37. "Иллюзия воспоминаний"

"Алина"

Утреннее солнце приятно согревало кожу. Я стояла в сквере неподалёку от университета, ожидая преподавателя.

Обтягивающие джинсы тёмно-синего цвета выгодно подчёркивали мои худые ноги и отлично сочетались с пудровым худи. На ногах были классические конверсы. Я с нетерпением ждала, когда мы с Петром Йосифовичем поедем к Кате — ради этого я даже решила пропустить несколько пар. Я питала надежду, что именно он сможет достучаться до неё: у него за плечами многолетний опыт в психологии, да и в последнее время он был ей особенно близок.

Из-за поворота появилась высокая, худощавая фигура мужчины. Он шёл размеренно, время от времени поправляя очки. Приблизившись, он неожиданно одарил меня лучезарной улыбкой — раньше за ним такого не замечалось.

— Доброе утро, Алина! — его голос звучал уверенно, что было вполне естественно для преподавателя с внушительным опытом работы со студентами.

— Здравствуйте, Пётр Йосифович. Спасибо, что пришли.

— Не за что, Алиночка. Постараюсь помочь!

— Спасибо. Мне вызвать такси?

— Не люблю я эти такси... Но, видимо, для тебя поездка на автобусе была бы тем ещё испытанием? — он поднял брови, ожидая ответа.

— Ох... эм... — я растерялась и не сразу поняла, что сказать.

— Шучу! — он тепло улыбнулся. — Вызывай такси.

— Кхм... — я достала телефон и начала быстро листать список контактов в поисках нужного номера. В душе чувствовала лёгкую растерянность от такого неформального общения с ним.

До четвёртой городской психиатрической клиники мы добирались довольно долго. Утренние пробки — все спешили по своим делам. Но в конце концов мы доехали до места назначения.

Как только мы вошли в здание, в нос ударил резкий запах медикаментов, хлорки и чего-то ещё, трудноопределимого. Мы направились к регистратуре. Сердце бешено колотилось, во рту пересохло, а ладони предательски вспотели. В голове сразу всплыли воспоминания о последнем визите.

— Здравствуйте, мы к Кате Самойловой. Я звонила вчера, — подавляя тревогу произнесла я.

Женщина оторвалась от каких-то документов, глянула в журнал посещения и сказала, что мы можем пройти в палату номер 16.

Пока мы шли по длинному коридору, я сжимала в руках брелок из твёрдого пластика в виде маленького пингвина — того самого, который мы с ней купили два года назад, в память о дне, проведённом вместе в зоопарке. В надежде, что знакомая вещь сможет вернуть её в реальный мир.

Зайдя в палату, я сразу бросилась к кровати, на которой она лежала, безэмоционально уставившись в потолок. Пётр Йосифович остался стоять в дверном проёме.

— Катюша! Привет, дорогая, — я села на край кровати и крепко взяла её за руки. Они были ледяными, как будто их только что достали из морозилки.

Она не ответила — только медленно моргнула, взгляд её был пустым, отрешённым.

— Катюша, сегодня я не одна. Пётр Йосифович тоже пришёл, — я кивнула в сторону двери.

— Добрый день, Катя, — прозвучал мягкий, чуть хрипловатый голос мужчины.

Катя медленно высвободила руки, не глядя на нас, и отвернулась к стене. Сгорбившись, она подтянула колени к груди, свернувшись в позу эмбриона.Тихие, едва различимые всхлипы вырывались у неё из груди. Я будто окаменела от её реакции. Несколько секунд просто сидела, не в силах пошевелиться, словно во мне кто-то выключил звук и движение.

Я осторожно протянула руку и начала медленно гладить её по плечу, по руке — как ребёнка, как что-то хрупкое, ломающееся.

— Катюш... ты чего?.. — прошептала я, не уверенная, услышит ли она вообще.

Она не ответила. Только плечи её едва заметно вздрогнули под моей ладонью.Пётр Йосифович стоял у двери, не двигаясь с места. Лицо его вытянулось, брови сдвинулись к переносице. Он явно не ожидал увидеть её в таком состоянии.

— Может, позвать медсестру? — негромко спросил он, стараясь не нарушить хрупкое напряжение в воздухе.

Я обернулась к двери и кивнула. Пётр молча вышел, скрывшись в коридоре.

Моё внимание было приковано к Кате. Она медленно качалась вперёд-назад, как будто пыталась убаюкать саму себя. От её дыхания шёл лёгкий свист — в нём было что-то болезненное, надломленное.

— Катюш, пожалуйста, скажи хоть слово… Ты меня слышишь? — я снова коснулась её плеча, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжималось от тревоги.Прошло несколько минут, и в палату вошла знакомая мне женщина — главврач.

— Что случилось? — тихо спросила она, подходя к кровати.

— Она просто отвернулась и начала плакать… — едва слышно ответила я.

Женщина коротко кивнула, опустилась на край кровати и мягко дотронулась до плеча Кати.— Екатерина, вы меня слышите?

Девушка никак не отреагировала. Доктор уверенно заявила, что нужно вколоть успокоительное, и вышла за медсестрой. Я встала над кроватью подруги, растерянная, не зная, что делать дальше.

После того как медсестра выполнила все указания и Катя уснула, главврач пригласила нас в свой кабинет, чтобы обсудить ситуацию. Перед выходом я быстрым движением оставила маленького пингвина на прикроватной тумбе.

Кабинет главврача выглядел строго и почти безлично: высокие серые стены, металлические шкафы под завязку набитые делами пациентов, скромное кресло у стола и настенные часы, тикающие с навязчивой чёткостью. Главврач, спокойно сев за стол, посмотрела на нас с лёгким выражением понимания на лице.

— Такое состояние бывает, — начала она, медленно и чётко. — В какие-то моменты разум, как будто, пытается вернуть себе потерянное, вспоминая прошлое. Это не редкость, когда человек сталкивается с таким объёмом эмоций и впечатлений, что его психика не справляется. Катя сейчас как маленький ребёнок, который капризничает, потому что он перегружен. Ей трудно управлять собой, её разум хрупкий, но это не плохо. Это даже хорошо. Знак того, что она начинает вспоминать, осознавать.

Доктор сделала паузу, давая нам время осмыслить её слова.

— Она постепенно возвращается. Это может быть тяжело и для неё, и для вас, но процесс восстановления идёт. Просто нужно время и терпение.— Такое уже было раньше? —встревоженно спросила я.

— Нет. Сегодня такую реакцию спровоцировал какой-то триггер. Возможно, ваш голос напомнил ей о каком-то ярком воспоминании, и мозг начал его «проигрывать» в её голове. Понимаете?

— Да… — неуверенно произнесла я.

— А может ли мозг менять или придумывать воспоминания? Например, создавать что-то, что никогда не происходило, но воспринимается как реальность? — с открытым любопытством поинтересовался профессор.

— Да, это вполне возможно. Мозг может адаптировать воспоминания, особенно если они были связаны с сильным эмоциональным переживанием. Это защитная реакция, когда человек не готов принять правду или что-то забытое, — слегка приподняв брови, ответила врач.

— Значит, если некоторые детали не совпадают с реальностью, это может быть частью этого механизма?

— Да. Главное — не спешить с выводами и внимательно наблюдать.

Проведя в кабинете ещё около пятнадцати минут, мы обсудили несколько вопросов о лечении, её состоянии и частоте визитов.Поблагодарив женщину за разговор, мы вышли на улицу.

Профессор закурил сигарету, а я просто стояла, некоторое время уставившись в крону дерева, переваривая услышанную информацию.

— Всё будет хорошо. Её разум возвращается к нам, — мягко сказал он, легонько сжимая моё плечо.

— Да, это радует... Но мне так трудно видеть её в таком состоянии.

— Понимаю, Насть, — тихо ответил он.

Я с удивлением посмотрела ему в глаза.

— Ой, прости… Видимо, вспомнились студенты.

— Бывает... — вздохнула я. — У меня внутри какое-то опустошение. Наверное, поеду домой.

— Хорошо. И, Алина, ты всегда можешь поговорить со мной. Не держи всё в себе, договорились?

— Да... Спасибо вам большое.

Профессор тихо вздохнул, затем осторожно поднял руку и лёгким движением коснулся моей щеки, словно вытирая невидимую слезу. Его ладонь задержалась всего на мгновение — в этом касании было больше заботы, чем слов, как у отца, пытающегося утешить повзрослевшую, но всё ещё ранимую дочь.

Немного растерявшись, я нервно улыбнулась и, ещё раз поблагодарив его, поспешила уйти.Я вернулась домой и до самого вечера будто склеивала себя по осколкам — медленно, осторожно, как хрупкую фарфоровую фигурку. Мысли путались, эмоции накатывали волнами, и каждый вздох давался с усилием. Всё внутри было разбито, и даже тишина в квартире казалась оглушающей.