Глава 15

Я холоднее льда, и на это есть сотни причин,Я касаюсь ногами днаи не знаю, как это лечить.Я темнее и глубже, чем море,что смывает всё на пути,Меня чуточку кроет...И не нужноЗа мноюИдти.

***

Липкий воздух кабинета следователя висел тяжелым одеялом, смешиваясь с запахом пыли от стопок дел и въевшегося в деревянные панели стен дешевого табака. Скудный свет лампы под потолком и слабые, пыльные лучи сентябрьского солнца, пробивавшиеся сквозь грязное окно справа от Вики, не спасали от ощущения сырого подземелья. Напротив нее, за столом, заваленным папками и пустыми пачками «Беломора», сидел хмурый мужчина с лицом, на котором попытка доброжелательности выглядела как неумелый грим. Пухлые пальцы, обведенные чернильными пятнами, методично скрипели ручкой по листу.

— Где вы находились в день убийства? — спросил он, не поднимая глаз от бумаги, голос нарочито ровный, как у врача перед болезненной процедурой.

Вика чувствовала, как подмышки становятся влажными, а сердце колотится где-то в горле, сжимаясь в комок. Духота и страх перехватывали дыхание. Она машинально вцепилась в край своего вязаного свитера цвета охры, вытягивая нитку за ниткой, стараясь сосредоточиться на колючей шероховатости под пальцами. Ответ вырвался сдавленно:

— Дома.

Следователь поднял взгляд. Его глаза, маленькие и пронзительные, как булавки, на мгновение остановились на ее лице, будто искали трещину в броне. Затем снова склонился к бумаге, что-то помечая ручкой.

— Вы знаете, где в тот вечер находился ваш брат?

Вика заставила себя встретить его взгляд, хотя веки предательски дрожали. Голос она выровняла, вложив в него всю натянутую силу спокойствия, какая только была.

— Кажется, он был с друзьями.

— Где именно с друзьями? — настойчивость в его тоне усилилась. Ручка замерла в воздухе.

— Это мне не известно, — отрезала Вика, чуть резче, чем хотелось.

Следователь отложил ручку с глухим стуком. Потер переносицу указательным пальцем. В кабинете повисла тягучая пауза, нарушаемая только тиканьем настенных часов где-то за спиной Вики.

— Где сейчас находится Александр Белов? Вы знаете? — он задал вопрос уже с явной нервозной ноткой, отводя взгляд к окну, за которым неожиданно ярко светило солнце. Погода, капризная московская погода, словно издевалась — подарила в середине сентября день, достойный июля. Тепло, которого так не хватало последние дождливые недели, просачивалось сквозь щели в раме, но не могло растопить лед внутри кабинета.

Вика упрямо покачала головой, глядя куда-то в область его галстука с выцветшим узором:

— Я не знаю.

Мужчина нервно усмехнулся, коротко и сухо, словно кашлянул. Повернулся к окну, созерцая обманчивую идиллию улицы. Пальцы барабанили по краю стола.

— Ладно. Можете быть свободны, — произнес он наконец, не оборачиваясь, голос стал сухим, как осенняя листва. — И передайте брату… что скрываться — затея глупая. Бесперспективная. Только хуже сделает.

Он резко повернулся к столу и уткнулся в стопку бумаг, начал их перебирать с демонстративным усердием, давая понять, что разговор окончен.

Вика встала медленно, будто поднимая неподъемный груз. Ноги, затекшие от долгого сидения и скованные страхом, не гнулись, были ватными и чужими. Она едва не задела стул, выходя из-за стола. Каждый шаг по линолеуму, затертому до дыр, отдавался гулко в тишине кабинета и в ее собственной голове. За дверью коридор показался просторнее, но воздух был не намного свежее — пахло олифой, пылью и казенной краской. Вика прислонилась спиной к холодной стене, покрытой сеткой трещин и облупившейся зеленой краской. Закрыла глаза. Глубокий, дрожащий вдох. Выдох. Казалось, она только что не плыла против течения в ледяной воде, а не сидела в душной комнате. Каждое слово далось с таким трудом, каждую секунду она ждала подвоха, ловушки.

Шаги. Мерные, знакомые. Отчетливо слышимые в полупустом коридоре. Вика открыла глаза, не отрываясь от стены. К ней шел Пчёлкин. Его лицо, обычно такое открытое, сейчас было странной маской, где смешались искренняя забота, растерянность и глубокая, почти болезненная жалость. Он остановился в двух шагах, его руки слегка дрогнули, как будто он хотел протянуть их, но не решался.

Вика резко оттолкнулась от стены, выпрямилась во весь рост. В одно мгновение все смятение, всю дрожь внутри она спрессовала в непроницаемую броню безразличия. Лицо стало каменным, глаза — пустыми, смотрящими сквозь него. Она встретила его взгляд, губы плотно сжались в тонкую белую ниточку.

Пчёлкин сделал неуверенный шаг вперед, к ней. Его глаза умоляли, искали хоть какой-то отклик.

— Вик… — начал он, голос сорвался, хриплый от нахлынувшего чувства. Он замер, рука так и повисла в воздухе, не смея коснуться. Просто стоял, впитывая каждую черту ее напряженного, отчужденного лица.

В этот момент с другого конца коридора донеслись громкие, размашистые шаги — тяжелые, уверенные. К ним стремительно приближался Космос. Его массивная фигура в привычном широком пиджаке заполняла пространство.

Вика не стала дожидаться. Резко, как по команде, она обошла Пчёлкина широким шагом, не удостоив его ни звуком, ни взглядом. Ее шаги сначала были быстрыми, четкими, отбивающими дробь по полу, а затем перешли в почти бег — она почти летела по коридору, навстречу спасению. К выходу. К нему.

Холмогоров стоял по центру коридора, смотря на приближающуюся девушку. Увидев ее стремительно несущуюся, с лицом, с которого вот-вот сорвется маска, он широко раскрыл руки. Вика врезалась в него с разбегу, вжалась лицом в грубую ткань его пиджака, уткнувшись лбом. Его руки — большие, сильные, знакомые — крепко, но аккуратно обняли ее, прижали к себе, оградив от всего мира. Одной ладонью он прикрыл ей затылок, словно защищая от удара, другой крепко держал за плечо. В его объятиях пахло ветром, табаком и чем-то своим, надежным.

— Ну как ты, Вик? Все нормально? — его голос, обычно такой резкий, сейчас звучал глухо и очень тихо, прямо над ее ухом.

Она вдохнула запах его одекалона, пытаясь унять дрожь в коленях.

— Допрашивали… — прошептала она, голос срываясь. Руки ее сомкнулись у него за спиной, вцепившись в пиджак. — Отвечала… как ты говорил. Только как ты говорил…

Он молча погладил ее по спине, между лопатками, тяжелой, успокаивающей ладонью. Потом осторожно отстранил ровно настолько, чтобы увидеть ее лицо. Его густые, темные брови сошлись в суровой складке, внимательный, проницательный взгляд изучал ее — бледность, тени под глазами, подрагивающую нижнюю губу.

— Молодчик, — коротко кивнул он. — Тебя до дома подвезти?

Вика сделала усилие, пытаясь улыбнуться. Получилось криво, болезненно, уголки губ предательски дергались.

— Да нет… не надо. Пешком дойду, — выдохнула она, отводя взгляд куда-то в сторону. — Проветрюсь хоть… Воздуха глотну.

Холмогоров понимающе хмыкнул, еще раз сжал ее плечо — коротко, по-свойски.

— Понял. Осторожней. И… держись.

Она кивнула, не в силах больше говорить. Отвернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Спина ее была прямая, почти гордая, но шаги были слишком быстрыми, сбивчивыми. Она не видела, как Пчёлкин все еще стоял там, в глубине коридора, прислонившись к той же треснувшей стене. Он смотрел ей вслед, пока ее фигура не растворилась в дверном проеме, залитом обманчиво теплым сентябрьским солнцем. Руки его были сжаты в кулаки так, что костяшки побелели, а в глазах стояла немота и горечь, которую он не смел выразить вслух. Космос, остановившись рядом, молча наблюдал за этой сценой, его лицо под массивными дугами бровей было непроницаемо.

Сентябрьское солнце висело над Москвой неестественно ярким и тяжелым шаром, словно забыв уйти на осенний покой. Его лучи буквально били в глаза, заставляя Вику щуриться и моргать. Влажные дорожки на щеках она машинально смахивала тыльной стороной ладони. От солнца? Или от той давящей волны, что снова подкатила к горлу, едва она вырвалась из каземата следственного кабинета? Вика не разбиралась. Она шла по тротуару Ленинского проспекта, упершись взглядом в трещины асфальта под ногами, не замечая ни спешащих прохожих с авоськами, ни гудящих потоков «жигулей» и «москвичей», ни характерного запаха бензина и нагретого асфальта, смешанного с легкой пылью.

Мир сузился до узкой полоски земли перед ее сбившимися с шага ботинками.

Возвращаться домой?

В квартиру, где каждый угол, каждая вещь — от старого буфета до фотографии родителей на стене — кричала о стремительном, неумолимом разрушении всего, что было ее жизнью? Нет. Там сейчас было невыносимо. Мысль о пустых комнатах, пропитанных страхом и ожиданием, вызывала физическую тошноту. Ей нужна была… нормальность. Или ее иллюзия. Вика свернула на Профсоюзную улицу, направляясь к дому Ольки.

Квартира подруги была островком иной реальности. Родители Оли — отец, кандидат наук, что-то важное конструировавший в сфере радиоэлектроники, и мать, инженер из серьезного КБ — обеспечили дочери стабильный, почти интеллигентский быт. Это чувствовалось сразу, как только Вика нажала кнопку звонка, и по квартире разнеслась громкая, чуть резковатая трель старого «колокольчика».

Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла Оля, в домашних ярких лосинах и просторной футболке. Увидев Вику — бледную, с покрасневшими глазами, будто выжатый лимон, — ее лицо сначала отразило шок, а затем мгновенно смягчилось теплой, искренне-подбадривающей улыбкой.

— Вик! Заходи, заходи скорее! — Оля широко распахнула дверь, отступая в сторону и жестом приглашая войти. — Солнце-то какое… ослепляет совсем.

Вика переступила порог, и ее обняла прохлада и знакомый запах — свежевымытых полов, воска для мебели и легкого аромата духов «Красная Москва». Свет лился из большой комнаты через открытую дверь. Стены в прихожей и коридоре были оклеены добротными обоями с мелким, ненавязчивым узором — ни следа облупившейся краски или трещин. Под ногами на полу лежал линолеум — не простой серый, а с четким геометрическим рисунком, коричнево-бежевым, чистым и натертым до легкого блеска.

— Тапочки гостевые надень, — Оля суетливо достала из неглубокой тумбочки у двери пару мягких, почти новых тапочек с вышитыми цветочками, протягивая их Вике. — У нас мама за чистоту полов священную войну ведет.

Вика молча наклонилась, развязала шнурки своих ботинок. В гостях у Оли она бывала редко. Чаще им обеим было проще и уютнее у Вики, в ее более скромной, но «своей» обстановке. Сегодня же эта чистота, этот порядок, этот запах благополучия казались одновременно притягательными и чужими, подчеркивающими ее собственную потерянность.

— Родителей нет? — тихо спросила Вика, снимая кофту и вешая ее на вешалку рядом с аккуратными пальто.

— Нет, папа на конференции, мама задерживается в КБ, — Оля махнула рукой, явно довольная этим обстоятельством. — Идем ко мне!

Она повела Вику по коридору, миновав приоткрытую дверь гостиной, где мелькнул уголок серванта с хрусталем и стопкой книг. Комната Оли была ярким пятном в этой размеренной квартире. Обои — не сдержанные цветочки, а насыщенно-розовые, почти фуксия. Стены были увешаны постерами: задумчивый Цой с гитарой, улыбающиеся «Мираж», кадр из «Ассы» с танцующей Амандовой. На полу лежал небольшой, но пушистый ворсистый ковер, приглушавший шаги. Подошвы тапочек мягко шуршали по его ворсу.

В углу у окна стоял письменный стол, но сейчас он больше напоминал туалетный: зеркальце в резной пластмассовой оправе, несколько флакончиков духов и лаков для ногтей ярких цветов, пачка импортной жвачки «Love is…», пара журналов «Кругозор» и томик Есенина. У шкафа, на стене справа, висело круглое зеркало в деревянной раме, обрамленное парой самодельных подсвечников из бутылочного стекла.

Вика словно на автопилоте прошла вглубь комнаты и опустилась на широкую кровать, застеленную аккуратным покрывалом теплого желтого цвета. Пружины мягко прогнулись под ней. Она запустила пальцы в ворс покрывала, ощущая его текстуру, стараясь уцепиться за что-то реальное.

Оля прикрыла дверь и, пододвинув к кровати легкий стул с плетеным сиденьем, устроилась напротив. Ее взгляд, полный неподдельного беспокойства, изучал подругу.

— Ну, рассказывай, солнышко, — начала Оля мягко, но настойчиво. Голос ее был тише обычного. — Как все прошло? Ты же… на допросе была? Да?

Вика вздохнула, словно ей пришлось поднять что-то очень тяжелое. Глаза снова предательски затуманились. Она отвела взгляд к розовым обоям, к постеру с Цоем, куда-то вдаль.

— Да, была… — голос звучал хрипло, она сглотнула. — Вопросы… простые, вроде. Где была, знаю ли где Саша… Шаблонные. Но… — она сжала край покрывала так, что пальцы побелели. — Дико страшно, Оль. Сердце вот тут колотилось, — Вика прижала ладонь к груди. — Казалось, прямо там, на стуле у следователя, в обморок грохнусь. Голова кружилась. Воздуха не хватало.

Оля наклонилась вперед, положив руки на колени. Ее брови сдвинулись.

— Долго тебя там держали? Допытывались?

— Да нет… — Вика покачала головой, все еще не глядя на подругу. — Я… кратко. Как учили. Да-нет, не знаю. Ничего лишнего. Следователь… быстро отпустил. Сказал только… Саше передать, что скрываться глупо. — она махнула рукой, пытаясь отмахнуться от этого воспоминания. — Но в коридоре… — лицо Вики вдруг исказилось гримасой отвращения и боли. — На Пчёлкина наткнулась. Он… как тень стоял. Говорить пытался, что-то лепетал… Я даже слушать не стала. Прошла мимо.

Оля замерла. Губы ее незаметно сжались в тонкую ниточку. Она прекрасно помнила их перепалки на эту тему, участившиеся в последнее время. Оля видела, в каком состоянии подруга — хрупкая, как тонкий лед, готовая треснуть от малейшего прикосновения. Испытывать ее на прочность, рискуя новой ссорой, Оля не горела желанием. Она знала, какая Вика яростная, когда ее заденут за живое.

В комнате повисло тяжелое молчание. Было слышно только тиканье будильника на столе и далекий гул трамвая за окном. Оля перебирала край своего халата, разглядывая узор на ковре. Вика напряженно смотрела в окно, где беззаботно светило то самое солнце.

Наконец, Оля глубоко вздохнула, подняла голову и посмотрела прямо на Вику. В ее глазах была смесь жалости, твердости и тщательно взвешенного решения.

— Пусть помучается, — произнесла она четко, отчеканивая каждое слово. Она видела, как вздрогнули ресницы Вики. — Бабник прокаженный. Им и мучиться положено.

Она не стала развивать тему. Не стала спрашивать подробностей о Пчёлкине. Просто констатировала факт, как она его видела, бросив эти слова в напряженную тишину комнаты, словно камешки в стоячую воду.

Время неумолимо подкрадывалось к моменту возвращения родителей Оли. Вика, поймав взгляд на настенных часах с тикающим маятником, вздохнула и потянулась за своей сумкой. «Пора, а то пересечемся», — подумала она, голос звучал устало даже в собственной голове. Подруга молча кивнула, понимая. Они обнялись у двери — крепко, почти отчаянно, как будто эта поддержка была единственной нитью, связывающей их с нормальностью. Вика ощутила легкую дрожь в плечах Оли и ответила чуть сильнее, пытаясь передать хоть каплю уверенности. Затем шагнула в прохладную, пахнущую пылью и старым деревом тишину подъезда.

Она не спешила. Ноги несли ее домой словно по вате, медленно, нехотя. Каждый шаг по знакомым улицам — мимо серых панелек, облезлых рекламных тумб с афишами давно прошедших концертов, мимо очередей у полупустых магазинов — отдавался тяжким грузом. Раньше дом манил теплом настольной лампы, запахом маминых пирогов, убаюкивающим гулом телевизора. Теперь же он превратился в молчаливый памятник беде. Каждая вещь — отцовское кресло у окна, фотография Саши в школьной форме на серванте — нашептывали об отсутствии брата, о незаживающей ране.

Отпирая дверь своим ключом, металл холодно блеснул в полумраке, Вика сразу заметила незнакомые женские туфли у порога — аккуратные, на небольшом каблучке. Не мамины. Нахмурившись, она настороженно прислушалась. Из кухни доносились приглушенные голоса — мамин, тихий и прерывистый, и другой, более звонкий, знакомый. Сердце екнуло.

Переступив порог кухни, Вика замерла. Мама сидела за столом, уставившись в чашку с остывшим чаем, лицо ее было бледным, как бумага, глаза опухшими и пустыми. Рядом, энергично жестикулируя, сидела тетя Катя. Увидев племянницу, Катя буквально вспорхнула со стула, словно яркая бабочка в сером интерьере кухни.

— Викулька! Родная моя! — воскликнула она, широко раскрыв объятия и стремительно закрывая расстояние. Вика инстинктивно шагнула навстречу, и тетя крепко, почти до хруста в костях, прижала ее к себе. Девушка уткнулась лицом в мягкую ткань Катиного платья, вдыхая стойкий, чуть сладковатый аромат духов — запах детства, праздников, безопасности. На мгновение ком в горле рассосался.

Тетя Катя отстранилась, держа Вику за плечи, и окинула ее внимательным, теплым взглядом с головы до ног.

— Господи, какая красавица вымахала! — восхищенно качнула головой женщина, ее глаза лукаво блеснули. — И выше меня уже, смотри-ка! С такими ногами тебе, милок, не в юристы, а прямо на подиум! — она легонько щелкнула пальцами в воздухе, изображая вспышку фотокамеры.

Вика невольно улыбнулась, почувствовав, как жар разливается по щекам. Она отвела взгляд, смущенно поправив прядь волос.

— Кать, ну что ты… Какие модели?

— А что, какие? — тетя фыркнула, усаживаясь обратно и подвинув Вике стакан. — Учишься на юриста — будешь первой в Союзе моделью-адвокатом! — она подмигнула, пытаясь растопить лед.

Вика молча опустилась на свободный стул. Ее взгляд скользнул к маме. Та сидела неподвижно, словно изваяние. Ни тени улыбки, ни проблеска жизни в глазах. Только глубокая, всепоглощающая тоска. За последние три дня мама превратилась в бледную тень, бесшумно скользящую по комнатам. От этого зрелища боль в Викиной груди сжималась в тугой, болезненный узел. Она сама взяла на себя хлопоты по дому — готовила простую еду, спасибо маминым урокам кулинарии, вбитым с детства, убирала, пыталась хоть как-то наладить быт. Но уют из дома ушел безвозвратно.

— Ну что вы раскисли? — Катя хлопнула ладонью по столу, заставляя чашки звякнуть. — Сидим, словно на поминках собрались! Давайте хоть чаю свежего заварю? Или, может… — она многозначительно подняла бровь, — чего покрепче найдем? — она лихорадочно искала способ расшевелить их, разорвать гнетущую тишину.

Мысль о спиртном вызвала у Вики почти физическое отторжение. Летом она дала себе жесткий зарок: больше не топить боль в алкоголе. Слишком хорошо помнила, к каким темным безднам это вело, как стирало границы и обостряло отчаяние. Она лишь покачала головой, глядя в стол. Мама тоже молчала, уйдя в себя. Катя вздохнула, признав временное поражение, и энергично встала.

— Ладно, сидите, кисните. Я хоть на ужин соображу что-нибудь путное. Не помирать же нам с голоду!

Вика, не в силах выносить эту тщетную попытку веселья, встала и вышла в коридор. Словно магнитом ее потянуло в собственную комнату — маленький островок хоть какого-то уединения. Она прикрыла дверь, прислонившись к ней спиной, и лишь тогда позволила плечам опуститься. Затем медленно пересекла комнату и буквально рухнула на кровать. Подтянув колени к подбородку, она забилась в самый угол, прижавшись спиной к прохладной стене, словно загнанный, ищущий укрытия зверек. Глаза беспомощно блуждали по знакомым обоям, плакатам зарубежных групп, книжной полке — миру, который теперь казался чужим и ненужным.

Тихий стук в дверь, и без ожидания разрешения зашла Катя. Она окинула комнату быстрым, оценивающим взглядом — беспорядок на столе, смятое покрывало, — затем подошла к кровати и осторожно присела на самый краешек, чтобы не потревожить.

— Вик, ну хватит уже, — голос ее звучал мягко, но настойчиво. — Хватит нырять в это болото. Танька наша совсем сникла, а ты — ее отражение. Сашка наш крепкий орешек, парень с характером. Выкарабкается, прорвется, я чувствую! — она протянула руку и теплой, чуть шершавой ладонью погладила Вику по плечу, пытаясь передать хоть немного своей неистребимой энергии. — Хочешь, испеку твоих пирожков любимых? Вишневых? С хрустящей корочкой, как ты любишь?

— Не хочу, — выдохнула Вика, не глядя на тетю. Голос ее был сухим, надтреснутым. Потом она медленно подняла голову. В глазах стояли непролитые слезы, смешанные с гневом и беспомощностью. — Кать… Как тут можно радоваться? Как дышать полной грудью, когда… когда твоего брата хотят за решетку упечь... — голос сорвался на последних словах.

Катя не отводила взгляда. Ее лицо стало серьезным, исчезла привычная легкость.

— Ты сильная, Викуль. Сильнее, чем сама думаешь. Ты должна показать матери, что руки опускать — смерти подобно. Надо бороться! Всеми силами, всеми козырями. За Сашку биться, а не причитать над ним, будто он уже… — она не договорила, махнув рукой. — Ладно. Я там поесть разогрела. Пойдем? Хоть чуть-чуть?

Вика лишь слабо мотнула головой. Мысль о еде вызывала тошноту. Горло сжимал спазм.

— Кусок в горло не лезет.

— Вика, слушай меня, — тетя наклонилась ближе, голос стал жестче. — Есть надо. Обязательно. И тебе, и матери. А то сляжете тут раньше, чем мы Сашку вытащим. И кому это поможет?

— Вытащим? — Вика горько усмехнулась, глядя куда-то в сторону, за окно, где сгущались сумерки. — Кать, ты слышишь, что говорят? Все улики — против него! И пистолет этот… нашли у него! Фотороботы на каждом столбе, в каждом подъезде висят! Его в розыск объявили! Весь город ищет! Как его вытащить? — голос ее дрожал от бессилия.

Катя внимательно смотрела на племянницу. Потом спросила тише, почти шепотом, наклоняясь еще ближе:

— Ты… ты хоть знаешь, где он сейчас? У Таньки спрашивала — она ни бельмеса. Ни слухом, ни духом.

Вика резко отвела взгляд, уставившись в складки покрывала. Молчание повисло густое, тягучее. Но тетя Катя была женщиной наблюдательной. Она уловила мгновенную панику в глазах Вики, едва заметное напряжение в плечах. Не стала допытываться, лишь тяжело вздохнула и кивнула — раз, коротко и ясно: поняла. Значит, знает. И это главное.

Ночь спустилась на город тяжелым, непроглядным пологом. Как и каждую ночь последних дней, Вика, задыхаясь от духоты тревожных мыслей, вышла на балкон. Сон стал редким гостем; если удавалось вырубиться на пару часов — это считалось удачей. Отсюда — синева под глазами, похожая на свежие синяки, трясущиеся руки и туман в голове, мешающий думать даже об учебе. Университет казался теперь какой-то абстракцией из другой жизни.

Воздух на балконе был прохладным, влажным, пахнущим осенней листвой и далеким дымком. Улицы внизу тонули во мраке, лишь редкие желтые пятна фонарей выхватывали из тьмы углы домов, одинокие деревья, пустынные тротуары. Вика нащупала в темноте старую деревянную табуретку, стоявшую в углу, села и поставила рядом на подоконник пепельницу. Дрожащими пальцами достала из пачки «Мальборо» сигарету, закурила, жадно затягиваясь едким, горьковатым дымом. Он обжигал легкие, но хоть как-то отвлекал. Мысли метались: вот бы вернуть время назад, в те дни, когда главными драмами были разрыв с Вадимом и мучительные попытки разобраться в своих чувствах к Пчёлкину. Казалось тогда, что хуже и быть не может. Наивная дура. Еще как может. Пачка стремительно редела. Одна сигарета, вторая, третья… Пепельница наполнялась серыми цилиндрами окурков.

Внезапно из кухни донесся приглушенный звук — будто что-то легонько стукнуло. Вика замерла, затаив дыхание. Рука инстинктивно сжала горящую сигарету, готовая в любой миг швырнуть ее вниз, в темноту двора. Она впилась взглядом в дверь на балкон, в полоску света под ней, напрягая каждый нерв.

Дверь тихо скрипнула. На пороге возникла фигура тети Кати. Она окинула Вику быстрым взглядом — замершую на табуретке, с сигаретой в руке — и прошла на балкон, плотно прикрыв за собой дверь. Холодный воздух обволок их обеих.

— Кать… — голос Вики сорвался на шепот. Она нервно кивнула на сигарету. — Маме… не говори, ладно? Пожалуйста.

Катя махнула рукой, прислонившись спиной к холодному перилам балкона. Лицо ее в полумраке было серьезным.

— Не скажу. Ты взрослая. Сама разберешься, что тебе можно, что нельзя. — она взглянула на Вику, потом перевела взгляд на темную улицу. — Чего так поздно тут сидишь? Не спится?

— Не спится, — просто ответила Вика, затушив сигарету о край пепельницы с характерным шипением. Отложила ее в сторону. — А ты?

— А я водички попить вышла. Смотрю — балкон открыт, сквознячок. Да и запах… — она носом потянула воздух, — знакомый. Сразу поняла, что ты тут.

— Почему сразу я? — Вика невольно изогнула бровь, пытаясь разглядеть тетино лицо в темноте.

Катя тихо хмыкнула.

— За Танькой такой привычки не водилось. Хотя… — она сделала паузу, — кто знает, что сейчас в душе у нее творится. Ладно, пойду я. И ты давай не засиживайся. Приляг. Хотя бы на часок. — она потрепала Вику по плечу, тепло ее ладони на мгновение согрело холодную кожу, и так же тихо скрылась в квартире.

Вика осталась одна. Она посидела еще немного, вдыхая ночную сырость, слушая редкие звуки ночного города — где-то далеко проехала машина, хлопнула калитка. Потом встала, ощущая онемение в ногах, подобрала пепельницу и неслышно вернулась в свою комнату, плотно прикрыв балконную дверь. Холод проник под кожу, но внутри оставалась все та же ледяная пустота.

Дни тянулись мучительно медленно, сливаясь в серую, безрадостную массу. От Саши не было ни звука. Лишь изредка появлялся Космос, — возникал как тень, ненадолго, сообщал коротко: «Жив. Держится. Пока тихо». И растворялся, унося с собой крохи мнимого спокойствия.

Допрашивали всех парней. Валера признал, что был там в тот вечер. Скрывать было бессмысленно — о его участии в бою и так знали. Остальные твердили одно: были с девчонками, гуляли, ничего не видели, не слышали. Стандартная песня.

Вика из последних сил пыталась быть опорой для матери. Говорила, твердила, убеждала, что Санька не виноват, что все это глупая ошибка. Глаза при этом бегали, голос иногда срывался. Но главное — где он — она молчала. Это знание было одновременно и якорем, и грузом невероятной тяжести. Одна неосторожность — и последствия могут быть страшными не только для Саши. Тетя Катя поселилась у них, став их тихим, но настойчивым ангелом-хранителем. Она болтала, пыталась развеселить, брала на себя хлопоты по дому, не давая им полностью погрузиться в пучину отчаяния.

Выходить на улицу Вике становилось все страшнее. Каждый шаг по московским тротуарам — это испытание. Со стен домов, с рекламных щитов на нее смотрело лицо брата. Увековеченное на листовках розыска, искаженное нелепым рисунком фоторобота, но все равно — его. Сердце сжималось каждый раз с такой болью, что перехватывало дыхание. Пока никто не видел, она, озираясь, срывала эти листки, комкала, засовывала глубоко в карман. Но на следующий день они появлялись снова, еще в большем количестве. Бесполезная, почти безумная борьба с ветряными мельницами.

И вот, в один из таких бесконечно серых, пропитанных тоской и страхом дней, когда казалось, что света уже не будет, раздался твердый стук в дверь. Вика открыла — и на пороге, заслонив собой тусклый свет подъезда, стоял Космос. Лицо его было усталым, но в глазах горел знакомый огонек решимости. Он не стал входить, лишь быстро оглядел квартиру через плечо Вики и сказал низко, почти шепотом, но слова прозвучали как гром среди ясного неба:

— Собирайся, Вик. Отвезу тебя к Сашке. Сейчас.

В Викиной груди, там, где давно поселился ледяной ком, вдруг дрогнуло, рванулось навстречу — крошечное, слабое, но живое пламя надежды. Оно обожгло изнутри, заставив сердце бешено застучать.