Глава 14

Замечательный день сегодня.То ли чай пойти выпить, то ли повеситься.

Антон Павлович Чехов

***

Первый, выстраданный, долгожданный выходной после изнурительной практики наконец наступил. Для Вики он был как глоток чистого воздуха после долгого ныряния в мутные глубины университетских обязанностей. Сознание еще цеплялось за остатки сна, но уже ликовало: никаких лекций, конспектов, беготни по корпусам. Только она, мягкое одеяло, подушка, вобравшая тепло ее щеки, и блаженное, ничем не омраченное ничегонеделание. Крепкий, беспробудный сон — вот единственное, чего жаждало ее измотанное тело и перегруженный мозг. Она уткнулась лицом в прохладную наволочку, крепче обхватила одеяло ногами, утонув в его уютной тяжести. Лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь щель в шторах, рисовали золотую дорожку на полу. Мир был тих, спокоен и безмятежен.

Резкий, наглый, пронзительный звук дверного звонка, словно ледяная игла, вонзился в эту тишину. Он не просто разбудил Вику — он вырвал ее из самого сердца безмятежного сна, швырнув обратно в реальность. Сердце екнуло, забилось тревожно.

Повторный звонок был еще более настойчивым, требовательным. Вика с трудом разлепила веки, засыпанные песком сна. Мир перед глазами плыл. Она сонно протерла кулачками глаза, смахивая остатки видений. Раздражение, горькое и несправедливое, поднялось комом в горле. С трудом вытащив ноги из теплового плена одеяла, она шлепнула босыми ступнями на прохладный пол, нащупала взглядом растоптанные тапочки и втолкнула в них ноги. Движения были вялыми, сопротивляющимися.

— Если это Сашка опять ключи забыл, я ему их пришью куда-нибудь! — прошипела она хриплым от сна голосом, резко дернув ручку двери своей комнаты.

Едва она шагнула в коридор, как ее накрыла волна звуков. Голос мамы — высокий, сдавленный, с нотками панического удивления: «Но... что вы? Кто?..» И другие голоса — чужие, мужские, твердые, лишенные всякой эмоциональной окраски, как будто диктующие сухой отчет. Голоса власти. Голоса беды.

Вика замерла, прижавшись спиной к косяку. Сердце начало колотиться с новой силой, предчувствие сжало горло ледяной рукой. Она медленно, словно двигаясь под водой, прошла вдоль коридора, ее пальцы инстинктивно скользнули по прохладной поверхности обоев.

У распахнутой входной двери стояла мама. Одна рука беспомощно сжимала полу халата, другая, с тонкими, побелевшими от напряжения пальцами, была прижата к груди, будто пытаясь удержать вырывающееся сердце. Ее лицо было мертвенно-бледным, глаза огромными, полными немого ужаса. Рядом, заполняя узкое пространство прихожей, стояли двое в милицейской форме. Один, коренастый, с каменным лицом, что-то низко говорил маме, его слова звучали как удары тупым предметом. Второй, повыше, с бесстрастным взглядом, осматривал квартиру, его глаза сканировали каждый угол, каждую деталь.

Вика почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она сделала шаг вперед, встав плечом к плечу с мамой, пытаясь хоть как-то ее прикрыть. Ее собственная тревога кристаллизовалась в настороженность.

— Виктория Николаевна? — произнес коренастый милиционер, наконец обратив на нее внимание. Его взгляд не стал теплее, он лишь скользнул по ней, как по предмету, и тут же устремился дальше, вглубь коридора, словно ища кого-то еще.

— Да. Это я, — ответила Вика, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — А в чем дело? Что случилось?

— Ваш брат, Александр, дома? — спросил он, игнорируя ее вопрос, продолжая смотреть мимо.

— Нет. Его нет. — отчеканила Вика, чувствуя, как внутри все сжимается. — Повторяю: что происходит? Вы обязаны объяснить!

Мужчина не удостоил ее ответом. Вместо этого он вдруг положил тяжелую руку ей на плечо и решительно, без лишней силы, но и без тени церемонии, отодвинул в сторону, освобождая проход. Как мешающую вещь.

— Проходите, — бросил он через плечо.

В квартиру, мимо остолбеневших женщин, вошли еще несколько человек в форме. Они действовали быстро, слаженно. Коренастый пошел по коридору, его шаги гулко отдавались в тишине. Он методично открывал каждую дверь: кухня, ванная... Дверь в комнату мамы распахнулась с легким скрипом. За милиционерами, словно тени, вошли еще двое. Не в форме. В идеально сидящих, но от этого еще более зловещих черных костюмах. Их лица были непроницаемыми масками, взгляды — острыми, оценивающими, лишенными человеческого тепла. Они излучали холодную, профессиональную угрозу.

Один из них, тот, что повыше и стройнее, остановился перед мамой. Его голос был ровным, спокойным, почти будничным, и от этого каждое слово обжигало как раскаленное железо:

— Татьяна Николаевна. Ваш сын, Александр Николаевич, подозревается в совершении особо тяжкого преступления. Убийство. Статья 102 УК РСФСР.

У Вики резко, до тошноты, засосало под ложечкой. Воздух вырвался из легких со свистом. Слова не просто прозвучали — они ударили в солнечное сплетение, отозвавшись острой, пронзительной болью где-то в глубине груди. В ушах зазвенело, превращаясь в нарастающий гул. Пальцы рук похолодели, стали ватными, начали неметь. Мир на мгновение поплыл, окрасившись в серые разводы. Она инстинктивно схватилась за косяк двери, чтобы не упасть.

— Убийство? — голос мамы прозвучал как тоненькая ниточка, вот-вот готовая порваться. Он был лишен силы, почти шепотом. — Какое... какое убийство? Саша? Это... невозможно...

— Простите за беспорядок, — произнес второй человек в черном, тот, что поменьше, с острым, хищным лицом. Он уже шел по коридору следом за милиционерами, его глаза жадно выискивали что-то. — Придется провести обыск. Постановление имеется.

— Постойте! — крик Вики сорвался с губ прежде, чем она успела подумать. Она ринулась за уходящим в комнату мамы мужчиной. Адреналин заглушал страх, оставляя только яростное желание остановить этот кошмар. — У вас есть санкция? Ордер на обыск?

Человек в черном остановился, медленно повернулся. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Вике. Ни тени раздражения, только ледяное презрение к помехе.

— Корниенко, — кивнул он коренастому милиционеру, не отводя глаз от Вики. — Предъявите гражданке постановление.

Милиционер достал из внутреннего кармана кителя сложенный лист бумаги. Небрежным жестом он развернул его и сунул Вике под нос, дав буквально пару секунд на беглый взгляд. Печать, подписи, сухой канцелярский язык — все выглядело жутко реальным. Вика машинально провела ладонью по лицу. Кожа была холодной и влажной от пота. Отчаянная мысль пронеслась в голове: «Это сон, страшный сон!» Но холод металла дверного косяка под пальцами, запах чужого одеколона, доносившийся от людей в черном, леденящий ужас в маминых глазах — все кричало о жестокой реальности. Кошмар не спал. Кошмар пришел в их дом и методично все разрушал.

Она оглянулась на маму. Та стояла, прислонившись к стене, дрожа всем телом. Губы беззвучно шевелились, глаза были широко открыты, полные немого отчаяния. Еще минута — и начнется истерика. Вика, забыв на мгновение о следователях, бросилась к ней.

— Мамочка, идем, идем сюда, — ее голос дрожал, но она вложила в него всю возможную нежность и силу. Она осторожно взяла маму под локоть, почувствовав, как та дрожит мелкой дрожью, и повела на кухню. Усадила за стол, на знакомый стул с потертой обивкой. Руки Татьяны Николаевны беспомощно лежали на коленях, пальцы судорожно сжимали ткань халата.

Вика налила в стакан воды из графина. Вода была прохладной, почти холодной. Она подала стакан маме, зажав ее дрожащие руки своими.

— Пей, мам, маленькими глотками. Вот так. — она присела перед мамой на корточки, положив свои ладони поверх ее холодных рук, глядя прямо в глаза, пытаясь донести хоть каплю уверенности. — Слушай меня. Все будет хорошо. Ты слышишь? Хорошо. Ты же знаешь Сашку. Знаешь! Я знаю. Он не мог. Не мог этого сделать. Никогда. — она повторяла это как мантру, снова и снова, глядя в потерянные глаза матери, пытаясь зацепиться за эту мысль самой. «Он не убивал. Это ошибка. Ужасная ошибка.»

Вскоре в квартиру, под конвоем одного из милиционеров, вошли понятые. Двое соседей: пожилая Анна Петровна с третьего этажа, всегда любопытная, и угрюмый, молчаливый Василий Иванович, пенсионер с первого. Они вошли скромно, стесненно, их лица выражали смесь любопытства, страха и неловкости.

Анна Петровна жадно озиралась, Василий Иванович смотрел в пол. Мама, услышав шаги, словно по команде, поднялась и пошла навстречу, автоматически пытаясь быть хозяйкой даже в этом аду. Вика встала следом, ее тело напряжено как струна.

И тут в дверях, за спинами понятых, возникла знакомая, высокая фигура. Широкие плечи, чуть растрепанные темные волосы, знакомый серый пиджак. Космос. Его лицо было серьезным, сосредоточенным, но в глазах, встретившихся с Викиными, мелькнуло что-то — тревога, предупреждение, поддержка? Пока следователи в черном шептались в гостиной, а милиционеры методично переворачивали комнату Саши, Вика действовала на чистом адреналине. Она стремительно пересекла прихожую, схватила Космоса за рукав пиджака выше локтя и с силой потащила на кухню, не обращая внимания на удивленные взгляды понятых.

Космос не сопротивлялся, покорно шагая за ней. Его лицо оставалось непроницаемым. Вика захлопнула кухонную дверь, всем телом развернулась к нему, упершись руками в бока. Ее глаза горели гневом и страхом.

— Космос! Какого черта?! — выпалила она, с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать. Голос сорвался на шепот, хриплый от напряжения. — Что здесь происходит? Ты знаешь что-нибудь?

Космос вздохнул, провел рукой по лицу. В его глазах не было обычной бравады, только глубокая озабоченность.

— Вик, честно — сам в шоке. Знай одно: Сашка ни в чем не виноват. Ни на йоту. — его голос был низким, убедительным. Он сделал шаг ближе. — Где он сейчас? Сашка?

— Он... — Вика сглотнула комок в горле. — Уехал в институт. Насчет поступления уточнить хотел... в приемную комиссию... — голос ее предательски дрогнул. — Космос, они говорят... убийство...

— Вик, — Космос положил свою большую, теплую руку ей на плечо. Успокаивающий жест, полный силы. — Дыши. Слушай меня внимательно. Его сейчас здесь быть не должно. Ни в коем случае. Если они его тут найдут — все, пиздец. Суд, срок, все по полной, без разбирательств. — его глаза стали жесткими, решительными. — Я его увезу. Спрячу. Надежно. Пока все это... не уляжется. С ним все будет в порядке. Я ручаюсь.

В этот момент дверь на кухню приоткрылась. В проеме стоял тот самый мужчина с хищным лицом. В его руке, зажатой в белой перчатке, лежал тяжелый, темный предмет. Пистолет. ТТ. Он держал его аккуратно, за ствол.

— Изъято при обыске. В квартире, — произнес он ровным тоном, глядя не на женщин, а на Космоса, будто оценивая его реакцию.

Сердце Вики остановилось, а затем рванулось в бешеной скачке. Холодный пот выступил по всему телу. Их квартира. Их дом. Их вещи. Пистолет. Доказательство. Ужас, леденящий и абсолютный, сковал ее. Она не могла пошевелиться, не могла отвести взгляд от черного металла в руке следователя.

Понятых попросили расписаться в протоколе изъятия. Анна Петровна подписала быстро, с жадным любопытством разглядывая пистолет. Василий Иванович нахмурился, прежде чем поставить свою закорючку. Вика стояла в сторонке, прислонившись к косяку кухонной двери. Она наблюдала за происходящим словно со стороны, сквозь толстое, искажающее стекло. Каждый жест, каждое слово казались нереальными, абсурдными. Она ловила себя на мысли: «Вот сейчас кто-то рассмеется. Скажет: Снимаем скрытой камерой! Розыгрыш!» Но лица были серьезны, движения — деловиты. Пистолет был настоящим. Обвинение — реальным. Кошмар материализовался здесь и сейчас, среди знакомых стен, пахнущих кофе и маминым пирогом.

Когда, наконец, все ушли, захлопнув входную дверь, в квартире воцарилась гробовая тишина. Она была громче любого шума. Вика постояла посреди прихожей, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Потом медленно, как сомнамбула, пошла к себе в комнату.

Картина, открывшаяся взгляду, ударила по нервам с новой силой. Это был не просто беспорядок. Это был вандализм. Полки с любимыми книгами были сдвинуты, некоторые книги валялись на полу, их страницы помяты, будто по ним ходили. Бумаги со стола были сметены в бесформенную кучу, смешав конспекты с личными записями. Кровать была взъерошена, матрас сдвинут, подушка валялась на полу.

Ящики комода выдвинуты, их содержимое — одежда, белье, памятные мелочи — было вывалено на ковер и перемешано в бессмысленном хаосе. Словно через комнату пронеслось стадо слонов, слепых и яростных. Словно варвары действительно побывали здесь, оставив после себя только разруху и чувство оскверненного святилища.

Вика обвела взглядом разгром. Глаза застилала пелена слез, но она сжала кулаки. Слезы подождут. Сначала — мама. Она вернулась в гостиную. Мама сидела все на том же стуле, с тем же стаканом воды в руке. Она не плакала. Она просто смотрела в одну точку на столе, ее лицо было пустым, как маска. Подавленность, исходившая от нее, была почти физически ощутимой.

— Мама, давай... давай приберемся, — тихо сказала Вика, касаясь ее плеча. Татьяна Николаевна вздрогнула, медленно подняла на дочь глаза — пустые, невидящие. Потом кивнула, словно через силу.

Уборка была кошмаром в квадрате. Каждая помятая страница, каждая вещь, брошенная на пол, напоминала о насилии, о беспомощности. В своей комнате, разбирая груду одежды, Вика наткнулась на пачку сигарет «Мальборо». Она выпала из-за книжек, еще недавно стоявших на полке. Вика быстро схватила ее и сунула поглубже в карман джинсов. Лишняя улика против «неблагополучной семьи». Книги... Она бережно подбирала их, разглаживала страницы. Некоторые были безнадежно испорчены. Грусть смешивалась с гневом. Вещи... Каждый предмет, небрежно брошенный на пол, казался оскорблением. Они убирали молча. Только шуршание бумаг, скрип половиц под ногами, тяжелое дыхание мамы.

Мама двигалась механически, как заводная кукла. Вика постоянно поглядывала на нее, ловила каждое движение, каждый вздох. Страх за ее состояние был почти сильнее страха за Сашку.

— Мама, чаю? Хочешь?

— Не надо.

— Может, валерьяночки?

— Позже...

Вика понимала, что ей самой сейчас нужна опора. Хоть какая-то. Она дождалась, пока мама уйдет в свою комнату, приляжет, и тихо прокралась к телефону в прихожей. Набрала номер Оли. Длинные гудки казались вечностью.

Наконец — щелчок. Голос подруги, сонный, но веселый:

— Ало? Вик? Чего так рано, сова? Не спится?

— Оль... — голос Вики предательски дрогнул сразу. Слезы, сдерживаемые часами, хлынули потоком. Она прижала трубку к уху, пригнувшись, как будто могла спрятаться от всего мира. — Оль, тут... тут такое... — она всхлипнула, пытаясь сглотнуть комок, перекрывавший горло. — Приходили... милиция, следователи... Обыск...

— Что? — на другом конце провода мгновенно исчезла вся сонливость. Голос Оли стал резким, настороженным. — Обыск? Зачем? Что случилось?

— Весь дом... перевернули вверх дном... — Вика вытирала ладонью мокрое лицо, пытаясь говорить внятно. — Оль, они... они Сашку обвиняют... — она замолчала, собираясь с силами, чтобы произнести невероятное. — В убийстве.

Тишина на другом конце провода была оглушительной. Густой, тяжелой. Вика даже подумала, что связь прервалась.

— Оль?

— Убийство? — голос Оли прозвучал сдавленно, как будто ей тоже перекрыли кислород. — Вик, ты в своем уме? Это... Сашка? Не может быть! У них что, есть... доказательства? Что-то конкретное?

— Пистолет нашли... — прошептала Вика, оглядываясь, хотя в квартире никого, кроме мамы, не было. — У нас. В квартире.

— Пистолет? — Оля ахнула. — Вик, это бред! Откуда? Сашка же... он же не...

— Я знаю! — Вика почти крикнула в трубку, тут же понизив голос до шепота. — Знаю, Оль! Его подставили! Точно подставили! Он... мы с ним только на днях разговаривали... Он так хотел поступить, в этот институт... Мечтал... Говорил, что все исправит... — ее голос снова прервался. Боль от осознания была физической. Какая разница теперь, о чем он мечтал? Какие планы строил? Все рухнуло в одно утро. В один миг. Разбилось вдребезги о жестокое слово «убийство» и холодный металл пистолета.

— Вик... — голос Оли звучал растерянно, но пытался быть опорой. — Дыши, родная. Дыши. Что теперь? Где Сашка?

— Космос приходил... — Вика вытерла нос рукавом. — Сказал... что Саша не виноват. Что увезет его... спрячет... — она замолчала. — Я верю ему, Оль. Я хочу верить.

— Космос? — Оля помолчала. — Ладно... Хоть кто-то действует. Ты где сейчас? Дома? С мамой?

— Дома. Мама... мама в плохом состоянии. Уснула, кажется. Я... я просто сижу. Не знаю, что делать. — Вика почувствовала себя беспомощной, потерянной.

— Слушай, я сейчас... сейчас приеду. Ладно? Через час максимум. Сиди, не делай ничего. Жди меня. Поняла?

— Поняла... Спасибо, Оль... — Вика положила трубку. На мгновение стало чуть легче. Она не одна.

Весь день прошел в тягучей, мучительной неопределенности. Мама действительно выпила валерьянки и уснула тяжелым, беспокойным сном. Вика сидела на кухне, курила одну сигарету за другой, пытаясь заглушить тревогу, разобраться в мыслях. На душе было горько, пусто и безнадежно. Казалось, она выплакала все слезы утром, теперь осталась только сухая, выжженная пустота. От Саши не было ни звонка, ни весточки. Тишина была зловещей.

К вечеру воздух в квартире стал невыносимым. Давление стен, память о хаосе, страх за маму, за брата — все сжимало горло. Оля уже уехала, и Вика вновь осталась одна. Вика оделась и, взяв ключи, выскользнула на улицу. На улице был теплый, почти летний вечер, такой контрастный после серых, холодных дней. Но Вика не чувствовала тепла. Она чувствовала взгляды. Соседи, сидевшие на лавочках у подъезда, замолкали, провожая ее тяжелыми, оценивающими взглядами. Кто-то смотрел с откровенным любопытством, кто-то — с брезгливостью и страхом, будто она была прокаженной. Она опустила голову, ускорила шаг, стараясь не видеть, не слышать. Ей было все равно. Пусть смотрят. Пусть судачат. Ее мир уже рухнул.

Ноги сами несли ее вперед, без цели. Она шла по знакомым улицам, но видела их как будто впервые — чужими, враждебными. Машины проносились мимо с ревом, люди спешили по своим делам, смеялись — обычная жизнь, которая теперь казалась Вике чужой планетой. Только когда под ногами зашуршала гравийная дорожка, а впереди замаячили силуэты деревьев, она поняла, что пришла в парк.

Она нашла пустую лавочку в глубине аллеи, под раскидистым старым кленом, и опустилась на нее. Сидела, сгорбившись, уставившись в одну точку на темнеющей асфальтовой дорожке. Мысли путались, как клубок змей: Сашка... Пистолет... Мама... Убийство... Космос... Куда он его повез? Безопасно ли там? Что дальше?

За спиной раздался легкий хруст гравия. Вика вздрогнула, резко обернулась. К ней размашистой, уверенной походкой шел Холмогоров. Он выглядел усталым, но собранным. Подошел, молча сел рядом на лавочку, широко расставив ноги, уперся локтями в колени. Повернул к Вике лицо. Его глаза в полумраке казались еще более глубокими и серьезными.

Вика молча смотрела на него, ожидая. Страх и надежда боролись внутри нее.

— Кос, — наконец прошептала она, озираясь по сторонам. Тени деревьев казались подозрительными. — Где он? Сашка?

— На даче, — тихо ответил Космос. Его голос был низким, почти неразборчивым. — На той самой. Где летом отдыхали, помнишь?

Вика кивнула. Помнила.

— Мне нужно к нему. Отвези меня. Пожалуйста. Сейчас. Я должна его увидеть. Поговорить. — в ее голосе звучала мольба.

Космос покачал головой, его лицо стало жестким.

— Вик, нельзя. Ты что, не понимаешь? — он наклонился ближе, его шепот стал еще тише, напряженнее. — За тобой могут следить. Следователи, опера. Они не дураки. Наведешь их на Санька и все. Сушите сухари. Пока первая волна схлынет. Пока не схватят козла отпущения или не найдут настоящего.

— Как переждать, Космос? — Вика чуть не вскрикнула, но вовремя подавила порыв, снова оглянувшись. — Его обвиняют не в мелком хулиганстве! В убийстве! По 102-й! Это пожизненное! Его будут искать по всем базам! Найдут везде!

— И что ты предлагаешь? — резко спросил Космос. В его глазах вспыхнул огонек. — Чтоб он пришел и сдался? Вот он я, сажайте? Его сразу в клетку. И начнут крутить, пока не признается. В чем угодно признается! Ты знаешь, как это бывает? — он выпрямился, снова обретая контроль. — Не дергайся, Вик. Сейчас самое пекло начнется. Следствие. Допросы. Тебя, Татьяну Николаевну, соседей, всех, кто его знает. Будут копать. — он пристально посмотрел на нее, его взгляд стал пронизывающим. — И не мне тебе рассказывать, как это работает. Рано или поздно тебя вызовут. И ты должна быть готова. На зубок. Что говорить, а о чем молчать. Как отвечать.

Вика замерла, впитывая его слова. Они звучали жестко, цинично, но в них была жестокая правда жизни, которую она знала не понаслышке. Она кивнула, чувствуя, как внутри все сжимается от новой волны страха — страха перед кабинетом следователя.

— Как только можно будет, как только я пойму, что жар немного спал... — Космос положил свою большую руку поверх ее холодной, дрожащей ладони. — Я сам тебя отвезу. Обещаю. Но терпение, Вик. Терпение и холодная голова. Это сейчас главное.

В его словах была сила, уверенность, которую она так отчаянно искала. В порыве благодарности и отчаяния Вика прильнула к нему, обхватив руками его мощный торс, спрятав лицо в складках его пиджака. Она чувствовала, как дрожь пробегает по ее телу. Космос не колеблясь обнял ее крепко, по-мужски, его большие ладони легли ей на спину, сжимая в объятиях, которые казались единственной опорой в рушащемся мире.

Дома Вика не сомкнула глаз. Сон бежал от нее, как от огня. Она ворочалась в постели, в которой теперь все казалось чужим и неудобным после утреннего погрома. Темнота комнаты давила. В ушах стоял гул — смесь дверного звонка, голосов милиционеров, шепота Космоса, маминых всхлипов. Перед глазами мелькали кадры: пистолет в белой перчатке, помятые страницы книг, пустые глаза матери, решительное лицо Космоса в парке.

Она вставала, брела на балкон. Зажигала сигарету. Холодный ночной воздух обжигал легкие. Она смотрела на спящий город, на редкие огоньки в окнах, на цепочки фонарей. Казалось, весь мир спит, и только она одна бодрствует в своем кошмаре. Вспоминала Сашку. Совсем недавно — его глаза, горящие решимостью начать все заново, поступить, выучиться.

— Вик, я все понял, — говорил он тогда, — Хочу по-честному. Надоело болтаться.

«По-честному...» Горькая ирония судьбы.

К утру она выкурила полпачки. Голова была тяжелой, глаза горели, но сознание оставалось ясным, до жути ясным. Она стояла на балконе, встречая первые проблески рассвета, когда в квартире громко зазвонил телефон. Звонок был резким, официальным, не терпящим отлагательств.

Вика замерла. Кровь отхлынула от лица. Все внутри сжалось в один тугой, болезненный комок. Она медленно пошла к телефону, зная, кто это, зная, что скажут. Ее самый страшный кошмар утра, материализовавшийся в обыске и пистолете, теперь обретал новую, официальную форму. Допрос. Дорога туда, где из ее слов будут выуживать нити, чтобы сплести петлю для брата.

Она подняла трубку. Голос на другом конце был сухим, безличным:

— Виктория Николаевна? Вам надлежит явиться сегодня к 10:00 в Следственный отдел ОВД по району, кабинет 305, для дачи показаний. В связи с расследуемым уголовным делом.

— Я поняла, — чуть слышно ответила Вика и положила трубку. Рука дрожала. Она обернулась и увидела в дверях спальни маму. Татьяна Николаевна стояла, бледная как полотно, обхватив себя руками. Она все слышала. В ее глазах был немой вопрос и новый виток ужаса.

Вика сделала шаг к ней. Кошмар продолжался. И следующая его глава начиналась прямо сейчас. Дорога в кабинет 305.