла. Окна первого этажа были темны, на втором горел тусклый свет.

Едва двигатель замолк, Вика выпорхнула из машины, словно ее вытолкнула невидимая пружина. Она почти бегом рванула к калитке, не оглядываясь на остальных. Старая деревянная калитка, привязанная к столбу проволокой, скрипнула пронзительно, когда она ее распахнула. По деревянным, чуть скрипящим ступенькам крыльца она поднялась уже медленнее, чувствуя, как сердце колотится где-то в висках, гулко и часто, словно готовое пробить грудную клетку и выскочить наружу именно в момент пересечения порога. Ладонь, которой она оперлась о косяк двери, была влажной.

Дверь в дом была незаперта. Вика толкнула ее, и та со скрипом поддалась, пропуская ее в прохладную полутьму прихожей. Запах старого дерева, пыли и чего-то затхлого встретил ее, словно объятие давно забытого прошлого. Сумрак был густым, только узкая полоска света падала сверху, со второго этажа.

— Саша! — позвала она, голос прозвучал громко в тишине, но ответа не последовало, только эхо отозвалось где-то в глубине дома.

На первом этаже — в крохотной кухоньке с закопченной плитой и пустой гостиной с пыльным, старым диваном и столом — брата не было. Не раздумывая, она ринулась наверх, по узкой, крутой лестнице, перескакивая через ступеньку, держась за шаткие перила. Комната наверху, та самая, где она ночевала в прошлый раз, была приоткрыта, оттуда лился слабый свет настольной лампы.

Саша сидел на краю небольшой походной кровати-раскладушки, спиной к двери, склонившись над потрепанным, стареньким телескопом, установленным на треноге у окна. Услышав быстрые, тяжелые шаги по лестнице и прерывистое дыхание, он резко обернулся. Его глаза, усталые, с глубокими синяками под ними и с тенью тревоги, широко раскрылись при виде Вики, застывшей в дверном проеме, опершейся о косяк. Девушка дышала прерывисто, грудь высоко вздымалась под тонкой блузкой, на щеках горели румяные пятна от бега и волнения.

Белов виновато, растерянно улыбнулся, уголки губ дрогнули, и начал подниматься. Этого было достаточно. Вика бросилась к нему, вцепившись так, что он едва устоял, отшатнувшись назад. Ее руки обвили его шею, пальцы впились в плечи, она прижалась к нему всем телом, дрожа, словно боясь, что он растворится в воздухе, если ослабить хватку хоть на миг.

— Вик… ай! Ты… меня сейчас… задушишь, честное слово… — Саша хрипло рассмеялся, его лицо уткнулось в ее длинные, пахнущие городом, пылью и дорогой волосы. Он неловко похлопал ее по спине, по лопаткам, пытаясь успокоить. — Легче, сестренка, легче, дыханье отбиваешь…

Но смех быстро сменился другим. По щекам Вики, все еще прижатой к нему, покатились горячие, крупные слезы. Она глухо всхлипывала, прижимаясь к груди брата, ее плечи мелко, прерывисто дрожали. Вика рывком отстранилась, оттолкнув его от себя на вытянутые руки. Прежде чем Саша понял, что происходит, ее сжатые кулаки начали методично, с истеричной яростью, колотить его в грудь, плечи — куда попало. Удары были несильные, но отчаянные, сопровождаемые рыданиями и всхлипами.

— Ты… бестолковый! Балда! Вот что ты опять… ввязался?! — каждый удар подчеркивал слово. — Я… я чуть не поседела, идиот! Из-за тебя! Нервы… все нервы… вымотала! — голос ее срывался на крик, потом переходил в шепот от накатывающей волны слез. — Сижу… трясусь… как дура…

Саша не сопротивлялся, не отбивался. Он просто поймал ее снова в объятия, крепко прижал к себе, одной рукой гладя по макушке, как в детстве, когда она упадет и ушибется, бормоча что-то успокаивающее и бессвязное, его подбородок касался ее темени:

— Тихо, Викуль… ну тихо же… все нормально… все позади… — его голос звучал устало, но мягко. — Вот же я, целый… почти… — постепенно ее тело обмякло, рыдания стали тише, перешли в прерывистые всхлипы, дрожь понемногу стихала. Она стояла, прижавшись лбом к его плечу, все еще вздрагивая, его рука продолжала гладить ее по голове.

— Мы… мы тебе еды привезли, — прошептала она наконец, голос хриплый, проваленный от слез и напряжения. Она медленно, неохотно отстранилась, вытирая мокрые, размазанные щеки тыльной стороной ладони, смахивая с ресниц капли. — А то умрешь тут с голоду, прежде чем я сама тебя прикончу. — попытка пошутить прозвучала слабо, но она старалась взять себя в руки.

Саша улыбнулся, поправляя помятую футболку там, где она его колотила, потирая грудь.

— Это мне что ли, под следствие нужно было попасть, чтоб ты обо мне позаботилась? — в его голосе звучала усталая ирония, но глаза смотрели с теплотой. — Неплохой стимул, надо сказать…

— Саня, — Вика злобно сверкнула на него глазами, ее пальцы снова сжались в кулаки, но ударять она уже не стала, только тряхнула головой, отбрасывая волосы со лба. — Я ведь сейчас реально могу тебя покалечить. Серьезно. Думаешь, шучу? — она сделала шаг назад, оглядывая его с преувеличенной угрозой. — Видок у тебя, кстати, еще тот…

Они спустились вниз, в небольшую гостиную. Там уже вовсю хозяйничал Космос. Словно заправский повар на кухне ресторана, он распаковывал привезенные сумки и пакеты, раскладывая на покрытой клеенкой столешнице колбасу «Докторская», сыр «Пошехонский», буханку черного хлеба, банки с тушенкой, бутылки с квасом и минералкой. Запах свежей еды — пряный от колбасы, кисловатый от хлеба — смешивался с вечным запахом старого дерева и пыли, царившим в доме. Фил и Пчёлкин сидели на старом продавленном диване у стены, о чем-то негромко переговариваясь, Фил что-то рисовал пальцем в воздухе. Увидев Сашу, спускающегося за сестрой, они оживились, закивали, Пчёлкин поднял руку в коротком приветственном жесте. Саша направился к ним, обмениваясь короткими, сдержанными приветствиями, похлопывая Фила по плечу, кивая Вите. Вика, стараясь не смотреть в сторону дивана, пошла помогать Космосу, взяла нож и начала нарезать хлеб на толстые, неровные ломти. Ее руки все еще слегка дрожали.

— Спасибо, Кос, что привез, — сказала она тихо, сосредоточившись на нарезке, стараясь не глядеть ему прямо в глаза. — И… что вообще…

— Да ладно тебе, Виктор, — Космос махнул рукой, отмахиваясь от благодарностей, улыбаясь своей спокойной, немного грустной улыбкой, которая всегда была у него в уголках глаз. — Не за что. Главное, что все более-менее. — он достал из пакета пару огурцов и помидоров, начал их мыть под струей воды из крана на кухне. Вода хлестала громко в тишине дома.

Ужин прошел шумно, но с явным, тяжелым подтекстом. Разговоры лились о делах, о новостях «с района», о каких-то общих знакомых, о планах на ближайшие дни. Шутки звучали немного натянуто, смех был не таким громким, как обычно. Вика сидела напротив Пчёлкина и, когда он отворачивался, чтобы что-то сказать Филу или вставить реплику Космосу, украдкой бросала на него быстрые, колючие, исподлобья взгляды. Он же, казалось, делал вид, что все в порядке, что между ними ничего не произошло, но напряжение в его позе — чуть скованная спина, резкие движения рук, когда он брал хлеб или наливал квас — выдавало обратное. Его взгляд упорно скользил мимо нее, цепляясь за предметы в комнате или за лица других. Когда ужин закончился, и крошки были сметены со скатерти в ладонь, все разбрелись по дому, решив переночевать на даче. Комнат было немного, но всем хватило: Космос и Фил разместились в гостиной на диване и на полу, Пчёлкин — в соседней маленькой комнатке с креслом.

Вика прошла в прихожую, где на стене висел старый, дисковый, цвета слоновой кости телефон. Подняла тяжелую трубку, пальцем набрала домашний номер. Диски крутились с характерным треском.

— Мам? Это я… Да, все в порядке. Я сегодня у Ольки останусь, ладно? Задержались… с подружками. Не волнуйся. Спокойной ночи. — она говорила быстро, стараясь звучать естественно.

Потом набрала номер Самойловой.

— Оль? Слушай, страховка. Если мама вдруг позвонит — я у тебя ночую, ладно? Да, все в порядке. Спасибо, родная. Завтра позвоню. — девушка положила трубку, ее ладонь на секунду прижалась к холодному пластику аппарата. Ложь давалась тяжело.

Перед тем как идти в свою комнату наверху, Вика заглянула к брату. Дверь была приоткрыта. Саша сидел на том же месте, у телескопа, прильнув к окуляру, увлеченно что-то высматривая на улице, небо уже густело синевой, прорезанной первыми, самыми яркими звездами. Вика остановилась в дверях, облокотившись о косяк, скрестив руки на груди, наблюдая за ним. На его лице было сосредоточенное, почти детское выражение, губы чуть шевелились.

— Ну что, астроном, — ухмыльнулась она, стараясь вернуть легкость в голос, — что там такого интересного в небесах-то разглядываешь? Инопланетян ловишь или спутники считаешь?

— Звезды, конечно, — отозвался Саша, не отрываясь от окуляра, лишь слегка повернув голову в ее сторону. Голос его был отрешенным. — Ищу что-нибудь этакое… особенное. — он сделал мелкую подстройку фокуса.

Вика прищурилась, изучающе глядя на брата, потом на телескоп, потом в сторону окна соседнего дома. Медленно, почти на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, она подошла к нему сзади.

— А мне посмотреть можно? — протянула она с преувеличенным, наигранным интересом, наклоняясь к нему. — Я тоже звезды люблю. Особенно большие и яркие… — она лукаво подмигнула, хотя он ее не видел.

— Да зачем тебе, — отнекивался Саша, наконец оторвавшись от телескопа и поворачиваясь к ней, закрывая окуляр ладонью. — Их сегодня мало видно, облачка набегают… Ничего особенного. Честно. — он пытался выглядеть убедительным, но легкая краска залила его шею и уши.

— Да ну и что! — Вика настойчиво подвинула его в сторону локтем, игнорируя протест. — Дай, говорю. Любопытно же! Хочу посмотреть на твои космические дали. — она решительно наклонилась к окуляру, отстранив его руку.

Белова прищурила один глаз, всматриваясь в линзу. Картинка прыгала, расплывалась. Она покрутила фокусное кольцо туда-сюда, поводила трубу в разные стороны, пока взгляд не упал не на небо, а на окна соседнего дома, стоявшего чуть поодаль через палисадник. В одном из освещенных окон, где шторы были не до конца задвинуты, она увидела девушку, сосредоточенно репетирующую игру на скрипке. Видимый только в окуляр, ее профиль был удивительно красив и выразителен. Вика ехидно ухмыльнулась и резко отстранилась от телескопа. Она повернулась к брату, хитро сощурив глаза и сложив руки на груди, приняв позу следователя.

— Да-а-а… — протянула она с театральным, преувеличенным восхищением, качая головой. — Звезды и правда… ничего так. Красивые. Очень даже… — Белова сделала паузу, впиваясь взглядом в смущающееся, покрасневшее лицо Саши, стараясь поймать его взгляд. — Точнее, одна звезда. Очень даже яркая. И земная, между прочим.

Девушка плюхнулась на край раскладушки рядом с братом. Пружины жалобно заскрипели. Оперевшись спиной на прохладную, шершавую от старой краски стену, она сложила руки на коленях и уставилась на него с преувеличенным, ненасытным любопытством.

— Ну, давай, не томи. Рассказывай про эту соседскую звездочку, — подмигнула Вика, не сдерживая широкой улыбки, стараясь разрядить атмосферу. — Вижу, объект наблюдений серьезный. Прямо научный интерес. — она ткнула пальцем в сторону телескопа.

Саша потер затылок, потом уселся поудобнее на кровати, повернувшись к ней боком, его пальцы теребили край одеяла.

— Играет она… ну, красиво, — начал он неуверенно, глядя куда-то в сторону окна, в темноту сада. — Вот и слушаю иногда, когда окно открыто. Музыка приятная… Отвлекает. — он пожал плечами, как бы говоря «ничего особенного».

— Знакомы? — Вика подняла бровь, наклоняясь ближе. — Или только в телеобъектив изучаешь? — ее тон был шутливым, но настойчивым.

— Встречались… один раз, — начал Саша, все еще избегая ее взгляда, сосредоточившись на своих руках. — Я, дурак, узнал, что она в консерваторию идет на днях… так и рванул туда. Стою, как лох, среди этих… скрипачей, виолончелистов, все такие важные, в костюмах. Так она еще и выступала самая последняя. Держался как мог там. Несколько раз кажется уснул. Цветы ей принес... — он махнул рукой. — Погуляли немного после. Она каблук сломала — я на рынок рванул, сапожника искать, починить. Нашел, вернулся к месту — а ее и след простыл. — он тяжело вздохнул, опустив голову, голос стал тише, глуше. — Потом понял… морду мою на листовке увидела, наверное. И сбежала. Наверняка. — он закончил фразу почти шепотом.

— Дела-а-а… — протянула Вика, переводя взгляд на старую, пожелтевшую репродукцию Шишкина «Утро в сосновом лесу», висевшую на стене. — Видела я этот фоторобот… — она покачала головой, иронично усмехаясь. — Не зная тебя, Саня, я бы тоже убежала со всех ног. Причем в противоположную сторону. — она вдруг фыркнула, не сдержав смешка. — Ты на нем вылитый маньяк! — Вика залилась звонким, чуть истеричным смехом, прикрыв рот ладонью. — Причем не абы какой, а серийный! Самый натуральный! — она ткнула пальцем в сторону невидимой листовки.

Смех был нервный, громкий, но недолгий. Тема была не смешная. Смех был ширмой, попыткой отгородиться от мрачной реальности. Он быстро угас, оставив после себя гнетущую тишину, которая сразу заполнила комнату. Лицо Вики поникло, улыбка сползла, как маска. Она снова уставилась на картину с медведями, но уже не видя ее, взгляд ее стал пустым, направленным внутрь себя.

— Как там мама? — разорвал молчание Саша, поворачиваясь к сестре. Его взгляд был серьезным, глубоким, ищущим правду. — Держится? Как она… вообще?

— Держится… — прошептала Вика, все еще глядя в пустоту перед собой. Голос ее сорвался. — Как может. Больно ей, Саш… Очень больно. — голос снова дрогнул, она сглотнула ком в горле, сжимая руки на коленях. — Катя приехала. Помогает, поддерживает. С ней хоть полегче… Готовит, убирается. — Вика замолчала, потом резко повернулась к брату, в ее глазах стоял немой вопрос и боль, глубокая, недетская усталость. — Когда все так… безвозвратно повернулось, Сань? Как мы до этого докатились? Я… я не понимаю. Вроде все было… нормально. — она развела руками, бессильно опустив их на колени.

— Не знаю, Вик, — Саша потупил взгляд, его пальцы нервно теребили край одеяла на раскладушке. — Сам никак не возьму в толк… чья такая светлая мысль была меня крайним сделать… Кто подставил… — он замолчал, сжал кулак, костяшки пальцев побелели. — Скоро разберусь. Обязательно.

Вика еще немного посидела рядом с ним, в тишине, слушая его ровное дыхание и истеричную, но все же прекрасную мелодию скрипки, что доносилась из дома напротив, пробиваясь сквозь приоткрытое окно. В этой тишине, в этой полутьме комнаты, освещенной только настольной лампой, ей вдруг показалось, что все снова хорошо. Вот они, сидят и болтают, как в те, уже далекие вечера в их квартире, когда будущее казалось безоблачным, а проблемы — мелкими и решаемыми. Когда каждый мечтал о своем: Саша — об учёбе или новой машине, она — о будущем, о каких-то глупостях, не зная, какие тучи сгущаются над их головами, как зловеще сходится пазл обстоятельств.

Вздохнув, Белова поднялась, кости слегка хрустнули. Потянулась.

— Ладно, астроном, спи. Завтра еще на звезды наглядишься. И на земные тоже. — она легонько тронула его по плечу. — Спокойной.

Девушка вышла и направилась в свою комнату по коридору — небольшую, но с двухспальной кроватью, покрытой простым ситцевым покрывалом. Подошла к скромной этажерке, заставленной потрепанными книгами в мягких обложках — советская фантастика, детективы, классика. Кончиками пальцев она провела по корешкам, смахнув тонкий слой пыли, оставив на подушечках серый налет. Книги здесь давно никто не трогал. Она выбрала потрепанный томик — роман «Три товарища» Ремарка. Села на край кровати, пружины жалобно застонали под ней. Включила тумбочную лампу под абажуром из зеленого стекла, отбрасывающую теплый, уютный круг света на одеяло и страницы книги, и открыла ее на первой странице. Знакомые строчки начали медленно, как успокаивающее лекарство, унимать дрожь внутри, отвлекать от навязчивых мыслей. Запах старой бумаги был успокаивающим.

Прошло минут тридцать. Вика уже немного втянулась в чтение, слегка отключившись от реальности, когда в дверь раздался тихий, но настойчивый стук. Негромкий, но твердый. Вика вздрогнула, оторвавшись от строк, отложила книгу на одеяло.

«Сашка», — подумала она сначала, — «не спится, пришел поболтать еще».

Девушка привстала, уставившись на дверную щель, откуда лилась узкая полоска тусклого света из коридора.

— Войдите, — произнесла она негромко, уже готовясь увидеть брата.

Дверь медленно, со скрипом приоткрылась. В проеме показалась не темная шевелюра Саши, а светлая, чуть взъерошенная макушка. Пчёлкин. Вика мгновенно напряглась, вся сжалась внутри, брови сомкнулись в жесткую, недовольную складку. Он вошел, закрыв за собой дверь с тихим щелчком, и остановился посреди комнаты, уставившись на нее. Его лицо было непривычно серьезным, без привычной нагловатой усмешки, рот сжат в тонкую линию. В глазах — решимость и какое-то упорство.

— Вик, нам поговорить нужно. Сейчас, — проговорил он ровно, низким голосом, глядя прямо на нее. Его руки были засунуты в карманы джинс, но по его позе — чуть наклоненный вперед корпус, напряженные плечи — было видно: он не уйдет.

Вот и настал момент, который Вика так старательно отодвигала. Казалось, если очень хорошо постараться, то избегать можно будет бесконечно долго. Глупая и наивная позиция в данной ситуации. Теперь же бежать было уже некуда, Пчёлкин идеально подобрал время для разговора. Теперь девушке уже никуда не деться, придется держать оборону.

— А я думаю, что не нужно, — холодно, отрезая каждое слово, как ножом, ответила Вика. Она намеренно отвела взгляд в сторону, к окну, где уже горели редкие, холодные звезды в черном бархате неба. — Уходи. Сейчас же. — она сделала жест рукой в сторону двери, не глядя на него.

— Вик, — он сделал шаг вперед, ближе к кровати. Голос его звучал настойчиво, но без прежней самоуверенности, в нем слышалась какая-то натуга. — Пожалуйста. Выслушай. Хотя бы пять минут. — он вытащил руки из карманов, они повисли вдоль тела, пальцы слегка сжаты.

В горле у Вики пересохло. Она почувствовала, как знакомая волна раздражения и старой, не зажившей боли поднимается из глубины, сжимая горло. Терпение было на исходе. Она медленно, с подчеркнутым, ледяным спокойствием, встала с кровати. Книга соскользнула с ее колен и упала на пол с глухим стуком.

— Ну раз ты не уходишь, — сказала она тем же ледяным тоном, глядя теперь поверх его плеча, — то уйду я.

Белова направилась к двери, намеренно идя прямо на него, рассчитывая, что он отступит, уберется с дороги. Но когда она поравнялась с ним, рука Пчёлкина молниеносно, как змея, схватила ее за запястье. Хватка была крепкой, железной, неожиданной. Вика дернулась, как от удара током, всем телом. Она резко повернула голову, ее глаза, полные возмущения, ненависти и внезапного страха, впились в его лицо.

— Отпусти. Сейчас же, — прошипела она сквозь стиснутые зубы. Каждое слово было как плевок, как удар хлыста.

Пчёлкин не отпустил. Наоборот, его пальцы сжали ее тонкое запястье еще сильнее, больно впиваясь в кожу, оставляя белые отпечатки. Он не собирался уступать. Вика попыталась вырваться, дернув рукой с такой силой, что резкая боль пронзила до плеча, но его хватка была неумолима. Повернувшись к нему всем корпусом, она в бешенстве занесла свободную руку, собираясь влепить ему пощечину, ладонь сверкнула в воздухе. Но Витя был быстрее. Его вторая рука перехватила ее запястье в воздухе, зажав и его в стальной захват. Теперь обе ее руки были в плену. Вика оказалась скованной, лицом к лицу с ним, на расстоянии вытянутой руки, потом ближе. Она дергалась, пытаясь вырваться, ее дыхание стало частым, прерывистым, грудь вздымалась под блузкой. Отчаяние смешалось с яростью.

— Вика, выслушай меня, — произнес он тихо, почти шепотом, глядя на нее исподлобья, его голубые глаза горели в полумраке. Голос звучал странно — настойчиво, но без злобы, скорее с отчаянием. Он притянул ее чуть ближе, сократив и без того крохотную дистанцию. Ее локти уперлись ему в грудь.

Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Вика смотрела на него взглядом, полным такой лютой ненависти и обиды, что казалось, он должен был сгореть на месте, испепелиться. Но постепенно этот взгляд стал смешиваться с чем-то другим — с болью, с недоумением, с растерянностью. Ее дыхание замедлилось, стало глубже, но пульс застучал в висках с бешеной, неистовой силой, зазвенел в ушах. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу, щеки пылают так, словно Вика стояла в паре сантиметров от огня и тот вот-вот готов был полоснуть ее по лицу. Пчёлкин отныне олицетворял для девушки именно огонь - безжалостный и беспощадный, сжигающий все на своём пути. Беловой пришлось поднять глаза, чтобы встретиться с его взглядом. С теми самыми глазами — ясными, голубыми, бездонными, которых она так боялась, которых избегала. Глазами, которые когда-то околдовали ее, а теперь грозили снова втянуть в пропасть, в хаос. В них сейчас читалась не наглость, не привычная самоуверенность, а какая-то отчаянная решимость и… боль? Или ей это показалось в полумраке? Было ли это искренним или очередной игрой?

Он медленно, не отрывая взгляда, приблизил лицо. Его губы были так близко, что она чувствовала тепло его дыхания на своей коже, уловила слабый, знакомый запах табака и чего-то еще — его одеколона, мыла, просто его. Сердце Вики бешено колотилось, предупреждая об опасности, голос кричал внутри «Нет!», но тело будто онемело, отключилось. Какая-то неведомая, сильнейшая сила, мощнее страха и гнева, парализовала волю, приковала к месту. Движимая этим слепым, необъяснимым, предательским порывом, она сама сделала последний микроскопический, почти незаметный шаг навстречу, едва коснувшись его губ своими. Это было почти неосознанно, как рефлекс, как падение.

Пчёлкин не колебался ни секунды. Его губы накрыли ее в ответном движении — не нежном, не вопросительном, а резком, почти грубом, требовательном, полном накопившегося за недели напряжения, гнева, недосказанности. Поцелуй был не про нежность, а про боль, про ярость, про невозможность молчать и непонимание, как говорить. Его руки все еще сжимали ее запястья, но теперь не как плен, а как якорь, не дающий ей отплыть, сбежать в эту секунду, удерживающий ее здесь и сейчас. Вика не сопротивлялась. Она замерла, поглощенная этим огненным, мучительным, долгожданным и одновременно ненавистным прикосновением, в котором смешались все эмоции последних недель — обида, тоска, злость, невыносимая тяга. Мир вокруг — комната, дача, Москва, — перестал существовать. Остались только губы, жгучая боль в запястьях, бешеный, гулкий стук сердца, заглушающий все, и густой, непроглядный мрак за окном.

P.S. у автора сегодня день рождения и поэтому я решила порадовать вас новой главой так скоро. всех люблю!! 💗