Глава 11

Я внезапно его разлюбила.Было около четырех утра.Я положила трубку и вдруг остыла.Как бы кто мне сказал: «пора».Я внезапно его разлюбила.Удивилась, когда поняла.Я его не совсем забыла,Но я вдруг без него смогла.

***

Я не люблю тебя. Увы.Мне просто радостно с тобою.И нежным голосом твоим Мой каждый сон обеспокоен.Я не люблю тебя. Увы.Мне просто хочется порою Ждать наших встреч, когда вдали, Как суши ждёт, заблудший в море.Я не люблю тебя. Увы. То чувство не сравнить с любовью.То чувство будто целый мир, Тот мир, что создан мне тобою.

Эль Твит

***

Сознание Вики продиралось сквозь липкую, непроглядную вату похмелья, словно утлый челнок сквозь густой, ядовитый туман. Каждый вдох отдавался глухим ударом в висках, раскалывая череп изнутри. Веки, налитые тяжелым, холодным свинцом, сопротивлялись, не желая подниматься. Казалось, они слиплись намертво.

Тело лежало чужим, неповоротливым мешком, пронизанным до костей едкой химической горечью. Каждый мускул, каждая связка ныли тупой, изматывающей болью, протестуя против малейшей попытки пошевелиться. Желудок, превратившийся в разъяренного, скрученного в узел зверя, требовал абсолютной тишины и неподвижности, угрожая немедленным, позорным бунтом при малейшем провоцировании. Сухость во рту напоминала раскаленный песок пустыни, язык казался огромным, шершавым и абсолютно неуправляемым комком ваты.

Когда Вика, наконец, приоткрыла глаза, комната завертелась с бешеной скоростью, как разболтанная карусель на детской площадке. Она инстинктивно вцепилась пальцами в край матраса, судорожно пытаясь удержать равновесие в этом безумном водовороте. Яркие лучи солнца, нагло пробивавшиеся сквозь щели в плотных шторах, ударили по сетчатке, словно тысячи раскаленных иголок. Она застонала, зажмурившись, и швырнула руку себе на глаза, пытаясь создать хоть какую-то защиту.

Внутри, под слоем физической муки, клокотала мутная смесь чувств: глухая, давящая тоска, смутное, но неотступное чувство вины, перемешанное с острым отвращением к самой себе. Обрывки воспоминаний о вчерашнем вечере всплывали, как масляные пятна на воде: истеричный, надрывный смех, бессвязные обрывки фраз, выкрикиваемые поверх музыки, неуклюжие, заплетающиеся ноги в танце… и тот поцелуй. Внезапный, пьянящий, но в то же время – странно отрезвляющий. Все это казалось чужим сном, действиями какого-то другого, безрассудного и потерянного человека, лишь надевшего ее лицо.

Шампанское, вчера сиявшее в бокалах символом долгожданного облегчения и веселья, сегодня превратилось в горько-кислое напоминание о собственной слабости, о полной утрате контроля. Возникало дикое, почти животное желание провалиться сквозь пол, сквозь землю, лишь бы не встречаться взглядом с кем-либо из свидетелей этого морального падения, не видеть вопроса в их глазах и не пытаться объяснить свое жалкое состояние.

Собрав всю волю в кулак, Вика с тихим стоном оторвалась от подушки. Ее движения были медленными, скованными, будто она заново училась управлять своим телом. Она прижала ладони к вискам, словно пытаясь сжать раскалывающуюся голову, и, пошатываясь, как матрос после долгого шторма, побрела в сторону ванной. Каждый шаг отдавался болезненным эхом в черепе. Дверь показалась ей непомерно тяжелой.

Увидев свое отражение в зеркале над раковиной, Вика ахнула, отшатнувшись. Лицо было опухшим, с сероватым оттенком, волосы торчали во все стороны немыслимыми сосульками. Глаза, обычно яркие, были узкими щелочками, окруженными темными, расплывчатыми пятнами туши, превратившимися в грязные синяки. Она с отвращением отвернулась, затем резко повернула кран, набрала полные пригоршни ледяной воды и с ожесточением стала шлепать ею себе в лицо, пытаясь смыть не только косметику, но и весь этот ужасный налет вчерашнего вечера. Холод обжигал кожу, но приносил краткое, сладкое облегчение. Она терла щеки и глаза, пока кожа не закраснела, а пятна туши не превратились в размазанные серые тени. Вода стекала по шее, капала на хлопковую майку.

Голова гудела, как улей разъяренных шершней. Даже тиканье часов в соседней комнате отдавалось в висках пронзительной, болезненной трелью. Внезапный скрип ручки двери ванной заставил Вику вздрогнуть и резко обернуться. Боль пронзила череп. Она скривилась, гневно сверкнув глазами на того, кто осмелился вторгнуться в ее убежище.

За дверью оказался Космос. Он приоткрыл дверь, заглянул и, увидев Вику с мокрым полотенцем в руке и размазанными следами туши под глазами, шагнул внутрь, бесцеремонно оглядывая ее.

— Вообще-то, стучаться надо! — выпалила Вика, голос ее звучал хрипло и резко. Она с силой швырнула полотенце на крючок, не глядя, так что оно едва не слетело. — Тебя в детстве не учили элементарным правилам? — она скрестила руки на груди, всем видом показывая раздражение. — А если бы я тут голая стояла, а?

— Пардон-с, — ухмыльнулся Холмогоров. — Но на будущее, Виктор, — добавил он с нарочитой серьезностью, — если намереваешься пребывать в ванной в чем мать родила, дверь лучше закрывать на защелку.

— Ой, иди уже! — фыркнула Вика, чувствуя, как жар стыда приливает к щекам поверх холода от умывания. Она грубо протиснулась мимо него в коридор и с силой хлопнула дверью. Грохот отозвался в голове новым ударом молота. Она прислонилась лбом к прохладной поверхности двери, стиснув зубы от боли.

В гостиной царил хаос и стоял невыносимый, приторно-тяжелый запах. На столе громоздились грязная посуда, остывшие объедки, пустые и полупустые бутылки из-под алкоголя. Воздух был спертым, пропитанным кислым перегаром и въедливым запахом табачного дыма, впитавшегося в шторы. От этой гремучей смеси Вику тут же накрыла мощная волна тошноты. Она схватилась за живот, рванулась обратно в коридор, к туалету, едва сдерживая рвотные позывы. Ей удалось перетерпеть, но во рту остался противный привкус желчи. Она прислонилась к стене, бледная, с холодным потом на лбу.

Одежда, в которой она проспала — та самая, что была на ней вчера, — была помята до безобразия. Вид был удручающий. Мысль о необходимости встретить взгляд кого-то из гостей, свидетелей ее вчерашнего «триумфа» и последующего падения, вызывала новый приступ стыда. Особенно она боялась встречи с Пчёлкиным. Тот нелепый, пьяный поцелуй на балконе лишь усугублял и без того отвратительное положение дел, добавляя в копилку стыда еще одну тяжелую гирю. «Как я могла?» — пронеслось в голове, и она снова почувствовала тошноту.

К обеду проснулись и остальные. Поднявшись, они начали медленно собираться в обратный путь. В машине Вика устроилась у самого окна на заднем сиденье. Она приоткрыла стекло, и струя прохладного, свежего воздуха ударила ей в лицо. Она жадно вдохнула, закрыв глаза, позволив ветру овевать разгоряченную кожу. Это приносило почти физическое облегчение. Рядом устроилась Оля. Вид у нее был хоть и уставший, но явно бодрее, чем у Вики. И видно было, что на алкоголь она вчера не налегала с таким отчаянием.

— Викусь, — тихо, почти беззвучно прошептала Оля, наклоняясь так близко, что ее кудри коснулись щеки Вики. — Ну что, как ты?

— М-м-м, – простонала Вика в ответ, не открывая глаз. — Худшее состояние за всю мою пока еще недолгую жизнь. Гарантированно. — Она открыла глаза и с трудом повернула голову к подруге. — А ты, я погляжу, провела ночь просто замечательно, — добавила Вика, пытаясь улыбнуться, но получилась лишь болезненная гримаса. — Сияешь, как новогодняя елка. От тебя лучики так и прут.

Оля засмеялась, но тут же прикусила губу, вспомнив, что в машине не только они.

— Да уж, не то слово... — прошептала она, и на ее щеках вспыхнул легкий румянец. — Я тебе потом все расскажу. Во всех подробностях.

— Да кое-что я и сама слышала, — хихикнула Вика, понижая голос до еле слышного шепота. — На балконе, знаешь ли, акустика просто потрясающая. Особенно глубокой ночью.

— Правда? — Оля округлила глаза, румянец на ее щеках стал ярче. Она инстинктивно скосила взгляд на невозмутимо сидевшего Фила. — Насколько... насколько хорошо было слышно? — сдавленно спросила она.

— Достаточно, чтобы понять, что тебе явно не до сна было, — усмехнулась Вика. — И знаешь что? — Она кивнула на затылок Пчёлкина, сидевшего на переднем пассажирском сиденьи рядом с Космосом. — Я не одна была на балконе в тот момент.

— Вы... вы вместе слышали? — Оля ахнула, ее брови поползли вверх. — Подожди-ка... — она нахмурилась, вглядываясь в лицо подруги. — Что это вы вдвоем делали на балконе в такое время? — голос Оли стал жестче, подозрительным. — Так. Стоп. Дома. Расскажешь все. Подробно.

Остаток пути Вика провела, уткнувшись лбом в прохладное стекло окна. Она наблюдала мелькающие за окном деревья, дома, пытаясь отвлечься, но краем глаза невольно ловила затылок Пчёлкина на переднем сиденье. Стыд, как холодная змея, все еще извивалась где-то глубоко внутри, подпитывая отвращение к себе. Каждый раз, когда Витя слегка поворачивал голову, она резко отводила взгляд, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Дома Вика, крадучись, как вор, проскользнула мимо кухни, где находилась мама и укрылась в своей комнате. Она заперла дверь на щеколду, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Наедине с собой на нее с новой силой обрушился вал чувств. Вчера вечером, под влиянием алкоголя и отчаяния, она словно находилась за толстым, защитным стеклом, которое глушило боль, страх, стыд. Но сейчас это стекло треснуло и разлетелось на тысячи острых осколков, которые впивались в кожу, в душу, причиняя почти физическую боль.

Настал первый день ссоры с Вадимом. До вчерашнего утра между ними не было ни одной серьезной размолвки, ни одной настоящей ссоры. Ощущение было новым, чужим, из ряда вон выходящим. Вику терзали сомнения, грызли изнутри: правильно ли она поступила? Не совершила ли чудовищную глупость, оттолкнув руку с приготовленным для нее, как казалось, счастливым будущим? Оно висело так близко, сияло, как награда, а она... она не смогла принять его. Не захотела? Не сумела?

Бессмысленные, бездумные поступки вчерашнего вечера не давали ей покоя. Каждая всплывающая картинка — ее неуклюжий танец, громкий, истеричный смех, этот поцелуй с Пчёлкиным — заставляла сжиматься от стыда. Она предстала перед всеми беспомощной, жалкой, потерявшей контроль над собой. Она поддалась минутному, пьяному искушению, призрачной надежде хоть ненадолго забыться, вырваться из тисков боли, что повлекло за собой цепь унизительных последствий. Она даже позволила Пчёлкину поцеловать себя! От одной этой мысли щеки горели огнем. И она сразу пожалела об этом. Пожалела? Или... в глубине души, под слоем стыда, таилось что-то еще?

Приведя себя в более-менее человеческий вид, сменив помятую одежду, Вика услышала тихий стук в дверь. Вошла Оля, сияющая и явно готовая поделиться новостями. Вика усадила ее на кровать, поджав под себя ноги, и приготовилась слушать. Рассказ подруги был ярким, насыщенным, с обилием забавных и пикантных подробностей. Вика не могла сдержать смеха, а Оля, хоть и смущалась, но улыбалась, ее глаза блестели от счастья.

— А ты? — спросила Оля, внезапно замолчав и пристально глядя на Вику. — Как ты провела вечер, когда мы с Филом ушли? Тебе... стало хоть немного легче? — она наклонилась ближе, ее взгляд стал серьезным. — Хочешь рассказать?

Вика глубоко вздохнула. Горький комок подступил к горлу.

— Вадим... — начала она тихо, глядя куда-то мимо подруги, на узор обоев. – Вадим предложил мне выйти за него замуж.

Глаза Оли стали огромными, буквально готовыми выкатиться из орбит. Она замерла, не произнося ни звука, давая подруге собраться с мыслями.

— А я... — Вика сжала кулаки, ногти впились в ладони. — Я отказала.

— Что? – вырвалось у Оли, она вскочила с кровати. — Нет, ну он, конечно, поторопился, это да! Но ты же... ты же мечтала об этом! Выйти за него... — она села обратно, схватив Вику за руки.

— Мечтала... Конечно, мечтала, — Вика качнула головой, губы ее дрогнули. — Но не сейчас, Оль. Понимаешь? Не так. — она посмотрела на подругу, и в ее глазах стояла неподдельная боль. — Все это... его предложение... оно на меня обрушилось, как лавина. Оно загнало меня в глухой угол, где стены вдруг начали сжиматься, вытесняя воздух, лишая возможности дышать и думать. Не было пространства, не было выбора. Я пыталась объяснить ему... что сейчас, прямо сейчас, учеба, карьера, мое будущее — это главное для меня. Что я не готова так резко все менять...

— А он? — тихо спросила Оля, не отпуская ее рук. — Что он сказал? Как отреагировал?

— А он... — Вика отвела взгляд, ее голос стал безжизненным. — Он просто ушел. Взял и ушел. Без слов.

— Дела-а-а... — протянула Оля, опуская голову. В комнате повисло тягостное молчание. Затем Оля снова подняла глаза. — А иногда... кажется, что ты сама себя обманываешь? — осторожно спросила она. — Что даже себе не можешь или не хочешь признаться, что были... другие причины для отказа? Более глубокие?

Вика напряглась. Она почувствовала, как кровь приливает к лицу.

— Я... — она сглотнула. — Я не знаю.

Оля прищурилась, ее взгляд стал проницательным, изучающим.

— А что насчет твоего вчерашнего... балконного свидания с... Витей? — она сделала ударение на имени. — Что происходит между вами? Там явно что-то есть.

— Оль, я не знаю! — Вика вырвала руки и вскочила, нервно зашагав по комнате. — Мы... мы поцеловались вчера. Это было... Это была ошибка. Пьяная, глупая ошибка! — она остановилась, обхватив себя руками. — Я думаю, что просто запуталась. Очень сильно запуталась.

— А если это не ошибка? — мягко, но настойчиво произнесла Оля. Она подошла к подруге. — Вдруг именно он... этот самый Витя... может помочь тебе выбраться из того самого угла, в котором ты оказалась? Того угла, что создали твои отношения с Вадимом? Может, он и есть твой выход?

— Бред! — резко отрезала Вика, отшатнувшись, как от огня. — Пчёлкин — не сказочный принц на белом коне, а я – не принцесса в заколдованной башне, чтобы он меня спасал! Это не кино, Оль! Это моя жизнь, и все гораздо сложнее и... и грязнее!

— Я так не считаю, подруга, — спокойно парировала Оля. — Мне кажется, ты просто до ужаса боишься признать, что такой парень, как он, мог... ну, зацепить тебя? Завоевать кусочек твоего сердца? Тебе претит сама мысль об этом, потому что он — не Вадим. Он другой. Совсем другой. Но... — она положила руку на плечо Вики, — попробуй хотя бы допустить эту мысль. Не отвергать сходу. Вдруг станет легче дышать? А, Вик?

Вика зажмурилась, прижав пальцы к вискам, с силой массируя их. Слова подруги, как холодные иглы, впивались в самое сердце. Хотелось закричать, заткнуть уши, вырвать с корнем даже саму возможность таких мыслей. Образ Вити Пчёлкина рядом с ней казался абсурдным, нелепым, вызывающим почти панику.

— Я... — ее голос дрогнул. — Мне нужно время. Я все обдумаю.

— Я понимаю, — тихо сказала Оля. Ее глаза выражали только поддержку и заботу. — Иди сюда. — она раскрыла объятия.

Вика не заставила себя ждать. Она буквально бросилась к подруге, уткнувшись лицом в ее теплые, пахнущие лавандой кудри. Она вжалась в Олю всем телом, обхватив ее так крепко, будто хотела вобрать в себя часть ее спокойствия и силы. Оля прижала ее к себе, поглаживая по спине, как маленькую, напуганную девочку. Так они и стояли посреди комнаты — две подруги, одна нуждающаяся в опоре, другая — дающая ее без остатка.

Через какое-то время Оля тихо высвободилась, поправила Вике волосы и вышла, оставив дверь приоткрытой. Вика осталась одна. Она медленно опустилась на край кровати, обхватив колени руками, и уставилась в одну точку на полу. Мысли, как назойливые мухи, снова начали роиться в голове: Вадим, его уход, кольцо, которое она так и не увидела, его холодный взгляд...

Потом Пчёлкин, его руки на ее талии, его губы, нахальные и в то же время неожиданно нежные... Стыд, гнев на себя, растерянность...

Ее мучительные раздумья прервал резкий, назойливый трель телефона. Звук, такой обыденный, сейчас казался оглушительным и зловещим. Вика медленно поднялась с кровати. Каждый шаг давался с усилием. Она подошла к окну, ее рука дрогнула, прежде чем взять аппарат. Сердце бешено заколотилось, перехватило дыхание. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в пальцах. Поднесла трубку к уху.

— Вика? — раздался голос на том конце провода. Голос Вадима. Твердый, ровный, без эмоций. И от этого еще более страшный.

— Да... — прошептала она так тихо, что сама усомнилась, услышал ли он ее. В горле встал комок.

Трубка телефона казалась обжигающе холодной в ее дрожащей руке. Голос Вадима, обычно такой уверенный и теплый, сейчас звучал неестественно ровно, словно выверенным по линеечке, и от этого еще более пугающе.

— Вик, нам нужно поговорить. Серьезно. — он сделал паузу, будто подбирал слова. — То, что вчера произошло... это неправильно. Со всех сторон. — В его голосе прозвучало не столько раскаяние, сколько твердая убежденность в своей правоте. — Давай встретимся сегодня? Спокойно, без эмоций, все обсудим? Шесть вечера, у ДК. Как раньше.

— Вадим... — Вика попыталась вставить слово, но голос предательски дрогнул и сорвался в шепот. Горло сжал спазм.

— Послушай, — он перебил ее, его интонация стала чуть мягче, почти умоляющей. — Я просто... не хочу все обрывать вот так. Резко. Без шанса. — он глубоко вдохнул на том конце провода, звук был отчетливо слышен. — Я готов ждать. Правда. Пока ты построишь свое будущее, реализуешься. О свадьбе... забудем пока. Я поторопился, прости. Это не главное сейчас. — его голос снова стал твердым, убедительным. — Вик, я просто хочу, чтобы у нас все наладилось. Чтобы у тебя была... реальная возможность выбраться. Выбраться из того мира, в котором ты сейчас застряла.

Слова ударили, как пощечина. Вика резко выпрямилась, сжав трубку так, что костяшки пальцев побелели.

— О чем ты? — вырвалось у нее, голос наконец обрел силу, окрашенную резким недоумением и зарождающимся гневом. — В каком таком мире я, по-твоему, нахожусь, Вадим? Что ты имеешь в виду?

На том конце провода повисла короткая, напряженная пауза. Потом он ответил, тщательно выговаривая слова, как будто объяснял что-то очевидное ребенку:

— Вик, ты сама же рассказывала. Не раз. Про брата. Про его постоянные... передряги. — в его голосе прозвучало легкое отвращение. — Про его «дружков» с сомнительной репутацией. Я не хочу, чтобы ты погрязла в этом болоте. Чтобы оно затянуло тебя с головой. Ты же умнее этого. Лучше.

— Вадим, что ты несешь?! — Вика заговорила быстро, горячо, чувствуя, как жар стыда и гнева поднимается к лицу. — Да, Сашка... он не ангел, да, он пару раз влипал в истории! Но это его истории! Это не значит, что я живу в каком-то бандитском анклаве или что моя семья — это сборище уголовников! Ты что, серьезно?! Ты все это понял в наши редкие встречи? Считаешь понял меня? Встречаясь мы чаще, ты бы знал как я отношусь к брату, к друзьям...

— Если ты не выберешься сейчас, Вика, — его голос стал жестче, почти металлическим, — все станет только хуже. Эта жизнь, эта атмосфера... она не отпустит тебя просто так. Она как трясина. Я хочу для тебя другого. Светлого, чистого, безопасного будущего. — он снова сделал паузу, и в его голосе вновь прозвучала просьба, почти мольба: — Пожалуйста. Приди сегодня. В шесть. У Дома культуры. Если наши отношения... если я хоть что-то для тебя значу. Я буду ждать. Мы все спокойно обсудим.

Он положил трубку, не дав ей договорить, не дождавшись ответа. Вика медленно, будто в трансе, опустила руку с телефоном. Аппарат выскользнул из ее ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на подоконник. Она не стала его поднимать. Стояла, прислонившись лбом к холодному стеклу окна, не видя ничего перед собой. Слова Вадима крутились в голове, как острые осколки, вызывая не страх, не печаль, а жгучее, незнакомое прежде чувство отвращения. Отвращения к его высокомерию, к этой снисходительности, к тому, как легко он навесил ярлык на ее семью, на ее брата. «Выбраться»? Из чего? Что он знал о ее мире? О ее реальности? Он видел лишь то, что хотел видеть, или то, что ему удобно было видеть? Мысль о том, что он пытался очернить Сашку, представить его чуть ли не угрозой для нее, вызвала новую волну тошноты.

Это был не Вадим. Не тот Вадим, которого она знала. Она не могла поверить своим ушам. Как он мог так сказать? Кто дал ему право так говорить о ее семье, жизни?

Вика провела обеими руками по лицу, с силой потерев щеки и глаза, словно пытаясь стереть не только следы усталости, но и сам этот унизительный разговор. Потом медленно повернулась и опустилась на край кровати. И вдруг в груди разлилась острая, пронзительная боль.

Она схватилась за грудь, согнувшись пополам, и замерла, пытаясь перевести дыхание. Слезы подступили к глазам, но она сжала веки, не давая им пролиться.

Позже, когда боль немного утихла, сменившись глухим, ноющим давлением, Вика поднялась и, словно на ватных ногах, побрела на кухню. Там царил уютный полумрак и пахло чем-то домашним, вкусным. Татьяна Николаевна, ее мама, стояла у плиты, что-то помешивая в кастрюльке, тихо напевая старую мелодию себе под нос. Спокойствие этого момента резко контрастировало с бурей внутри Вики.

Девушка молча подошла к столу и опустилась на стул. Она не ела, не пила, просто сидела, уставившись в деревянную столешницу, нервно переплетая и расплетая пальцы. Как начать? С чего? Слова казались колючим комом в горле.

— Мам... — наконец выдохнула она, не поднимая глаз. Голос звучал чужим, надтреснутым.

Татьяна Николаевна обернулась, ложка замерла в ее руке. Увидев выражение лица дочери, она сразу насторожилась. Ее напев замолк.

— Что случилось, Викуша? — спросила она, выключив конфорку. — Ты какая-то... бледная.

— Мам... — Вика снова попыталась начать, сглотнув комок в горле. — У меня... к тебе серьезный разговор. Очень серьезный. Можем... поговорить? Сейчас?

Мама медленно вытерла руки о фартук, ее лицо стало сосредоточенным, серьезным. Она кивнула, не спрашивая больше, подошла к столу и села напротив дочери, отодвинув в сторону миску с овощами для чистки.

— Конечно, доченька. Я вся внимание. — она протянула руку через стол и накрыла своей теплой, немного шершавой от работы ладонью холодную, дрожащую руку Вики. — Что стряслось? Говори, не таи.

— Я... я совсем запуталась, мам, — начала она тихо, с трудом выдавливая слова. — Как в густом тумане. И мне так страшно... Вадим... он... вчера... — Вика сжала губы, чувствуя, как предательски дрожит подбородок. — Он сделал мне предложение. Прямо здесь. Но я... я отказала. И сделала ему больно. И себе тоже. Очень больно. — она замолчала, борясь с подступающими слезами. — А самое ужасное... я не смогла признаться ему. И даже себе... до конца не могу признаться... — она отвела взгляд, уставившись в угол кухни. — Что, кажется... я чувствую что-то... к другому. К другому человеку. — голос ее стал совсем тихим, почти шепотом. — Я не уверена на сто процентов... Таких чувств у меня... никогда не было. Они пугают меня. Они такие... сильные и непонятные. И я... я не знаю, мам. Не знаю, как мне поступить. Куда идти. Что делать. Я потерялась.

Татьяна Николаевна не перебивала. Она слушала очень внимательно, ее взгляд был мягким, понимающим, без осуждения. Когда Вика замолчала, снова опустив голову, мама слегка сжала ее руку.

— Вика. Солнышко мое, — заговорила она тихо, ласково. — Я тебя понимаю. Понимаю, как тебе тяжело. Вадим... он хороший парень. Воспитанный, умный, с перспективами. И мне он всегда нравился, искренне. — она вздохнула. — Но, доченька, если твое сердце... если оно лежит к другому, то мучить и себя, и Вадима — это худшее, что можно сделать. Это путь в никуда. Просто... отпусти его. Дай ему шанс найти свое счастье, а себе — найти свое. Не казни себя и не делай больно ему из чувства долга или страха. — мама погладила Вику по руке. — А этот... другой мальчик? Тот, про которого ты говоришь? Он... он тебе нравится?

Вика подняла глаза, в них мелькнуло смятение.

— Я... сама не до конца понимаю, мам. Он... он совсем другой. Не такой, как Вадим. Он может быть резким, даже грубым иногда... Напористым. — на ее губах мелькнула едва уловимая улыбка. — Но... именно он почему-то чаще всех приносил мне настоящую радость в последнее время. Заставлял смеяться, когда было грустно. Подбадривал, даже когда сам этого не осознавал. С ним... — Вика задумалась, подбирая слова. – С ним я чувствую себя... по-другому.

Мама внимательно смотрела на нее, и в ее глазах Вика увидела не только материнскую любовь, но и тень грусти, и одновременно — одобрение.

— Дочка, — сказала Татьяна Николаевна мягко, но твердо. — Самое главное — слушай свое сердце. Оно редко ошибается. Оно подскажет тебе дорогу. Куда идти. Кого выбрать. Но! — Она слегка приподняла палец. — Не забывай и о разуме. Сердце укажет направление, а разум поможет понять, правильный ли это путь. Просчитает шаги. Убережет от опрометчивых поступков. Доверяй им обоим. И... будь честна. В первую очередь – с собой.

Вика почувствовала, как огромный камень свалился с души. Она порывисто встала, обошла стол и крепко, изо всех сил обняла маму, прижавшись лицом к ее плечу.

— Спасибо, мам... Спасибо огромное, — прошептала она, голос срываясь на тихое всхлипывание.

— Дурочка моя, — ласково проворчала Татьяна Николаевна, поглаживая дочь по спине. — Ну что, успокоилась немного? Кушать-то будешь? Я почти закончила. Сашка обещал сегодня к ужину вернуться, ждем его.

— Да, мам, — Вика улыбнулась сквозь слезы, чувствуя невероятное облегчение. — Сейчас только закончу кое-какие дела и буду. Обязательно.

Вика вернулась в свою комнату, закрыв за собой дверь. Она подошла к окну, машинально взглянула на часы. Стрелки показывали без пяти пять. Сердце снова заколотилось. Пять... Значит, через час Вадим уже будет ждать ее у Дома культуры. Тот самый ДК, где они часто встречались раньше, где было столько их разговоров, смеха, поцелуев. Образ Вадима, сидящего на «их» скамейке, возник перед глазами с пугающей четкостью.

Она подошла к шкафу, почти на автомате достала привычные джинсы и простую хлопковую футболку. Быстро переоделась. Собрала непослушные волосы в высокий, небрежный хвост у зеркала, глядя на свое все еще бледное отражение. Взяла с комода небольшую сумочку на длинном ремешке.

Она вышла из комнаты, прошла по коридору. Рука сама потянулась к холодной металлической ручке входной двери. Пальцы коснулись ее... и замерли. Как будто током ударило. Она не могла повернуть эту ручку. Не могла сделать этот шаг. Вика отдернула руку, словно обожглась. Сделала шаг назад. Потом еще один. И еще. Отступила в глубь коридора, к своей комнате. Прислонилась спиной к косяку.

В голове пронеслись слова мамы: «Слушай свое сердце... Будь честна с собой...» Сердце? Оно сейчас колотилось, но не от предвкушения встречи с Вадимом, а от страха перед ней. От отвращения к его сегодняшним словам, к его высокомерию, к тому, как он посмел судить ее семью. И в то же время — от невыносимой жалости к нему. Но чувство горечи и несправедливости перевешивало.

Она приняла решение. Мгновенное, интуитивное, вопреки всем доводам вежливости или долга. Возможно, оно было неправильным. Возможно, она еще сто раз пожалеет о нем. Но она послушала тот тихий, настойчивый голосок внутри, который твердил: «Останься. Не иди. Ты не должна».

Вика развернулась, почти побежала обратно в комнату. Скинула сумочку на кровать. Быстро сняла джинсы и футболку, натянув обратно мягкие домашние шорты и растянутую майку. Она почувствовала странное, почти физическое облегчение, как будто сбросила тяжелый, невидимый груз. Затем направилась на кухню, где на столе уже дымился ароматный суп в большой супнице, стоял хлеб, нарезанный ломтиками. Запах домашней еды, маминых рук, уюта – все это было ее миром. Настоящим. И она выбрала его.

***

Вадим пришел к Дому культуры без четверти шесть. Он хотел прийти первым, чтобы не заставлять Вику ждать. Найти «их» скамейку было легко — она стояла чуть в стороне от главного входа, под развесистым старым кленом. Он сел, выпрямив спину, положил руки на колени. Внутри бушевало странное смешение чувств: надежда, тревога, обида и твердая уверенность в своей правоте. Он был абсолютно уверен, что Вика придет. Она не глупа.

Она поймет его доводы, оценит его готовность ждать, его заботу о ее будущем. Она увидит разумность его предложения — быть вместе, но без поспешных обязательств, и выберет его. Выберет путь в светлое, благополучное, предсказуемое будущее, вдали от грязи улиц, от вечных проблем и сомнительных личностей, окружавших ее брата.

Первые минуты он сидел спокойно, наблюдая, как люди спешат по своим делам. Шесть часов. Он посмотрел на часы. «Наверное, задержалась», – подумал он, стараясь не волноваться. Прошло пятнадцать минут. Полчаса. Вадим начал слегка покачивать ногой. «Может, что-то случилось? Может, мама задержала?» — мысленно оправдывал он ее. Небо, и без того хмурое, окончательно затянуло низкими, свинцовыми тучами. Повеяло сыростью и прохладой. Пошел мелкий, противный дождик.

Вадим втянул голову в плечи, но с места не тронулся. Он ждал. Час. Дождь усиливался, превращаясь в нудную морось, пробирающую до костей. Люди спешили укрыться, раскрывали зонты. Мимо прошла парочка, смеясь и прижимаясь друг к другу под одним зонтом. Вадим отвернулся. Прошел еще час. Его одежда промокла на плечах и коленях. Он сидел, сжав кулаки, упрямо глядя в сторону, откуда должна была появиться Вика. Но с каждым часом надежда таяла, как снег под дождем.

Просидев на холодной, мокрой скамейке почти три часа, Вадим наконец поднялся. Ноги затекли, одежда неприятно липла к телу. Он почувствовал себя невероятно усталым и... опустошенным. Голову пронзила мысль, ясная и безжалостная, как лезвие: она не придет. Она не вернется. Он потерял ее. Навсегда. Эта мысль обожгла сильнее холодного дождя.

Ноги сами понесли его, но не в его собственную пустую квартиру, а к родительскому дому. Почему? Он и сам не мог понять. Может, искал хоть какого-то утешения, хоть намека на понимание? На пороге его встретила мать, Августа Леонтьевна. Она только что вернулась с какого-то благотворительного комитета и еще не успела снять нарядное пальто. Увидев промокшего, с поникшей головой сына, с его мертвенно-бледным лицом и пустым взглядом, она, казалось, поняла все мгновенно. И хотя внутри нее шевельнулось что-то похожее на облегчение (избавились от неподходящей связи!), лицо ее изобразило озабоченность и сочувствие.

— Вадим! Боже мой, ты весь мокрый! Что случилось? — воскликнула она, но в голосе не было настоящей тревоги.

Он молча прошел в гостиную, тяжело опустился в кресло. Августа Леонтьевна последовала за ним.

— Она... не пришла, — глухо произнес Вадим, глядя в пол.

Мать вздохнула, села напротив. Ее лицо приняло выражение мудрой, слегка печальной снисходительности.

— Вадим, милый, — начала она, тщательно подбирая слова, но не пытаясь скрыть своей истинной позиции. — Так и должно было случиться. Рано или поздно. Тут не из-за чего так убиваться. Все было предсказуемо. — она откинулась на спинку кресла, сложив руки на коленях. — Она тебе не пара. Это было очевидно с самого начала. Твоя юношеская... увлеченность, — она произнесла это слово с легким пренебрежением, — затуманила твой разум. Тебе нужна девушка твоего круга. Воспитанная, из хорошей, обеспеченной семьи. С достойным прошлым и перспективным будущим. Которая не будет тянуть тебя вниз своими... связями.

Вадим сидел, опустив голову. Он молчал. Не перебивал. Не защищал Вику. Не спорил. Слова матери, такие холодные и расчетливые, падали на благодатную почву его собственной обиды и разочарования. Они казались логичным объяснением того, что произошло. Горьким, но объяснением. Он просто сидел и слушал, чувствуя, как последние остатки надежды и тепла угасают в нем, заменяясь ледяной пустотой и горечью.

***

Вика сидела в своей комнате, укрывшись пледом, и пыталась сосредоточиться на книге. Строки расплывались перед глазами, мысли постоянно возвращались к Вадиму. Сидит ли он еще? Промок? Ушел? Что он сейчас чувствует? Укол острой вины снова кольнул в грудь.

И словно в ответ на ее мысли, резко зазвонил телефон. Вика вздрогнула, как от удара током. Сердце бешено заколотилось. Это мог быть только он. Вадим. Звонит с вопросами, с упреками... Звонок не умолкал, настойчиво разрывая тишину комнаты.

Вика медленно, будто сквозь сопротивление густого сиропа, поднялась с кровати. Подошла к тумбочке. Ее рука дрожала, когда она наконец подняла телефон. Она поднесла трубку к уху, голос ее прозвучал хрипло и неестественно высоко:

— Да?...

— Викуль! Добрый вечер! — раздался на другом конце веселый, чуть хрипловатый голос Вити Пчёлкина. В нем слышалось искреннее оживление, даже какая-то озорная энергия.

Вика невольно выдохнула, почувствовав, как неожиданное облегчение расслабляет ее плечи. Она даже обрадовалась, что это он. Что пока не надо объясняться с Вадимом.

— Чего тебе, Пчёлкин? — спросила она, стараясь вложить в голос привычную ехидцу и безразличие, но получилось скорее устало и не очень убедительно.

— Ого, какая любезность с порога! — засмеялся он. — Я хотел спросить... Не хочешь прогуляться? А? Свежаком подышать, мысли развеять перед сном? Дождик как раз успокоился.

— Не хочу, – отрезала Вика, отводя взгляд в окно, где действительно перестало моросить. — Я занята.

— Чем же ты так стратегически важным занята, если не секрет? — поинтересовался Витя, явно не веря.

— Книгу читаю, — ответила Вика, стараясь говорить ровно. — Увлекательную. Не до прогулок.

— Книга подождет, Викуль, не убегает же! — парировал Пчёлкин. — А на улицу выходить надо. Регулярно. А то так и закостенеть можно в этих четырех стенах. Пользы для здоровья — ноль.

— Я выхожу на улицу, Пчёлкин, не надо драматизировать, — огрызнулась Вика, и на ее губах невольно дрогнула улыбка. — А кое-кому не мешало бы хоть изредка книжку в руки брать. Так, для общего развития. А то так и загнуться можно... ну, скажем так, интеллектуально обедневшим. — она не удержалась от ехидного замечания.

— Ой, Викуль, ну хватит уже препираться! — голос Пчёлкина стал настойчивым, почти умоляющим. — Пошли, а? Хотя бы на полчасика? Я скучаю по нашим словесным баталиям.

— Нет, Пчёлкин. И точка. — Вика сделала голос тверже. — Пока. Иди, позови погулять одну из своих бесчисленных поклонниц. Уверена, список длинный, хоть одна да согласится скрасить твой вечер. — и, не дав ему вставить ни слова, она резко положила трубку.

Она стояла с телефоном в руке, и вдруг почувствовала... странное удовлетворение. Слабое, но настоящее. Впервые за этот бесконечный, мучительный день в разговоре не звучало имя Вадима. Не было тяжелых объяснений, обид, упреков. Была лишь их привычная, чуть колючая перепалка с Пчёлкиным. И от этого стало чуть легче. На этот раз ей удалось погрузиться в чтение, забыв на время о внутреннем конфликте, о вине, о боли. Мир книги увлек ее, дав передышку.

Но передышка была недолгой. Через какое-то время ее внимание снова было насильно выдернуто из повествования. В комнате раздались странные, ритмичные звуки. Стук. Не громкий, но настойчивый. Словно кто-то мелко и часто барабанил по оконному стеклу снаружи.

Вика насторожилась, отложила книгу. Прислушалась. Стук повторился. Она медленно поднялась с кровати, настороженно подошла к окну. Занавески были раздвинуты. И прямо в стекло, один за другим, прилетали маленькие камешки размером с горошину! Вика изумленно приподняла бровь. Она наклонилась, прильнула лицом к стеклу и выглянула вниз.

Вика резко распахнула окно, створка с громким стуком ударилась об ограничитель. Она высунулась по пояс, опираясь ладонями о холодный подоконник, и тут же обрушила на стоящего внизу Пчёлкина шквал возмущения:

— Ты совсем дурак?! — ее голос, хрипловатый от недавнего молчания, прозвучал громко в ночной тишине. — А если бы стекло разбил? Ты представляешь, сколько шума было бы? Мама бы подняла на ноги весь дом!

Витя Пчёлкин, ничуть не смутившись этим гневным приветствием, лишь широко улыбнулся, закинув руки в карманы джинсов. Он стоял, слегка покачиваясь на носках, его фигура четко вырисовывалась в тусклом свете фонаря.

— Не кипятись, Викуль! — крикнул он в ответ, весело и чуть вызывающе. — Выходи тогда! Свежим воздухом подышишь и сразу успокоишься! Тут, так и быть, можешь меня поколотить. Руки в стороны, не сопротивляюсь! — он даже развел руки в стороны, изображая полную беззащитность, но лукавый блеск в его глазах выдавал игру.

— Еще чего выдумал! — фыркнула Вика, чувствуя, как гнев понемногу сменяется привычным раздражением, смешанным с досадным любопытством. — А если бы я уже спала? Ты подумал об этом, стратег?

— Да вижу же, свет горит! — парировал он, указывая пальцем вверх, на ее освещенное окно. — А ты любишь спать в полной темноте. Я знаю. — он произнес это с такой уверенностью, что Вика на мгновение опешила.

— И откуда у тебя такие познания? — спросила она, сузив глаза. — Шпионишь, что ли? Но дела это не меняет! Я никуда не пойду! И тебе настоятельно советую домой отправиться. Ты там вообще бываешь хоть иногда? — она сложила руки на груди, принимая оборонительную позу, и уставилась на него сверху вниз. — Родители хоть помнят, как их блудный сын выглядит? Может, пора показаться?

— Не ломай комедию, Викуль, — отмахнулся Пчёлкин, его голос стал настойчивее, но по-прежнему теплым. — На улице – красота! Тепло, тихо, дождик кончился, лужи блестят. Самое то, чтобы ноги размять и мозги проветрить. Сидишь ты там в своей коробке, киснешь. Непорядок.

Вика закатила глаза к небу, где уже проглядывали редкие звезды сквозь разорванные тучи. Странный, почти неконтролируемый порыв поднимался из глубины — согласиться, вырваться из четырех стен, из плена своих тяжелых мыслей. Но здравый смысл, этот вечный тормоз, все еще цеплялся за нее.

— Ладно! — выдохнула она вдруг, сдавшись под напором собственного внутреннего смятения и его упорства. — Только ради того, чтобы ты в пылу своего варварства мне окно не разнес вдребезги! Жди! Сейчас спущусь. Но учти, это не значит, что я простила твои каменные атаки! — она резко захлопнула окно, оставив Пчёлкина внизу с победной ухмылкой.

В комнате она засуетилась. Быстро сдернула домашние шорты и майку, натянула те самые джинсы, что днем готовила для несостоявшегося свидания с Вадимом, и простую темную футболку. Движения были резкими, немного нервными. Пальцы дрожали, когда она завязывала шнурки на кроссовках. Прислушалась – в квартире царила тишина, лишь доносилось ровное дыхание Сашки из его комнаты. Крадучись, как настоящая лазутчица, она выскользнула в коридор, прикрыла за собой дверь в комнату без щелчка и на цыпочках проскочила мимо кухни и маминой спальни. Дверь в подъезд открыла с мучительной медленностью, боясь скрипа, и выдохнула, оказавшись на лестничной клетке.

Ночной воздух встретил ее прохладной, влажной лаской, смывая остатки духоты и тяжелых мыслей. Она глубоко вдохнула, ощущая, как легкие наполняются свежестью. Пчёлкин уже не сидел на лавочке, а стоял у самого подъезда, прислонившись плечом к стене. Увидев ее, он оттолкнулся, и его лицо озарилось такой широкой, искренней улыбкой, что на мгновение ослепило.

— Ну, приветик, — произнес он, подходя ближе. Голос его звучал низко и тепло, а в уголках глаз собрались смешинки. Он подмигнул. — Выглядишь бодрее. Уличный воздух — лучшее лекарство, я же говорил.

Вика лишь фыркнула в ответ, стараясь сохранять напускное безразличие, но его заразительная энергия уже пробивала брешь в ее обороне. И тут она заметила: одну руку он держал за спиной. Что-то прятал. Любопытство заставило ее насторожиться.

— Ну, привет, — ответила она сдержанно, стараясь как бы невзначай заглянуть ему за спину, но он ловко увернулся. — И куда направляемся, полководец? Или просто стоять будем?

— Куда душа пожелает, — пожал он плечами, делая широкий, размашистый жест свободной рукой. — С тобой, Белова — хоть на край света. – и тут он вытащил из-за спины то, что прятал: один-единственный, но идеально свежий алый бутон розы. Он протянул цветок Вике, слегка наклонив голову набок, в его взгляде читалась смесь дерзости и неожиданной нежности. — В знак дружбы... и любви.

Вика почувствовала, как тепло разливается по щекам. Она отступила на шаг, поджав губы.

— Не стоит, Пчёлкин. Зачем эти театральные жесты?

— Возьми, — настаивал он, не убирая руку. Цветок казался ярким пятном в полумраке. — Я знаю, ты розы любишь. Красные. — его уверенность снова поразила ее.

Не в силах сопротивляться его упорству и не желая устраивать сцену под окнами, Вика сдалась. Ее пальцы осторожно сомкнулись вокруг прохладного стебля. Слабую, почти невольную улыбку она все же не смогла сдержать.

— Спасибо, — пробормотала она, поднося бутон к лицу и вдыхая тонкий, сладковатый аромат. — Но это ничего не значит.

— Значит, что ты приняла цветок, — парировал он с победоносным видом, и они тронулись в путь вдоль спящей улицы.

Фонари отбрасывали на асфальт длинные, таинственные тени. Воздух был чистым и прохладным после дождя, пахло мокрой листвой и землей. Машин почти не было, редкие прохожие торопились по домам. Город погружался в глубокий сон. Вика шла рядом с Витей, ощущая странную смесь спокойствия и внутреннего напряжения. Неловкая тишина висела между ними, прерываемая только их шагами по мокрому асфальту. Пчёлкин тоже не спешил ее нарушать, лишь изредка поглядывал на нее искоса.

Наконец, не выдержав, Вика нарушила молчание, повернув к нему голову:

— Слушай, Пчёлкин... Откуда у тебя вообще такие... познания? — спросила она, вращая стебель розы между пальцами. — Какие цветы я люблю, как сплю... Это уже не просто совпадение. И номер телефона? Откуда? Ты что, частный детектив в свободное от хулиганства время?

Витя засмеялся, коротко и звонко. Его смех разнесся по тихой улице.

— Секрет фирмы, Викуль! — он подмигнул. — А номер... ну, скажем так, от проверенных источников. Добрых людей. Которые желают тебе всего самого наилучшего. — его ответ был уклончивым и ехидным одновременно.

— У «добрых людей» случайно не светлые, кудрявые волосы?

Витя ухмыльнувшись промолчал. Информаторов решил не выдавать.

— Ты так и заманиваешь девушек?

— Как? — прищурившись уточнил Пчёлкин.

— Своей улыбкой и хитрым прищуром.

— Да кто их знает... А на тебя действует, да? — засмеявшись спросил парень, не сводя с Вики глаз.

Вика закатила глаза, но улыбки сдержать не смогла. Поняв, что ее и без того шаткое безразличие все растворяется, она ударила его по плечу.

— Не обманывай себя. Я не все эти девушки, что на тебя ежедневно вешаются.

— И почему же тогда ты так покраснела, а? — не унимался он, наклоняясь поближе, его голос стал тише, интимнее. — Может, это ты себя обманываешь, Белова?

Вика машинально прикоснулась пальцами к щеке. И в этот миг увидела в его глазах безудержное веселье.

— Вот видишь! — торжествующе воскликнул он, заливаясь смехом. — Попалась! Покраснела!

Вика не нашлась, что ответить, только сверкнула на него злобным взглядом, за которым явно читалось смущение и досада на собственную реакцию. Но злость быстро растворилась в его заразительном смехе.

Время текло незаметно, словно вода. Они бродили по знакомым и незнакомым улочкам, пересекали пустынные площади, заглядывали в темные переулки, освещенные лишь редкими фонарями. Пчёлкин оказался блестящим рассказчиком. Он сыпал историями из своего бурного детства и отрочества — смешными, нелепыми, порой опасными. Рассказывал о проказах с Сашкой, о своих первых «подвигах». Его истории были живыми, наполненными самоиронией и каким-то диким обаянием. Вика слушала, забыв о времени, забыв о Вадиме, о стыде, о сомнениях. Она смеялась. Искренне, громко, до слез. Смеялась над его выходками, над его способностью попадать в самые нелепые ситуации и выходить из них с поднятой головой. Он умел ее рассмешить так, как никто другой. Умел найти нужные слова, подловить на противоречии, вызвать на спор — и все это без злобы, с неподдельным азартом и интересом к ней самой. С ним она чувствовала себя... легко. Свободно. Без необходимости быть идеальной, соответствовать чьим-то ожиданиям. Она могла быть просто Викой — саркастичной, колкой, иногда неуверенной, но настоящей.

Она даже не заметила, как чернота ночи начала разбавляться первыми, едва уловимыми признаками рассвета. Тени стали мягче, очертания домов — четче. Небо на востоке посветлело, окрасившись в нежные персиковые и сиреневые тона. К тому моменту, когда они неспешным шагом вернулись к ее подъезду, солнце уже показало свой край над крышами домов, залив улицу чистым, золотистым светом. Птицы запели свои первые неуверенные трели.

— Ну вот видишь, — Пчёлкин остановился у двери, развернувшись к ней. Его лицо было освещено утренними лучами, подчеркивая усталые, но счастливые морщинки у глаз. — А ты упиралась, не хотела идти. А как прогулка? Не пожалела?

Они стояли напротив друг друга у знакомой подъездной двери. Тишина утра была особенной, звенящей. Вика подняла глаза и посмотрела ему прямо в лицо. Без привычной защиты из колкостей или отстраненности. Просто смотрела. В его голубые, теперь казавшиеся прозрачными и очень открытыми глаза. Она видела в них смесь усталости, удовлетворения от прогулки и... ожидание. Тревожное, горячее ожидание.

Витя сделал маленький, почти неуловимый шаг вперед. Его рука слегка приподнялась, как бы намереваясь коснуться ее руки. Он наклонился. Его взгляд скользнул вниз, к ее губам. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Вика почувствовала его дыхание, смешанное с запахом ночного воздуха и чего-то своего, неуловимого. Сердце ее бешено заколотилось, в груди вспыхнуло что-то теплое и пугающее.

Она резко, почти инстинктивно отпрянула назад, как от прикосновения раскаленного металла. Ее рука с зажатым стеблем розы инстинктивно поднялась, словно создавая барьер.

— Нет, — выдохнула она, и ее голос прозвучал тихо, но твердо в утренней тишине. — Не нужно. — она видела, как его ожидание сменилось сначала недоумением, а потом — быстро сдерживаемой болью. — Я... я рассталась с Вадимом. Это правда. Но это... — она искала слова, — Это ничего не значит. Для нас. Прости. — ей было мучительно видеть тень, упавшую на его лицо.

Вика протянула ему розу, которую все это время держала. Кончики ее пальцев слегка дрожали. Она коснулась стеблем его груди, прямо над сердцем.

— Возьми.

Пчёлкин не сразу среагировал. Он смотрел на нее, пытаясь прочесть в ее глазах хоть каплю сомнения, колебания. Не найдя, он медленно поднял руку. Его ладонь легла поверх ее пальцев, сжимающих стебель. Его прикосновение было теплым и... прощальным. Он не пытался удержать ее руку. Просто взял цветок.

Вика почувствовала, как ее пальцы освобождаются. Она быстро убрала руку, словно обжегшись. Цветок остался в его руке. Она развернулась, не глядя больше на него, и быстрыми шагами подошла к подъездной двери. Ключ звякнул в замке. Дверь открылась с глухим скрипом. Вика шагнула внутрь, в полумрак подъезда, и захлопнула дверь за собой.

Пчёлкин стоял на опустевшем тротуаре, держа в руке одинокую алую розу. Его лицо было непроницаемо, но уголки губ были плотно сжаты. Он смотрел на закрытую дверь несколько долгих секунд. Потом медленно опустил взгляд на цветок в своей руке. Он поднес его к лицу, вдохнул аромат, который казался теперь горьковатым. Затем развернулся и неспешным шагом подошел к лавочке, на которой ждал ее несколько часов назад. Аккуратно, почти с нежностью, он положил розу на холодное дерево сиденья. Бутон ярко алел в первых лучах солнца, как капля крови на фоне серого утра. Он еще раз окинул взглядом закрытое окно Викиной комнаты, глубоко, тяжело вздохнул и пошел прочь, оставляя цветок и часть своей надежды на холодной лавочке у чужого подъезда. Его фигура быстро растворилась на освещенной солнцем улице.