Глава 10. Часть 2

Страшнее нету одиночества, Чем одиночество в толпе, Когда безумно всем хохочется, А плакать хочется тебе.

М.Ю. Лермонтов

***

Космос сидел за рулем, попеременно постукивая подушечками пальцев по потёртому кожаному ободу руля. Взгляд его был устремлен в боковое окно, но видел он явно не мелькающие за стеклом серые московские пятиэтажки, а что-то внутри себя. На соседнем сиденьи, ссутулившись, будто пытаясь вжаться в потертый велюр, сидел Пчёлкин. Он уставился в лобовое стекло, лицо — каменная маска, ни единой эмоции. Только резко очерченные скулы, под которыми то и дело играли жевательные мышцы, да губы, плотно сжатые в тонкую белёсую линию, выдавали внутреннее напряжение. Фил, расположившись на заднем сиденьи, казался единственным, кто не погрузился глубоко в свои мысли. Его внимательные глаза скользили то по затылку Космоса, то по профилю Пчёлкина. Нахмурившись, Фил придвинулся вперед, уперся локтями в спинки передних кресел, подбородок лег на сцепленные пальцы.

— Пацаны, вы че, в молчанку играете? — его голос, обычно спокойный, прозвучал неожиданно громко и резко в гнетущей тишине салона, нарушаемой лишь гулом двигателя и скрипом подвески.

Пчёлкин не шелохнулся, лишь глубже вжался в сиденье, плечи его напряглись — сам по себе жест был красноречивым ответом. Космос вздрогнул, словно ошпаренный, резко вынырнув из своих размышлений. Он повернул голову в сторону Пчёлкина, хмуро, почти враждебно, скользнув по нему взглядом.

— Пчёла, чё на тя нашло, понять не могу, — начал он, голос сипловатый от долгого молчания. — В квартире Беловых я было подумал, ты сейчас на того пацана набросишься. — Холмогоров хмыкнул, коротко и сухо.

— Да ничё, — сквозь стиснутые зубы процедил Витя. Он прикрыл веки, большим и указательным пальцами резко, с нажимом, потер переносицу, будто пытаясь стереть невидимую пелену усталости или раздражения. Движение было резким, отрывистым.

— Чё ты такой хмурый? — не отставал Космос, пристально глядя на Пчёлкина боковым зрением, не отрывая рук от руля. — Как в квартиру Беловых зашли, так ты в момент в настроении переменился. — Холмогоров цокнул языком. Звук получился резким, металлическим, как щелчок выключателя в тишине. — Злой такой, насупленный... тебя случаем Вика не покусала? — Космос попытался разрядить обстановку, издав короткий, натужный смешок, и толкнул Пчёлкина локтем в плечо.

Тот не дрогнул, не повернул головы, словно не почувствовал толчка. Фил наблюдал молча, впрочем, как обычно. Филу было свойственно слушать, впитывать, прокручивать услышанное и увиденное в голове, но наблюдать со стороны. Не вмешиваясь. Казалось, только в присутствии Ольки его каменная оболочка трескалась, обнажая что-то теплое и уязвимое. Такие перемены и пугали его, и обезоруживали одновременно.

Машина резко затормозила у знакомого подъезда. Из темноты парадного вынырнул Саша, его фигура легко узнаваема даже в сумерках. За ним, словно привязанная невидимой нитью, плелась Вика, голова низко опущена, взгляд уперся в асфальт. Она медленно подняла лицо, когда Космос приоткрыл дверцу. Он сразу заметил ее опухшие, все еще покрасневшие веки — как бы она ни пыталась скрыть следы слез под слоем тонального крема, получилось слабо, краснота проступала пятнами. Губы Космоса непроизвольно скривились в гримасе не то жалости, не то досады, а взгляд нахмурился, от чего меж его соболиных бровей пролегла глубокая, резкая морщинка.

— Чё это с Викой? — вырвалось у него, но вопрос повис в воздухе, не адресованный никому конкретно, риторический.

Пчёлкин наконец очнулся, словно вынырнув из ледяной воды. Он резко повернул голову к открытой двери. Глаза его, обычно насмешливые, сузились до щелочек. Заметив ее красные глаза, опущенные плечи, явно поникший вид, он инстинктивно сжал кулаки, отчего костяшки на руках побелели, резко выделяясь. Вика и Саша молча, не глядя ни на кого, протиснулись в машину на заднее сиденье к Филу. Воздух снова сгустился. Никто не решился спросить, что случилось.

Компания заехала за Олей. Она стояла у своего дома, оживленно переминаясь с ноги на ногу, в легкой светлой майке и таких же светлых брюках. Завидев подъезжающую машину, она резко замахала рукой, лицо расплылось в радостной улыбке. Втиснувшись в и без того тесный задний ряд, она без церемоний устроилась на коленях у Филатова — свободных мест не было. Вика, прижатая к дверце, вдруг вспомнила, как когда-то так же сидела на коленях Пчёлкина в такой же набитой машине. Сердце кольнуло, остро и неожиданно, от нахлынувшего воспоминания. Она резко отвела взгляд в окно, глотнула воздух, прогнав картинку.

Повернувшись к подруге, Ольга сразу же, словно сканером, прочитала ее состояние. Ее живые, лукавые брови поползли вверх.

— Викусь? — тихо, почти беззвучно прошептала она поверх шума двигателя, кладя свою теплую ладонь поверх холодной, сжатой в кулак руки подруги.

Вика подняла на нее взгляд — взгляд потухший, с красными прожилками. Этого было достаточно. Оля сразу поняла: предстоит тяжелый, долгий разговор. Но не сейчас. Не здесь. Не при всех. Она понимающе, чуть грустно кивнула, ободряюще сжав пальцы Вики, на что та ответила вымученной, натянутой улыбкой-гримасой. Улыбка вспыхнула и погасла на ее лице быстрее, чем бенгальский огонь.

Олька всегда считывала Вику с полуслова, с полувзгляда. У них была эта связь — на каком-то глубинном, подсознательном уровне, с песочницы. И Вика бесконечно благодарна была судьбе за такую подругу. Многие бы позавидовали, увидев их дружбу, длящуюся уже больше десятка лет. С детсада — не разлей вода. Такие разные: Оля — искра, вечный двигатель, оптимистка с головой в облаках мечтаний; Вика — сдержанная, целеустремленная, с огнем внутри, тщательно скрываемым под слоем прагматизма. Две грани одной души.

Выехав за город, пейзаж за окном начал стремительно меняться, как кадры старой киноленты. Сначала мелькали частоколы берез и кленов за обочиной, за которыми безучастно наблюдала Вика. Зелень деревьев сменялась бескрайними, уже чуть пожухлыми полями и совсем пустынными перелесками. А за ними потянулись знакомые дачные домики — почерневшие от времени бревенчатые срубы и яркие, кричащие новострои — в небольшом, тихом поселке. Вика даже не заметила, как они так быстро добрались. Когда все вылезли из тесного салона, Космос и Фил тут же полезли в багажник, шумно вытаскивая тяжелые пакеты с провизией и ящик шампанского. Оля и Вика, не сговариваясь, направились к крыльцу знакомого домика. Интуитивно найдя кухню — маленькую, простенькую, с крохотным столиком в углу и печкой-буржуйкой. Парни вскоре внесли пакеты, и девушки принялись за дело. Звенела вода в эмалированной раковине, шуршали пакеты, стучал нож по разделочной доске. Олька чистила картошку, кидая вороватые, тревожные взгляды на бледную Вику, которая механически нарезала колбасу и сыр на пластмассовую тарелку.

— Викуль… — Оля бросила очищенную картофелину в кастрюлю с уже кипящей водой. — Ты как будешь готова поговорить, только скажи. Я всегда выслушаю. Всегда. — голос ее был тихим, но твердым.

В ответ Вика лишь благодарно кивнула, губы ее дрогнули, но слова не сложились. Она сосредоточилась на нарезке, делая кусочки тоньше и ровнее. Когда все было готово, они расставили еду в гостиной — на широком, застеленном вышитой скатертью столе. Парни уже рассредоточились по комнате: Саша развалился на старом диванчике, Космос копался у стены, кроме Пчёлкина. Он стоял на крылечке, спиной к дому, окутанный сизым дымком, силуэт его казался особенно угловатым и напряженным в вечерних сумерках. Вика плюхнулась на потертый, продавленный диван рядом с Сашей, чувствуя знакомый запах пыли и старой ткани. Космос торжественно водрузил на стол портативный кассетный магнитофон «Электроника-321», смахнув с его серого корпуса тонкий слой пыли тряпицей. Вика удивилась — она точно знала, что Космос и Витя частенько приезжали сюда, и магнитофон вряд ли простаивал, когда компанию составляли молодые барышни.

Вскоре вернулся Пчёлкин, пахнущий ветром и табаком. Он молча уселся в кресло напротив дивана, где сидела Вика с братом, развалившись, закинув ногу на ногу. Космос с церемонным видом начал вскрывать бутылку «Советского» шампанского. Пробка с громким, праздничным хлопком вылетела из горлышка, вырвалась пенистая струя, фонтаном брызнув вверх. Все засмеялись, заулюлюкали, шумно выражая восторг. Вика лишь слабо улыбнулась уголками губ, не разделяя всеобщего веселья. Разлив игристую жидкость по граненым стаканам, Космос задвинул размашистый тост, и все, громко перекликаясь, чокнулись. Вика влила в себя шипящую прохладу залпом. Шампанское приятно, жгуче разлилось внутри, ударив в голову легкой волной. Игривая жидкость обожгла горло, но это было приятное, ожидаемое жжение, от которого по телу разлилось долгожданное тепло, согревая изнутри.

Потягивая стакан за стаканом, Вика постепенно захмелела. Тело стало вялым, податливым, мышцы расслабились, тяжелая гиря с души будто свалилась. Голова, наконец, опустела от гнетущих мыслей. Стало легче, насколько это было возможно в принципе. На лице появилось подобие улыбки, слабой, но все же. За нею она пыталась спрятать не утихающую боль, ту червоточину, что разъедала сердце и с каждым днем лишь пускала новые щупальца. Она наблюдала, как Космос и Пчёлкин о чем-то бурно спорят, временами громко смеясь, как Саша, заметив улыбку на лице сестры, сам невольно расплылся в ответ.

— Тебе лучше, Вик? — осторожно спросил он, наклонившись к ней так, чтобы слышала только она, поверх завываний «Ласкового мая» из динамиков. Магнитофон начал заедать, по комнате раздалось шипение, после чего музыка вовсе перестала играть. Космос попытался его настроить, но попытки не увенчались успехом.

Вика кивнула, прижав стакан прохладным стеклом к щеке. Космос вдруг откуда-то из темноты припёр гитару в потертом чехле и с театральным поклоном вручил ее Саше, чуть не падая на колени перед ним.

— Сыграй, Белый, а? — он тряс гитарой перед лицом Саши.

— Ну пожа-а-алуйста! — взвыла Вика, щенячьими глазами смотря на брата.

Под натиском, провокациями и этим взглядом, Белый сдался. Взяв гитару из рук Холмогорова, он устроился поудобнее, откашлялся, щипнул струны. Голос его, низкий, с характерной хрипотцой, разнесся по комнате, приятно обволакивая. Вика отставила стакан, внимая каждому слову, каждому перебору.

— Девчонка-девчоночка, тёмные ночи

Я люблю тебя, девочка, очень

Ты прости разговоры мне эти

Я за ночь с тобой отдам всё на свете...

Пальцы Саши резво, уверенно бегали по грифу. Космос тут же начал ему подпевать, фальшивя, но громко и с душой. Остальные подхватили, создавая хоровой гул. Олька и Фил вдруг выскользнули из комнаты. Вика проводила их заинтересованным взглядом. Через минуту они с шумом ввалились обратно, держа в руках целую охапку бенгальских огней. Ольга, уже изрядно захмелев, с хихиканьем забралась на стол, начиная подтанцовывать под игру Саши, покачивая бедрами в такт. Фил, не долго думая, вскочил следом. Встав за Олькой, неприлично близко, он начал пританцовывать ей в такт, движения его были скованными, но старательными. Ольга, вся в движении, извивалась рядом с ним, то и дело их руки касались. Все весело заулюлюкали, засвистели, подбадривая влюбленную парочку. Вика, пожалуй, впервые за весь вечер, по-настоящему радостно улыбнулась, глядя на них. Самойлова заливисто засмеялась, смущенно прикрыв лицо ладонью, но не прекращая танца.

Счастье Ольги, ее раскованность, доставляли Вике щемящую радость даже в этот тягостный день. Движения Оли и Фила становились все менее стесненными, все откровеннее, когда Пчёлкин, сидевший напротив, ехидно подал голос:

— Ну что, зоофил, Оль, может, вам уже в другую комнату? Потанцуете там наедине, без свидетелей? — он подмигнул, уголок рта дернулся в усмешке.

Не долго думая, Оля и Фил, переглянувшись, вняли «совету» и, под общий хохот и свист, ретировались в соседнюю комнату. На прощание Оля кинула на Вику быстрый, смущенный и вопросительный взгляд: «Идти? Остаться?». Вика спокойно, почти незаметно кивнула, ясно дав понять: «Иди, не думай обо мне». Она не собиралась мешать Самойловой ловить свое счастье.

Компания заметно поредела. Космос тут же принялся снова всем подливать, не забывая и Вику. Саша, заметив, что сестра уже изрядно навеселе, остановил руку Космоса, лежавшую на горлышке бутылки.

— Не-е-е-т, Сань, — капризно протянула Вика, ее голос звучал чуть гнусаво от выпитого. Она выразительно посмотрела на Космоса, подтолкнув свой стакан ближе к нему. — Я трезвая как стеклышко. Налей!

Космос вопросительно поднял бровь, глядя на Сашу, словно спрашивая разрешения. Белый, после секундной паузы, слегка махнул рукой. Стакан Вики вновь наполнился золотистой, шипящей жидкостью.

— Ну что, Виктория, — промурлыкал Космос, протягивая ей бокал, игриво прищурившись. — Сегодня у нас ночь освобождения. От скуки, от грусти, от всякого лишнего... дерьма. За это и выпьем!

Вика засмеялась, ее смех стал легче, звонче, потеряв прежнюю натянутость. Шампанское приятно покалывало язык, голова приятно кружилась, и мир вокруг казался чуть ярче, размытее и намного проще. Она сделала еще один глоток, чувствуя, как алкогольная волна накатывает с новой силой, смывая напряжение последних дней, часов, минут.

После ухода Фила и Оли, пока Вика медленно потягивала шипучую прохладу, Космос и Пчёлкин переместились поближе к Саше. Пчёла, с привычной хитринкой в глазах, поддел Сашу костяшками пальцев в бок.

— Ну что, Белый, — начал он, его голос звучал чуть ниже обычного, с нарочитой небрежностью, но в нем чувствовалось любопытство. — Твоя сестренка, похоже, в ударе. Расцвела, аж глянуть приятно. Как маков цвет.

Саша бросил быстрый взгляд на Вику, полулежавшую на диване с закрытыми глазами, потом на Пчёлкина. Легкая улыбка тронула его губы.

— Пусть. День у нее сегодня... хреновый. Пусть расслабится.

Космос, уже наливший себе с верхом, откинулся на спинку дивана рядом с Викой, вытянув длинные ноги вперед.

— Да ладно вам, мужики. Девчонки имеют право на радость. Особенно, когда рядом такие джентльмены, как мы. — он изобразил благородный вид, что, честно говоря, выходило у него паршиво, вызывая у всех смех.

Пчёлкин усмехнулся, его взгляд скользнул по Вике, которая приоткрыла глаза и смотрела на них сквозь дымку хмеля.

— Джентльмены? Ну-ну, Кос, не перегибай. Тебе до джентльмена — как мне до балерины.

— Не преуменьшай, насекомое. Ты бы был хорошенькой балериной. — захохотал Космос.

Вика с упоением, сквозь нарастающее опьянение, наблюдала за их перепалкой, тихо хихикая над взаимными колкостями. Этот вечер... он помогал. Сашка был прав, когда почти силком тащил ее сюда. Сидела бы сейчас Вика в своей комнате, одна, в темноте, и тонула бы в черных мыслях, разъедающих изнутри. Мысленно она провела линию между этим теплым, шумным вечером с родными по духу людьми и тем, холодным, в компании Вадима и его друзей. Там она чувствовала себя чужой, не к месту, лишним винтиком в чужом механизме. Она понимала Вадима. Для него те люди были свои, как для Вики — вот эти вот, сидящие в этой задымленной комнате. У них с Вадимом разные миры, разные орбиты. Может, она и правда приняла правильное решение, свернув с этой дороги до точки невозврата? Алкоголь делал эту мысль менее острой, почти приемлемой.

Когда Саша, кряхтя, поднялся, чтобы проверить что-то на веранде («Дверь там сквозняком хлопает»), Вика осталась на диване наедине с Космосом. Музыка из вновь заигравшего магнитофона была теперь тише, фоново. Космос, разглядывая цепочку пузырьков, бегущих в его стакане, неожиданно повернулся к Вике. Его обычно насмешливый взгляд стал пристальным, проникающим, как скальпель.

— А ну-ка, Виктор, — начал он, слегка прищурившись, — рассказывай. Что за «непростой» день? А то сидишь тут, как неродная, а глаза с утра... ну, ты поняла. Красные были. Случилось что?

Вика слегка вздрогнула от неожиданности. Она думала, что никто ничего не заметил. Так полагать было, конечно же, наивно, но Вика совсем не хотела, чтобы кто-либо видел ее в таком состоянии. Вздохнула, провела пальцем по краю бокала. Шампанское приятно шумело в голове, даря чувство раскованности. Мысли слегка путались, смешиваясь в одну тягучую кашу, но Вика старалась разобрать их, напрягая мозг.

— Случилось, Кос, — она усмехнулась, горьковато. — Кажется, я... кажется, я поставила точку в наших отношениях с Вадимом. — тяжело вздохнув, произнесла девушка. Язык слегка путался, но мысль девушка изъявила весьма четко.

Космос приподнял брови, его улыбка сползла с лица, сменившись каким-то задумчивым, даже немного угрожающим выражением. Он мгновенно подобрался, его взгляд стал жестче.

— Да ты чё? — его голос стал чуть ниже. — Это что ещё за новости? Он тебя обидел? — Космос резко подался вперёд. — Хочешь, я ему наваляю? Скажи только слово, и завтра у него будет... очень литературное лицо. Синяк на синяке. — обворожительно улыбнувшись, заявил Холмогоров, стараясь хоть как-то подбодрить подругу.

Вика вдруг расхохоталась. Её смех был искренним, немного пьяным, возможно даже истеричным, но таким освобождающим. Она прикрыла рот рукой, качая головой.

— Ох, Кос, — сквозь смех проговорила она, — Нет, не заслужил он. И вообще, если кому и надо навалять, так это мне.

Космос, глядя на её смеющееся лицо, постепенно расслабился, его губы вновь изогнулись в привычной лёгкой улыбке. Он откинулся назад, но его взгляд по-прежнему был полен сочувствия.

— Не-е-е... я девчонок не бью, Виктор. Даже ради тебя. Не мои методы. — он засмеялся, коротко и громко. — Ну, если ты так считаешь, — протянул он, — тогда ладно. Но знай, если что... Я ему устрою такую критику, что ни один филолог не разберёт. А! — Космос хлопнул себя по лбу. — Забыл совсем. — он полез в карман брюк, откуда достал новенькую пачку сигарет «Мальборо» и протянул Вике. — Вот, не благодари. Считай компенсация морального ущерба.

Вика приняла пачку, гладкую и прохладную, и засунула ее в карман своей джинсовой куртки, бросив Космосу благодарный взгляд.

— Спасибо, Кос. Выручил.

Они еще немного посмеялись над какой-то глупостью, которую ляпнул Космос. Шампанское продолжало литься, и Вика чувствовала, как опьянение накрывает ее с новой силой. Голова кружилась приятно, мысли путались и улетали, как пух, но это было так хорошо, так... просто. День был слишком тяжел, чтобы останавливаться. Она хотела, чтобы это ощущение легкости, пустоты в голове, длилось вечно.

Через некоторое время, когда Вика уже откровенно хихикала над очередной космогонической шуткой Космоса, в дверном проёме появился Саша. Он потёр затылок, зевнул.

— Я, пожалуй, отбой. Замотался, вы тут не гудите. — пробасил он слегка сонным голосом.

Саша бросил на Вику долгий, заботливый взгляд, затем кивнул Космосу и Пчёлкину и скрылся в одной из комнат. Вскоре послышался скрип пружин старой кровати.

Музыка из магнитофона продолжала тихо бубнить. Улыбка сползла с лица Вики. Она уставилась в одну точку на потолке, где трепетала тень от абажура, думая о несправедливости этого дня, о груде боли, которую он принес, о пустоте внутри.

И в этот момент Пчёлкин, до этого незаметно сидевший в своем кресле и наблюдавший за ней из полумрака, вдруг возник перед ней. Он встал прямо перед Викой, широко, почти вызывающе улыбаясь. Его глаза блестели в полутьме.

— Что, Викуль, загрустила? — его голос был мягким, но в нём не было ни капли сочувствия, скорее вызов. — Ну-ка, вставай! Нечего тут киснуть!

Он протянул ей руку, его глаза озорно блеснули. Вика, удивленная его внезапным появлением и напором, моргнула.

— Куда? — прошептала она, всё ещё пребывая в полусонном состоянии от алкоголя и мыслей.

— Танцевать! — Пчёлкин не стал ждать ответа, он взял её за руку и мягко, но настойчиво потянул вверх.

Вика, поначалу неуклюжая, словно новорожденный теленок, поднялась. Голова закружилась сильнее, стала тяжелой, как чугунная болванка, а тело, наоборот, приобрело странную, ватную легкость. Пчёлкин уверенно обхватил ее за талию одной рукой, его пальцы впились в бок, а другой крепко держал ее руку. И они начали двигаться. Сначала Вика была скована, движения робкие, угловатые. Пчёлкин, чувствуя ее неловкость, начал кружить ее вокруг себя, легко подталкивая, направляя, задавая ритм. И вскоре Вика, поддавшись музыке, шампанскому, этой внезапной близости, отпустила себя.

Она засмеялась, звонко и беззаботно, кружась вместе с Пчёлкиным. Ее пудровая юбка-колокол взлетала при каждом повороте, обнажая колени, кофточка съехала с одного плеча. Она чувствовала себя свободной, легкой, почти невесомой, как пушинка на ветру. Все мысли о Вадиме, о разбитом, о боли — всё это растворилось в музыке, в тепле руки Пчёлкина на ее талии, в вихре движения. Он держал ее крепко, уверенно, и в его глазах читалось удовлетворение, азарт охотника. Вика смеялась и откидывала голову назад, зная, что он не даст упасть, что бы ни случилось.

После нескольких песен, когда Вика уже откровенно запыхалась, смеясь и хватая ртом воздух, Космос, который с ухмылкой наблюдал за ними, сидя на диване, решил, что пора.

— Ну, что, братан, — Космос подошёл, похлопал Пчёлкина по спине. — Я, пожалуй, тоже на боковую. А вы тут... — он многозначительно подмигнул Вите, — ...не скучайте. И не шумите слишком.

Пчёлкин кивнул коротко, его взгляд скользнул по раскрасневшейся, взъерошенной Вике, задержавшись на ее полуоткрытых губах дольше, чем нужно. Космос попрощался с Викой, небрежно обняв ее за плечи одной рукой, и направился к двери, напевая под нос.

Теперь в гостиной, залитой тусклым светом настольной лампы и мерцанием экрана магнитофона, остались только Пчёлкин и Вика. Музыка сменилась на что-то медленное, томное, создавая интимный фон для внезапно наступившего неловкого молчания. Вику вдруг накрыло волной стыда — острого, жгучего. А вина с новой силой вонзила свое лезвие ей под ребра. Весь вечер она металась между эмоциями, как мячик, и казалось, только это и спасало. А теперь она окончательно запуталась. Что она чувствует? Да чувствует ли вообще? Или это все маскарад, за которым она прячется годами? Или просто шампанское?

Вика плюхнулась в ближайшее кресло, тяжело переводя дыхание, чувствуя, как дрожат колени. Пчёлкин налил себе еще выпить, глотнул залпом, поставил стакан со стуком. Вика, нащупав в брошенной на диван куртке, достала пачку «Мальборо», вскрыла целлофан и, не глядя на Пчёлкина, направилась к лестнице на второй этаж.

— Я на балкон, покурить, — бросила она через плечо, голос слегка дрожал.

Стараясь ступать как можно тише, хотя это удавалось с трудом — голова кружилась, ноги заплетались, Вика то и дело наступала на скрипучие ступеньки. Все же, цепляясь за перила, она добралась до маленького балкончика под самой крышей. Открыла дверь — и ощутила ночную прохладу, пахнущую скошенной травой и влажной землей. Дым от первой затяжки тут же подхватил порыв ветерка и унес в темноту. Вика наклонилась на деревянные перила, почувствовав шероховатость краски под локтями. Она всматривалась в очертания спящих домов напротив, в темные прямоугольники окон. Громкая музыка, что еще недавно сотрясала стены их дачи, наверняка будила соседей. Свет ни в одном окне не горел, только в одном доме напротив открылась дверь.

На крыльцо вышла старенькая бабулька в халате, поставила на ступеньки что-то небольшое (что именно Вике разглядеть не удалось), бросила в сторону их дома недовольный, колючий взгляд и скрылась за дверью, громко хлопнув ею. Вика лишь махнула рукой, продолжая курить, вдыхая смесь табачного дыма и сладковатого аромата ночных цветов, растущих под балконом.

Через некоторое время дверь на балкон тихо скрипнула. Вика вздрогнула, чуть не выронив сигарету — она не слышала шагов. Обернувшись, она увидела Пчёлкина. Он стоял в дверном проеме, опираясь о косяк, и смотрел на нее с той самой нахальной, довольной ухмылкой.

Он молча подошел к перилам, встал рядом, тоже облокотился предплечьями на крашеное дерево, достал свои сигареты, закурил.

Они стояли молча, дым их сигарет смешивался в прохладном воздухе. Каждый ушел в свои мысли. Вика старалась думать о чем угодно — о звездах, которых почти не видно из-за облаков, о крике совы вдалеке, о звуке капающей где-то воды — только не о том, что грызло изнутри.

— Вик, ты как? — раздался его голос, чуть хрипловатый от табака и тишины, разрезая ночной покой.

Вика затянулась, покупая время. Как выразить то, что творится внутри, не вороша боль? Алкоголь окончательно вытеснил последние остатки связной мысли.

— Могло быть и хуже, наверное, — размыто ответила она, разглядывая тлеющий кончик сигареты. Голос звучал глухо.

Пчёлкин грустно хмыкнул. Не хотел он раздирать ее свежие раны, поэтому расспрашивать не стал.

— Помнишь, как Саня, пацаном еще, решил рыбу ловить на даче? — начал он вдруг, голос его потеплел, в нем появились нотки ностальгии. — Нацепил на удочку кусок сала вместо червяка и сидел, ждал, пока клюнет, как дурак. — он усмехнулся.

Вика невольно улыбнулась, образ маленького, серьезного Саши с удочкой всплыл перед глазами.

— Да, помню… А потом он эту удочку в реке и утопил. — воспоминания из детства резко нахлынули, отчего Вика заулыбалась, ностальгируя по прошлому.

Воспоминания из детства, теплые и смешные, нахлынули волной. Они начали вспоминать другие случаи. Вика постепенно оттаивала, смеялась уже свободнее, жестикулировала. Пчёлкин перекинул свою руку через ее плечи — тяжелую, теплую. Она, увлеченная рассказом, не обратила внимания. Или сделала вид, что не обратила.

В какой-то момент Пчёлкин, рассказывая какую-то невероятно смешную историю про их общую школьную учительницу, наклонился к ней поближе. Расстояние между их лицами сократилось до сантиметров. Вика почувствовала, как сердце застучало где-то в горле, учащенно и гулко. Неожиданно для самой себя она не отодвинулась, а, кажется, даже чуть приблизилась. Вдохнула его запах — табак, дешевый одеколон, мужской пот. Чувствовала исходящее от него тепло. Пчёлкин не стал ждать. Рукой, лежавшей у нее на плече, он уверенно притянул ее к себе вплотную, развернув к себе. Их тела сомкнулись. Вика инстинктивно обхватила его торс свободной рукой, пальцы впились в ткань его кофты. Их губы встретились в напористом, горячем поцелуе. Вкус табака, горечь шампанского, легкое головокружение — всё смешалось в головокружительный коктейль. Губы Пчёлкина двигались властно, безжалостно, углубляя поцелуй. Вика податливо отвечала, в этом жесте было отчаянное желание забыться, сжечь все в этом огне. Она сжимала его кофту в кулаке, пока он одной рукой крепко держал ее за талию, прижимая к себе, а другой сжимал ее плечо, не давая оторваться. И тут вина с новой, ледяной силой ударила в голову. Горькое осознание прошибло ее, как ушат воды. Она не понимала, как остановиться, как выбраться из этой ловушки, как спастись от лавины чувств и обстоятельств, которая вот-вот накроет ее с головой. И единственное, на что оставалась надежда — что эта лавина пройдет стороной, не раздавив окончательно.

Вика отстранилась первой, резко, почти оттолкнув его. Она перевела затрудненное дыхание, широко раскрытыми глазами глядя на тяжело дышавшего Пчёлкина. Проведя дрожащими пальцами по опухшим, влажным от его поцелуя губам, она молча, не глядя ему в глаза, резко развернулась и почти побежала обратно в дом, в гостиную, хлопнув балконной дверью.

В этот раз она не стала корить себя за этот необдуманный (или все же выстраданный?) поступок. Может, виноват алкоголь. Может, она просто смертельно устала от самобичевания, от вечного чувства вины за мимолетные слабости, которым не в силах была противостоять. Устала истязать себя. Решила — хватит. Надо жить проще. Хотя бы попытаться.

В гостиной она схватила первую попавшуюся недопитую бутылку шампанского, налила себе полный стакан, пытаясь заглушить дрожь в руках. Руки тряслись так, что жидкость расплескалась. За ней пришел Пчёлкин. Он медленно зашел в комнату, остановился напротив нее, засунув руки в карманы джинс. Смотрел на ее трясущиеся руки.

— Вик, может, тебе уже хватит? — спросил он, и в голосе его впервые за вечер прозвучала искренняя, неигровая обеспокоенность.

— Я устала, — глухо ответила Вика, избегая его взгляда. Она допила стакан до дна, поставила его со стуком на стол.

Не говоря больше ни слова, она медленно, цепляясь за стену для равновесия, направилась к лестнице, ведущей наверх, в одну из гостевых спален. Шла осторожно, боясь споткнуться на каждой ступеньке.

Пчёлкин еще долго стоял посреди опустевшей гостиной, глядя ей вслед. Он провел рукой по лицу, потом резко встряхнул головой, словно отгоняя навязчивую мысль. Вздохнул, пнул ногой пустую бутылку из-под шампанского, покатившуюся под диван. Потом потушил свет, оставив гореть только маленькую лампу у магнитофона, и тоже, тяжело ступая, пошел спать. Тишина в доме стала абсолютной, нарушаемая лишь тиканьем старых часов где-то в коридоре.