Глава 13

День прошёл по примеру многих,и опять на исходе дня,я сижу, подводя итоги, а итоги подводят меня.

***

Пергаментный запах старых дел висел в воздухе архива ГУУР неподвижным облаком. Вика, чуть прикусив нижнюю губу, сверяла цифры в накладной дела номер 87 со своими выкладками в тетради. «Отклонение в три тонны шифера… Куда? Через кооператив «Росток»… Значит, сговор с кладовщиком базы номер 7…» Задача — выявить схемы откатов при распределении дефицита — была сложной головоломкой, и Вика чувствовала азарт, подбираясь к разгадке. Скрип тележки архивариуса где-то в глубине стеллажей был лишь фоновым шумом.

Дверь с тяжелой железной ручкой отворилась с глухим стуком. Вика лишь на секунду оторвалась от цифр, закончив мысленно цепочку: «…а кладовщик — родственник председателя райисполкома…»

— Белова. Ход работы? — голос Павла Сергеевича прозвучал неожиданно громко в тишине. Он стоял в проеме, фигура в строгом костюме цвета мокрого асфальта.

Вика встала, автоматически поправив воротник блузки.

— Завершаю анализ по «Чертановским», Павел Сергеевич. Механизм подтверждается: злоупотребление полномочиями, создание искусственного дефицита фондовых материалов, сбыт через подконтрольные кооперативы. Основные выгодоприобретатели — низшее звено исполкомов и снабженцы предприятий. — голос звучал уверенно, отчетливо. Она гордилась проделанной работой.

Громов шагнул в помещение. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по разложенным документам, по ее тетради с аккуратными колонками цифр и фамилий, остановился на ее руке, сжимавшей карандаш.

— И партийные? Косвенно, говорите? Доказательная база?

— Пока косвенно, Павел Сергеевич. Упоминания в показаниях мелких сошек, но без конкретики. Работаю над этим. — Вика мысленно уже перебирала следующие дела в очереди, где могла быть зацепка.

— Усердно, — констатировал Громов. Он подошел к столу, вплотную. Вика инстинктивно подвинула ему тетрадь, сосредоточившись на сути вопроса. — Точность нужна. Особенно в именах. — он протянул руку, указательный палец лег на ее запись. — Вот здесь. «Сговор с должностными лицами». Какие уровни? Районные? Городские? Разберитесь. — его мизинец на долю секунды коснулся тыльной стороны ее ладони. Вика едва заметила это — стол узкий, места мало, он указывает на конкретную строку.

— Да, Павел Сергеевич. Уточню уровни и связи. — она уже представляла, как будет копать глубже в ведомственных списках.

— Хорошо схватываете, Виктория, — произнес Громов. Его голос звучал… одобрительно? Вика внутренне расправила плечи. — Системный подход. Редко у практикантов. Ценно. — он не сводил с нее взгляда, но Вика восприняла это как внимание к ее докладу, а не к себе. Она встретила его взгляд спокойно, профессионально. — Не утомила архивная пыль? Подвал — не самое комфортное место для работы.

— Нормально, — ответила Вика, искренне удивленная вопросом. Какая разница, где работать, если дело важное? — Интересно разбирать схемы. Как криминальные головоломки.

— Практичный взгляд, — заметил Громов, и в его тоне появилась тень чего-то, что Вика не стала анализировать. — Но не задерживайтесь допоздна. Вечера темнеют. Окрестности не курорт. Задержитесь завтра после планерки. Разберем вашу справку детальнее.

Разумно, подумала Вика. На планерке шумно, детали могут утонуть. Личная встреча — шанс блеснуть глубиной анализа.

— Хорошо, Павел Сергеевич. Буду готова, — кивнула она, мысленно уже структурируя доклад.

Громов повернулся к выходу. На пороге остановился.

— И, Белова… — Вика подняла глаза от тетради. — Дело «Тайфун» из восьмого сектора. Возьмите за образец. Там… системность на высоком уровне. Полезно для вашего исследования. — мужчина покинул кабинет.

Архив к концу дня был похож на засыпающее царство бумаг. Вика аккуратно закрепила последнюю выписку в папке по «Чертановским», ее мысли уже опережали события, выстраивая завтрашний доклад Громову. Дело «Тайфун» из восьмого сектора оказалось в руках — увесистая папка с потрепанным корешком. Ее вес был весом доказанной вины и предвкушением профессионального признания.

Сдав ключи молчаливому дежурному (погруженному в вечерний выпуск «Известий»), Вика вышла на улицу. Сентябрьский вечер уже окутывал Москву сизой дымкой. Она плотно запахнула плащ, прижав к себе драгоценную папку и тетрадь — свои пропуски в мир серьезного права.

Путь к трамваю лежал через знакомый двор-колодец меж пятиэтажек. Здесь вечерами было тихо и пустынно. И вот, у подъезда соседнего дома, под тусклым светом фонаря, она увидела фигуру. Сначала не узнала. Потом — ледяной комок сжался под сердцем.

Лена Елисеева.

Но не та Лена, что запеклась в памяти Вики — не ослепительная, нагловатая красотка с волосами-навесом и короткой юбкой. Эта девушка стояла, ссутулившись, будто стараясь стать невидимой. Волосы были туго и неброско собраны в скромный пучок на затылке. Ни следа былого макияжа — лицо казалось бледным, почти прозрачным в сумерках, с синевой под глазами. Одежда — темное, немаркое платье с высоким воротничком и длинным рукавом, поверх — простенький, поношенный плащик. Она что-то неуверенно перебирала в сетчатой авоське, ее движения были скованными, робкими.

Их взгляды скрестились.

Лена узнала ее мгновенно. Большие, когда-то столь самоуверенные глаза, теперь лишенные всякого блеска, метнулись, полные чистого, животного страха. Она резко втянула голову в плечи, съежилась всем телом, прижав авоську к груди, словно ожидая камня или плевка. В этом взгляде не было ничего, кроме голой, дрожащей боязни. Возможно это было всего лишь обычное чувство стыда, подталкиваемое выидимой неприязнью исходящей от Беловой. Лена выглядела жалко, но сочувствия в Вике не проснулось, лишь липкое раздражение.

В девушке кольнуло острое, знакомое презрение. Не гнев — холодное, жгучее презрение. Перед мысленным взором всплыли кадры, врезавшиеся в память: Муха, грубой лапищей обнимавший Лену, в каком-то дымном кабаке. А Лена смеялась тогда, запрокинув голову, ее начес колыхался, а глаза блестели вовсе не от слез по Саше. Саша… Саша в тот момент был далеко, в армии, глотая пыль на учениях и, наверное, еще писал ей письма, полные тоски и глупой надежды. «Предательница. Кинула его, как отработанный материал, пока он Родине служил.» Вика вспомнила свою собственную ярость тогда, дикий порыв рвануться к этой парочке, выцарапать Лене глаза, выдрать клок этих дурацких начесанных волос. Ольга едва удержала ее тогда.

Лена стояла как вкопанная, застывшая в ожидании расплаты. Ее пальцы судорожно сжимали сетку авоськи, костяшки белели.

Вика сделала глубокий вдох. Вечерний воздух обжег легкие холодом. Она не удостоила Лену ни словом, ни жестом. Просто резко, с ледяным безразличием, отвела взгляд и пошла мимо, твердым, четким шагом, направляясь к свету и шуму проспекта, откуда уже доносился звонок подходящего трамвая.

В вагоне трамвая, прижав драгоценную папку к коленям, Вика смотрела в затемненное окно. Отражение мелькающих огней сливалось с другим образом: Сашино лицо после дембеля. Радость возвращения, сменившаяся потухшим взглядом, тяжелым молчанием, когда до него дошла правда о Лене.

Вика не собиралась говорить брату, что видела его бывшую сегодня. Не хотелось давить на только зажившие раны. Сейчас Саше нужно думать об учёбе и строить свое будущее. Вика верила, что брат еще найдет хорошую девушку, которая будет его любить. По-настоящему.

Поздние сентябрьские сумерки окутали Москву сырой, промозглой пеленой. Вика шла по знакомой улочке, спотыкаясь о разбитые плиты тротуара. Усталость от архивной пыли тянула кости к земле. Она мечтала о тишине квартиры, о чайнике на плите, о том, чтобы скинуть сбившие туфли и уткнуться лицом в прохладную подушку.

Поворот к дому. У их подъезда, грубо втиснувшись в узкое пространство между хрущевками, стоял «Линкольн». Длинный, черный, как вороново крыло. Вика замерла.

Тень в дверях подъезда сдвинулась. Дверь распахнулась, выбросив на порог желтый прямоугольник света. И вышли двое. Саша шел чуть впереди, а за ним Пчёлкин — что-то бурно рассказывая, размахивая руками. Космос стоял у машины, небрежно облокотившись о капот с сигаретой в зубах.

Вика застыла. Весь воздух вырвался из легких. Не страх. Не гнев. Острая, жгучая стыдливость, смешанная с паникой. Инстинкт

сработал раньше мысли. Она рванулась назад, прижавшись спиной к шершавому, холодному бетону соседнего дома. Сердце колотилось так, что, казалось, эхо разнесется по всему двору. Пальцы вцепились в грубую ткань плаща. Она боялась дышать.

Все трое сели в машину. Двор осветили яркие фары, и машина тронулась, проезжая мимо дома, где в тени стояла Вика. Она выждала с минуту и быстрым шагом направилась к своему подъезду.

Вечер тянулся медленно. Вика сидела на кухне, разглядывая узор на занавеске, но не видя его. Она слышала, как вернулся Саша: его шаги в прихожей, шум воды, тихий гул радио в его комнате. Она ждала, собираясь с духом, комок подкатывал к горлу.

Когда в квартире окончательно стихло, она подошла к его комнате. Дверь была приоткрыта. Саша сидел на краю кровати, чистил ботинки обычной щеткой. Лицо было усталым, но спокойным. Он поднял голову, увидел ее в дверном проеме.

— Вик? Не спишь? — спросил он спокойно, отрывая взгляд от обуви.

Она вошла, обняла себя за плечи, не в силах смотреть ему прямо в глаза.

— Саш… — голос сорвался на шепоте. Она сделала усилие. — Ты… Витю больше не зови. Сюда. Пожалуйста.

Тишина повисла густая. Вика слышала только собственное дыхание и скрежет щетки по коже. Она подняла глаза.

Саша смотрел на нее. Ни удивленно, ни сердито. С пониманием. Глубоким, немного грустным. Он видел ее боль, ее смущение. Он знал, о чем она просит, и почему.

Щетка в его руке замерла на мгновение. Потом он медленно кивнул. Один раз. Твердо. Без осуждения, но и без улыбки. Просто принял. Вика и не надеялась, что он поймет. Просьба казалась глупой и детской, но по другому обезопасить себя от лишней нервотрепки она не могла. Смиренно приняв неловкую ситуацию она лишилась на отчаянный шаг.

— Хорошо, Вик, — сказал он тихо, и голос его был мягким, как в детстве, когда он утешал ее после ссоры. Он снова опустил глаза к ботинку, продолжил чистить. Разговор был окончен. Слово дано.

Вика стояла еще мгновение, комок в горле начал медленно таять, сменяясь жгучей благодарностью. Она кивнула в ответ, хотя он уже не смотрел, и вышла, прикрыв за собой дверь. Надежда, хрупкая, как первый ледок, теплилась в груди. Он понял. Он не позовет. Это было все, о чем она могла просить. И пока что — всего достаточно.

Дни слиплись в одну тягучую, безрадостную массу. Время, которое должно было лететь в предвкушении нового опыта на практике в Главке, теперь ползло мучительно медленно. Вместо ожидаемых выездов и живых дел — горы пожелтевших бумаг, пыльные архивы, запах типографской краски, клея «Момент» и старой пыли. Воздух в общем кабинете ГУУРа был тяжелым, спертым, пропитанным табачным дымом, въевшимся в шторы, и томительным ожиданием.

*2 дня назад.*

Монотонное постукивание пишущей машинки «Ятрань», скрип пера по бумаге, мерцание люминесцентной лампы на потолке, выхватывающей из полумрака стопки папок и ее зачетную книжку…

Вика водила карандашом по листку, пытаясь разобраться в хитросплетениях старого уголовного дела, которое ей дали «для анализа и составления справки». Глаза слипались, буквы расплывались. Она взглянула на круглые часы с римскими цифрами на стене — уже далеко за полночь. Кабинет был пуст, кроме нее… и узкой полосы света из-под приоткрытой двери кабинета генерала Громова, ее строгого куратора по практике.

— Виктория, — его низкий голос прозвучал неожиданно близко. Она вздрогнула. Громов стоял в дверях, гимнастерка расстегнута на верхние пуговицы, рукава закатаны. В руке — потрепанная папка. — Засиделась. Учебный материал по делу номер 347 тяжело дается?

— Да, товарищ генерал, — Вика поспешно встала по стойке «смирно», чувствуя, как горят щеки. — Запутанная цепочка посредников… Трудно восстановить логику. Я… я скоро закончу конспект. — она показала на исписанные листы из ученической тетради в клетку.

— «Скоро» уже полтора часа назад пробило, — он вошел, его сапоги глухо стукнули по линолеуму. — Покажи, что не сходится. Два ума, пусть один и студенческий, лучше. — он подвинул стул и сел рядом, слишком близко. Вика уловила запах махорки и кожаного ремня. Его указательный палец с коротко остриженным ногтем лег на ее записи. — Вот здесь. Ты не учла показания свидетеля из протокола второго допроса. Видишь несостыковку?

Они склонились над бумагами. Громов задавал точные, острые вопросы, его палец водил по строчкам. Вика отвечала, стараясь дышать ровно, чувствуя его плечо в сантиметре от своего. Работа пошла быстрее. Когда последнее несоответствие было прояснено и записано ее дрожащей рукой, часы показывали почти два.

— Готово, — выдохнула Вика, аккуратно складывая листы. — Спасибо вам, товарищ генерал. Завтра перепишу начисто.

— Ладно. Теперь о главном. Как домой? — Громов встал, застегивая гимнастерку. — Метро спит. Трамваи не ходят. Ловить «частника» в Сокольниках в такую темень — верх безрассудства для практикантки.

— Я… пешком дойду, — смущенно пробормотала Вика, пряча зачетку в дерматиновый портфель. — Недалеко…

— Ерунда, — отрезал он. Тон был как приказ. — Подвезу. Машина внизу. — он взял свою фуражку со стула.

— Товарищ генерал, не стоит беспокоиться, я…

— Белова, — он сделал шаг вперед, его взгляд в полумраке был тяжелым и не терпящим возражений. — Это не беспокойство. Это ответственность куратора. На улице глухая ночь. Садишься? Или вызывать мне наряд для твоего сопровождения?

Протест застрял. Что она могла противопоставить? Его авторитет, его погоны, его железная воля были непререкаемы. Страх перечить и какая-то неловкая благодарность смешались в комок в горле. Да и головой девушка понимала, что Громов прав и идти домой в такую темень правда не лучший из вариантов.

— Хорошо… Спасибо, — прошептала она, опуская голову.

Дорога прошла в гулкой тишине, нарушаемой только урчанием двигателя ГАЗ-24. Вика прижалась к дверце, глядя в темное стекло на проплывающие мимо темные силуэты спящих домов и редкие фонари. Громов вел машину уверенно, молча. Он знал адрес — из ее практикантских документов. Подъехав к ее пятиэтажке в Сокольниках, он поставил машину на ручник. Мотор заглох.

— Приехали, — сказал он тихо. Вика потянулась за массивной дверной ручкой.

— Спасибо еще раз, Павел Сергеевич. Доброй ночи.

— Виктория, — его голос остановил ее. Она обернулась. Его лицо в свете тусклого уличного фонаря казалось усталым, но внимательным. — Мы сегодня вместе разбирали запутанное дело. Работали, считай, на равных. После таких ночных бдений формальности режут слух. Давай… перейдем на «ты»? Что скажешь?

Удар под дых. Вика почувствовала, как жаром ударило в лицо. Это было… немыслимо. Фамильярность! От генерала ГУУРа к студентке-практикантке! Но как отказать? Он только что довез ее по темным улицам, жертвуя своим свободным временем.

— Я… — она замялась, чувствуя себя в капкане. — Если вам… тебе… так удобнее.

Уголок его губ дрогнул — не то усмешка, не то одобрение.

— Удобнее. Спокойной ночи, Вика.

— Спокойной ночи… — она запнулась. «Павел» — слишком смело. «Товарищ генерал» — теперь нелепо. Она выдохнула: — Спокойной ночи.

Выскочив из «Волги», она почти бегом зашла в подъезд, не оглядываясь. Сердце колотилось о ребра. «Перейдем на ты». Слова звенели в ушах. «Не придавай значения», — приказала она себе, поднимаясь по лестнице в темноте, нащупывая перила. Он устал. Формальности надоели. Но что-то тревожное, липкое, как паутина, опутало ее, не давая уснуть.

*Настоящее время.*

Прошло несколько дней. Те самые «быстрые и муторные». Вика сидела за своим столом, ворочая кипу бумаг по делу о хищении соцсобственности. На столе — стакан чая в подстаканнике, на котором выцвел герб, и бутерброд в пакетике. Из радиоприемника «ВЭФ» на стене тихо лилась мелодия «Ласкового мая». Громов вышел из своего кабинета, держа в руке еще один стакан с чаем, парок шел колечком.

— На, согрейся. Вижу, бумажный фронт не слабеет, — сказал он, ставя стакан рядом с ее подстаканником. Его тон был… обычным? Или все же чуть теплее? Вике было сложно понять.

— Спасибо, — она взяла стакан, не поднимая глаз от бумаг. — Вы… то есть ты… очень кстати. Чай остыл. — она поморщилась про себя. — Прости, привычка трудно ломается.

Громов махнул рукой, легкая улыбка тронула его губы. Он присел на угол ее стола, оперся ладонью о край. Его фигура в гимнастерке с генеральскими погонами по-прежнему доминировала над ее скромным уголком.

— Привыкнешь. — он кивнул на бумаги. — Все равно каторга. Лучше бы на выезд, но что поделать… Как университет, кстати? Помнишь, вчера мельком говорили. — он отодвинул крайний лист, чтобы посмотреть на ее записи.

Вика удивленно подняла бровь.

— Стараюсь хорошо учиться.

— Стараюсь? — Громов усмехнулся. — Скромничаешь. Отзывы с кафедры отличные. Родители, поди, гордятся? Дочка — практикантка в самом ГУУРе! С такими задатками… далеко пойдешь. Очень далеко. — он сделал паузу, его взгляд стал пристальным, изучающим. — С таким рвением, как у тебя… и с головой… тебя ждет прекрасное будущее. Главное, не сбиться с пути. Не поддаваться… посторонним влияниям. — последние слова он произнес чуть медленнее.

Вика потупила взгляд, чувствуя, как снова теплеют щеки. Но фраза о «посторонних влияниях» резанула слух. О чем он? О западных «голосах»? О вольнодумцах в универе? Или… о чем-то другом? Похвала была крайне лестной, учитывая, что все девушка делала именно для этого «прекрасного» будущего. Чуть ли не каждый день она засыпала с мечтами о том, как станет востребованым адвокатом, как будет зарабатывать достаточно денег, что-бы жить лучшую жизнь. Девичьи мечты, что сказать. В такие моменты вся правда жизни стирается, угроза горького опыта не отравляет разум, а любые трудности кажутся преодалимыми.

— Родители… да, рады, — она ответила уклончиво, делая глоток горячего чая. — Мама волнуется, конечно. — она собралась с духом. — А вы… то есть ты… прости… — она наконец выдавила обращение, — Ты же тоже не сразу в ГУУР попал? Начинал, наверное, в райотделе?

Громов слегка откинул голову, его взгляд стал отстраненным, будто глядел сквозь стену.

— Начинал… — он протянул слово. — Да, в Люблино. Район, где милицейская «буханка» не успевает разгребать дерьмо, которое люди друг на друга вываливают. Там быстро понимаешь, что такое жизнь. Или ломаешься. — он резко встал, его настроение словно переключилось. — Ладно, не отвлекайся. Сводку по этим хищениям к докладу начальству к обеду. Чай допивай и за работу. — он похлопал ладонью по столу рядом с ее рукой — не по ней, но близко, слишком близко. — Действуй, практикантка.

— Действую, — кивнула Вика, уже уткнувшись в бумаги, стараясь не смотреть ему вслед.

Он ушел, закрыв за собой дверь в свой кабинет. Вика вздохнула, обхватив горячий стакан обеими руками. В радиоприемнике сменилась песня, но тревожный осадок от его слов — «рвение», «далеко пойдешь», «посторонние влияния» — остался, как чернильная клякса на чистом листе.

Несколько часов спустя, когда тени от высоких окон ГУУРа уже вытянулись по линолеуму, обозначая поздний послеобеденный час, дверь кабинета Громова распахнулась. Он вышел, неся в руке папку, лицо его было озабоченным, на лбу — глубокая складка. Подойдя к столу Вики, он оперся о шкаф, стоявший рядом.

— Павел Сергеевич, все в порядке? — с сомнением глянув на Громова, произнесла девушка.

— Ситуация на рынках… Скверная. Совсем скверная. Рэкетиры, как тараканы, лезут из всех щелей. Каждую неделю новые «крыши» объявляются. Магазины, ларьки, кооперативы — все под прессом. Боремся всеми силами, но… — он резко сжал кулак, костяшки побелели. — Грязи много. Очень много. Идет настоящая война за барыши.

Вика подняла глаза от отчета о хищении казенных болтов с завода. Мысль мгновенно метнулась к знакомым силуэтам у ее подъезда — к Космосу с его каменным лицом и Пчёлкину, чья ухмылка никогда не казалась безобидной. Их «работа». Она почувствовала, как внутри все сжалось. Она быстро опустила взгляд на бумаги, стараясь скрыть вспыхнувшее на миг понимание и страх. Взгляд ее скользнул по лицу Громова воровато, ища — не прочел ли он ее мысль?

— Да… ужасно, — пробормотала она, стараясь звучать нейтрально, сосредоточенно водя ручкой по строчкам. — Наверное, очень сложно их вычислить.

Громов внимательно посмотрел на нее, его взгляд был как рентген. Он помолчал, будто взвешивая что-то.

— Сложно, — подтвердил он наконец. Потом вздохнул, и напряжение в его позе чуть ослабло. Он отодвинул папку в сторону. — Ладно, хватит о мрачном. Ты ела сегодня что-нибудь, кроме того сухого бутерброда? — он кивнул на смятый пакетик на краю стола.

Вика смущенно отодвинула пакет.

— Нет… Времени не было. Доклад…

— Вот именно, — перебил он, и в его голосе появились теплые, почти отеческие нотки, которые смущали ее больше, чем командный тон. — Работа — работой, но желудок не мешок. Пойдем пообедаем? В столовой еще, думаю, супчик горячий остался. У меня тоже с утра маковой росинки во рту не было. Столько накопилось…

Вика почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она резко покачала головой, стараясь придать голосу твердость:

— Спасибо, Павел Сергеевич, но я не голодна. Совсем. И доклад… мне лучше доделать. — она ткнула ручкой в бумаги, избегая его взгляда.

Громов не настаивал сразу. Он прислонился к шкафу спиной, скрестив руки на груди. Его взгляд стал каким-то отстраненным, смотрящим куда-то вдаль, мимо нее, мимо стен кабинета.

— Понимаешь, Вика, — заговорил он тише, и в голосе зазвучала непривычная нота откровенности, которая насторожила ее еще больше. — Когда живешь один… привыкаешь. Привыкаешь к тишине в квартире по вечерам. К тому, что у плиты стоишь только для себя. Даже радио включаешь, чтобы хоть какие-то голоса были… — он замолчал, потом продолжил. — Семьи нет. Родни близкой — тоже. Армейские друзья разъехались. Так что… пообедать в компании, с кем-то поговорить не только о делах… Это стало чем-то… непривычным. И желанным.

Вика слушала, сжимая пальцами ручку так, что она вот-вот должна была треснуть. Его слова падали в тишину кабинета тяжелыми каплями. Она кивнула, стараясь изобразить понимание и сочувствие.

— Понимаю, Павел Сергеевич. Одиночество… это тяжело. — голос ее звучал неестественно ровно. — Но я… правда, не голодна. И мне нужно доделать. Простите. Прости.

Громов смотрел на нее несколько секунд. Казалось, в его глазах мелькнула тень разочарования, а может, просто усталости. Он выпрямился.

— Ладно. Не буду отвлекать. Работай. — он взял свою папку и повернулся к своему кабинету. На пороге остановился. — И Вика… — она подняла на него глаза. — Не засиживайся слишком. Улицы темнеют рано.

Он вошел в кабинет и закрыл дверь. Вика выдохнула, как будто вынырнув из-под воды. Ладони были влажными. Она смотрела на закрытую дверь, а в ушах звенели его слова. Сердце бешено колотилось. «Что он хочет?» Этот вопрос гнал ее прочь из ГУУРа сразу по окончании рабочего дня, даже не дожидаясь формального звонка.

Дорога домой прошла в напряженных раздумьях. Она машинально отвечала на приветствия соседей во дворе, но мысли были далеко — в кабинете Громова, в его странной то ли исповеди, то ли приглашении. Ей нужно было выговориться. Олька. Только она могла понять или хотя бы высмеять это так, что станет легче.

Войдя в квартиру, Вика скинула туфли и почти бегом направилась к телефону-диску на тумбочке в прихожей.

Набрала знакомый номер. Трубку подняли почти сразу.

— Алло? — бодрый голос Ольки раздался на том конце провода.

— Оль, привет, это я.

— Викусь! Приветик! Что случилось? Голос какой-то… сдавленный.

— Ничего не случилось. Просто… заходи, если свободна? Чайку попьем. Соскучилась.

— Сейчас? Да без проблем! Минут через двадцать буду. Маме скажу, что к тебе. До встречи!

Вика повесила трубку, почувствовав первое облегчение за день. Олька — как глоток свежего воздуха. Девушка быстро навела порядок на кухне — убрала со стола, поставила чайник, достала из шкафа баночку с домашним вареньем и пачку печенья «Юбилейное».

Оля пришла, как и обещала, через двадцать минут, принеся с собой запах осеннего ветра и легких духов «Красная Москва». Она была в ярко-розовом свитере и джинсах-клеш, ее кудри взъерошены от ветра.

— Приветик! — Оля расцеловала Вику в щеки и сразу направилась к столу. — О, вареньице! Мамино? Класс! Я так проголодалась, в Мосгорбанке сегодня аврал — эти дядьки с вкладами, вечно все в последний день месяца несутся…

Они сели, чайник зашипел, закипая. Пока Вика разливала чай по стаканам в подстаканниках, Самойловой - с лимоном, себе - без, Олька болтала без умолку:

— …а этот старый хрен так и норовит потрогать ручку, когда подписываешь ему сберкнижку! Говорит, «девушка, у вас почерк, как у королевы!» А сам глазками стреляет, гад! Наш начальник отдела — тюфяк тюфяком, только сопит. А практика вообще — скукотища! Сиди, бумажки перекладывай, проценты считай. Мечтала журналисткой стать, а получила… ну ты знаешь. — она махнула рукой и откусила печенье. — Ладно, хватит про меня. Что у тебя? ГУУРовские тайны? Погони? Задержания? Говори, а то чай остынет!

Вика вздохнула. Сейчас или никогда. Она обвела стакан руками, чувствуя его тепло. Ей необходимо было с кем-то поговорить, кому-то выговориться.

— Никаких погонь, Оль. Сплошная бумажная волокита. И… — она запнулась, — Павел Сергеевич. Мой куратор. Громов.

— Ооо, тот самый строгий генерал? — Олька подперла подбородок рукой, глаза загорелись любопытством. — Что он? Наорал? Завалил работой?

— Нет… не то чтобы. — Вика покрутила ложкой в стакане. — Он… предложил перейти на «ты». Пару дней назад.

Девушка замерла с печеньем на полпути ко рту. Потом медленно опустила его.

— На «ты»? — переспросила она, широко раскрыв глаза. — Генерал ГУУРа? С тобой? С практиканткой? Вик… — она наклонилась через стол, понизив голос до шепота, хотя в квартире больше никого не было. — Он к тебе подкатывает! Ну сто процентов! Рассказывай все! Как это было?

— Оль, не придумывай! Никакого подкатывания! Просто… поздно было, мы вдвоем работали, он потом подвез домой… уже у дома и предложил. Говорит, формальности утомляют после такой работы. Я… растерялась, согласилась.

— Подвез?! — Олька чуть не опрокинула стакан. — В своей генеральской «Волге»? Ночью? Викуся, это же классика! «Девушка, вас подвезти?» только в исполнении госбезопасности! — она захихикала. — Ну и как он? Солидно выглядит? Погоны блестят? Лет сорок, наверное? Машина хорошая? Говорят, у них «двадцать четверки» с движками потяжелее…

— Олька! — Вика стукнула ложкой по столу, чай расплескался. — Прекрати! Это не смешно! Он начальник! Это… неудобно! И выглядит он… ну, как настоящий генерал. Строго. Лет сорок пять, наверное. Машина… обычная «Волга». При чем тут машина?! — она злилась. Злилась на Олю за ее ветреность, за то, что она все сводила к пошлым шуткам про ухаживания. Олька не понимала этого давящего чувства, этой смеси страха и неловкости, этого ощущения ловушки. Для нее все было просто и весело — «генерал клюнул».

Оля, видя ее искреннее раздражение, сбавила пыл. Но лукавая ухмылка не совсем сошла с ее лица.

— Ладно, ладно, не кипятись. Просто… будь осторожна, ладно? Начальник он и есть начальник. Особенно такой… — она сделала многозначительную паузу. — А что, он красивый? В форме-то?

Вика просто закатила глаза. Разговор явно зашел не туда. Нужно было сменить тему. На что-то реальное, важное.

— Оль, ты Валеру видела? — спросила она резко. — У нас во дворе его давно не было. Только Космос с Пчёлкиным маячат.

Лицо Ольки изменилось мгновенно. Улыбка исчезла, будто ее стерли. В глазах мелькнуло что-то тревожное, беспокойное. Она отвела взгляд, стала аккуратно крошить печенье на блюдце.

— Валера… — начала она негромко. — Он на сборах. Спортивных. Тренер его выдернул на какую-то внеплановую подготовку к турниру. Говорит, важный бой на носу. На днях должен вернуться.

Вика почувствовала, как в ее собственной груди что-то сжалось. Тон Оли, ее избегающий взгляд…

— А почему ты так…? — начала Вика, но Олька перебила, подняв на нее глаза. В них было непривычное, чуть ли не испуганное беспокойство.

— Он… перед этими сборами в больницу ходил, Вик. — голос Оли дрогнул. — Жаловался, что рука иногда дрожит… трясется. Особенно после нагрузок. Сначала думал — нервы, усталость. А там… — она замолчала, проглотив комок в горле. — Врачи… они говорят… что это… похоже на симптомы. Ранние. Болезни Паркинсона. — последние слова она выдохнула почти шепотом.

Тишина повисла на кухне, густая и тяжелая. Шипение чайника на плите казалось оглушительным. Вика остолбенела. Паркинсон? У Валеры? У этого силача, этого неугомонного, вечно двигающегося парня? Это было невозможно. Нелепо. Ужасно.

— Оль… — прошептала Вика. — Но… это же… он же молодой! Это ошибка, наверное? Переутомление?

Олька безнадежно махнула рукой, в глазах блеснули слезы, которые она быстро смахнула тыльной стороной ладони.

— Говорят, бывает и рано. Особенно после травм головы… а у него их, ты знаешь, было предостаточно. На ринге и не только. Он… он в шоке, Вик. И я… — голос ее сорвался. — Он боится. Боится, что карьера кончилась, не успев начаться. Что он… инвалидом станет. Не хочет никого видеть. Даже меня отшивает. На сборы поехал, как в последний бой… — она замолчала, уткнувшись взглядом в крошки печенья.

Тревога, холодная и липкая, разлилась по Вике. Она протянула руку через стол, накрыла ладонь Ольки.

— Оль… все будет хорошо. Должно быть. Может, ошиблись? Нужно к другим врачам… — но слова звучали пусто. Она видела страх в глазах подруги. Страх за того, кого она любила.

Они сидели молча, допивая остывший чай. Тяжесть новости о Валере затмила все тревоги Вики о Громове. Мир внезапно показался хрупким и несправедливым. Через какое-то время Вика, чтобы разрядить гнетущую атмосферу, сказала:

— У меня практика… скоро заканчивается. Через неделю. И слава богу. — она попыталась улыбнуться. — Наконец-то вздохну спокойно. Хотя бы из-за того, что не надо будет каждый день видеть Громова и ловить его… странные взгляды.

Оля взглянула на нее, понимающе кивнула.

— Держись, Викусь. Скоро отмучаешься. А насчет Валеры… — она встала, — я узнаю, когда он вернется. Сообщу. И… спасибо, что выслушала. Мне нужно идти, мама волноваться начнет.

Они обнялись у двери, крепче обычного. Самойлова ушла, оставив после себя запах духов и ощущение неразрешенной тревоги. Вика закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Тишина квартиры навалилась на нее. Она погасила свет на кухне и прошла в свою комнату. На душе было тяжело — и за Валеру, и от остаточного напряжения после разговора с Громовым, и от беспечных шуток Ольки, которые теперь казались такими нелепыми на фоне реальной беды.

Она подошла к книжной полке. Среди учебников по праву и криминалистике затерялся потрепанный томик — Стругацкие, «Пикник на обочине». Она начала читать его перед практикой, но забросила из-за нехватки времени и сил. Теперь книга казалась окном в другой мир, где проблемы были хоть и фантастические, но понятные. Она взяла ее, плюхнулась на узкую кровать у стены, подоткнув под спину подушку в ситцевой наволочке. Включила настольную лампу под абажуром, отбрасывавшую теплый круг света на страницы. За окном окончательно стемнело, лишь тусклый свет фонаря во дворе пробивался сквозь занавеску.

Она углубилась в чтение, пытаясь заглушить тревожные мысли. Страницы шуршали под пальцами, время текло медленно.

Внезапно дверь в комнату распахнулась без стука, и на пороге возник Сашка. Он был в растянутом свитере и трениках, волосы всклокочены, лицо распаренное — явно только что пришел с улицы или из душа.

— А ты все читаешь. Как книжный червь ей-богу! — провозгласил он, широко ухмыляясь, и плюхнулся рядом с ней на кровать, отчего пружины жалобно заскрипели.

— Саш! — взвизгнула Вика, едва не выронив книгу. — Выскочил как черт из табакерки! И не стучишь!

— А зачем стучать? Свой же дом! — он беззастенчиво выхватил книгу у нее из рук, поднес к свету лампы. — Ооо, Стругацкие! «Пикник на обочине»! Тяжелая артиллерия! Не ожидал от тебя, сестренка, после всех этих уголовных кодексов. — он листал страницы, причмокивая.

— Отдай! — Вика возмущенно потянулась за книгой. — Я как раз до интересного момента дочитала!

Сашка высоко поднял руку с книгой, легко удерживая ее от ее попыток дотянуться. Он смеялся, его глаза весело блестели. После того как он отдал книгу, Вика ее отложила и пронзительно взглянула на брата. Тот нахмурился.

— О Пчёле узнать не хочешь? Он о тебе спрашивал. — бросил брат, обводя комнату беглым взглядом.

Вика замерла. Все ее тело напряглось. Лицо ее стало каменным.

— Нет, — отрезала она резко, отворачиваясь. — Ничего ему не говори. Не смей.

Сашка посмотрел на сестру внимательно, по-взрослому.

— Ладно, — сказал он спокойно. — Не хочешь — не надо. Просто… если тебе это хоть сколько-то важно, или было важно… Знай. У него после того раза… — Сашка сделал паузу, подбирая слова. — …никого не было. Вообще. Ни одной. Честное пионерское. — он посмотрел ей прямо в глаза. — Он, на удивление, перестал клеиться к каждой юбке во дворе и по соседним подъездам. Так что считай, Виктория, — в его голосе снова появилась легкая издевка, но уже беззлобная, — ты угробила наше общественное женское достояние. Вывела из строя главного ловеласа Сокольников. Подвиг, достойный медали «За спасение гибнущих девственниц»!

Вика сначала не поняла. Потом смысл слов дошел. Она уставилась на брата.

Вика молчала. Новость засела в голове как заноза. Пчёлкин… без девчонок? Это было так не похоже на него. Почему? Из-за нее? Чувство вины? Или… что-то другое? Она не хотела об этом думать, но мысль вертелась навязчиво. Сашка, видя ее замешательство, не стал развивать тему. Он протянул ей книгу, отложенную на другой край кровати.

— На, читай. А я тут посижу. Устал.

Он скинул тапки, устроился поудобнее, закинув руки за голову, и уставился в потолок. Вика взяла книгу, но читать не могла. Мысли путались: Громов и его «желанное» общение, Валера и его страшный диагноз, Пчёлкин и его внезапное «завязывание»… Мир взрослых проблем, в который она так стремилась, казался теперь мрачным и запутанным лабиринтом.

Сашка, кажется, почувствовал ее настроение. Не поворачивая головы, он начал говорить, глядя в потолок:

— А знаешь, Вик… Вот поступлю в горный институт и заживу… Это ж сила! Не то, что ваши бумажки. — голос его зазвучал мечтательно. — Машину куплю, «Жигули» шестерку, не меньше!

Вика невольно улыбнулась. Его детский, почти мальчишеский энтузиазм был заразителен и так не похож на мрачные думы, терзавшие ее.

Он повернулся к ней на бок, подпер голову рукой.

— А ты? Закончишь свой юрфак, станешь следователем? Будешь мафиози сажать? Или… может, в прокуратуру? — он подмигнул. — Прокурор Виктория Николаевна! Звучит.

— Может, — уклончиво ответила Вика, но мысль о карьере в ГУУРе после практики с Громовым теперь вызывала не энтузиазм, а холодок. — А может, адвокатом. Защищать невинных.

— Ого! — Сашка привстал на локте. — Адвокат! Это круто! Будешь, как в фильмах, кричать в суде: «Протестую, ваша честь!» и всех дураков-прокуроров рвать в клочья! — он засмеялся. — Главное, меня потом, если что, отмажешь.

— Отмажу, — улыбнулась Вика, чувствуя, как тяжесть понемногу отступает. — Если только не убьешь кого. Тогда даже я не помогу.

— Не убью! — пообещал Сашка торжественно. — Максимум — нос разобью какому-нибудь хахалю твоему. За дело. — он снова улегся на спину. Помолчали. Потом он спросил, уже серьезно: — А правда, Вик… Страшно? Там, у тебя, в ГУУРе? Я слышал, у них дела серьезные… Убийства, грабежи…

Вика вздохнула, глядя на тени от лампы на потолке.

— Пока что не страшно. Пока что только бумаги. Но… да. Страшно немного. От людей. От того, что они могут делать. И от того… что не всегда понятно, кто прав, кто виноват. И где кончается закон и начинается… что-то другое.

Сашка кивнул, как будто понял.

— Ну, ты сильная. Справишься. Главное — не давай себя в обиду. Никому. Ни генералам, ни рэкетирам. — он зевнул во весь рот. — Ой, спать хочу. Можно тут у тебя перекантоваться? У себя как-то скучно.

— Валяй, — разрешила Вика, чуть сдвинувшись в сторону.

Сашка только махнул рукой и через минуту уже тихо посапывал, устроившись у края кровати. Вика отложила книгу. Она смотрела на спящего брата, на его беззаботное лицо, и ей стало немного спокойнее. За окном была тишина ночных Сокольников, изредка нарушаемая гулом поезда вдалеке или лаем собаки. Как бы она хотела внемлить совету Сашки, но одному рэкетиру она уже дала себя в обиду… Вика потушила лампу и легла, прислушиваясь к ровному дыханию Сашки.