Глава 36

Мозг Саши, как нарочно, в самые неподходящие моменты подбрасывал ему мысли, далёкие от насущных проблем. Вот и сейчас, наблюдая за стремительно приближающейся Мариной, Джокер невольно задумался о том, как было бы даже хорошо — прямо сейчас прилечь на одну из больничных кроваток, но опять в качестве пациента, а не сопровождающего. Мысль мелькнула ироничной искрой: стоит Солнцевой до него добраться — и больничный лист, считай, обеспечен.

Её взгляд — острый, напряжённый, способным прожечь его насквозь без единого слова, без лишних обменов любезностями. В этих глазах читалась вся гамма эмоций: гнев, тревога, недоумение, обида. Саша отчасти понимал её состояние, но прямо здесь и сейчас не был готов вновь погружаться в десятый круг обсуждения того, что произошло после того, как он привёз Марину к Рыжову.

Он никогда не любил долгих разговоров. Его натура требовала действий: быстро выяснить суть проблемы, наметить план, решить — и двигаться дальше. Слова казались ему пустой тратой времени, когда можно было уже что‑то делать. Но с Мариной этот подход ни разу не сработал. Она, напротив, жаждала разговоров — подробных, скрупулёзных, с разбором каждой детали, каждого взгляда, каждого полунамека. Ей нужно было проговорить всё до конца, разложить по полочкам, найти логические связи и обоснования.

В этом они были совершенно разными. Многие, глядя на них, наверняка сказали бы: вот вам ещё одна из сотни причин разойтись в разные стороны, поставить точку и навсегда вычеркнуть эти отношения из жизни. Слишком разные ритмы, слишком несхожие способы справляться со стрессом, слишком непохожие взгляды на то, как нужно решать проблемы. 

Слишком разное всё.

Многие люди сказали бы, что — вот вам ещё одна из сотни причин разойтись в разные стороны и забыть об отношениях раз и навсегда. Конечно, если отношения не касались работы.

И бегал бы зайчик за хитрым лисом по всей Охте.

Но они были вместе. Несмотря на все различия, словно упрямые льдины, плывущие против течения в бурном потоке. Несмотря на все «против», которые словно невидимые вехи расставляла судьба на их пути. Их связь держалась не на безмятежной гармонии, а на чём‑то более сложном — на упрямстве, на взаимном притяжении, на необъяснимой уверенности, что, несмотря ни на что, они нужны друг другу.

— Ты почему мне ничего не сказал?! — воскликнула Марина, и голос её дрогнул от сдерживаемого гнева и волнения.

Джокер едва подавил инстинктивное желание спрятаться за спину Рыжова. В голове вспыхнула сцена из «Даров смерти» — будто он сейчас не в больничном коридоре, а в лесу, пытается отойти подальше от разгневанной подруги. Саша поджал губы, изо всех сил сдерживая неуместный смешок. Ситуация была абсолютно не располагающей к шуткам — в глазах Марины полыхало такое пламя, что любой юмор тут же обратился бы в пепел.

— Чтобы ты не переживала, — ответил он ровным, твёрдым голосом, не отступая ни на шаг, даже когда Солнцева остановилась прямо у него под носом.

Её дыхание участилось, грудь вздымалась в такт неровному ритму сердца. Она словно пыталась прочесть в его глазах то, что он не решился высказать вслух.

— Да неужели? — ехидно процедила Марина, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

В этот момент Саша отчётливо осознал: ещё пара слов — и она вполне может ему врезать. Но отступать он не стал. Не из упрямства, не из бравады — просто потому, что чувствовал: отчасти заслужил этот гнев. Он предполагал, что Марина рано или поздно обо всём узнает, но не думал, что это произойдёт так скоро. В голове застучала навязчивая мысль: кто же проболтался? И как бы он ни старался держать себя в руках, в воображении уже рисовались картины, где он отрывает болтуну руки и язык — хотя бы мысленно, хотя бы на словах.

— Ладно, — вздохнул Дмитрий Иванович, делая осторожный шаг назад. — Я, пожалуй, пойду. Мне ещё на работу надо.

Впервые за долгое время Сашу буквально распирало от потока шуток, которые возникали в голове словно по щелчку пальцев. Хотелось назвать Рыжова предателем, бросающим его наедине со своей разъярённой дочерью в самый критический момент. Хотелось съязвить, разрядить напряжение, но он в очередной раз промолчал. 

Джокер даже кивнуть не успел, как Марина резко развернулась к отцу. Её взгляд, только что прожигавший Сашу, теперь был направлен на Рыжова — пронзительный, не терпящий возражений.

— Ты всё знал!

Не вопрос, а утверждение — твёрдое, безапелляционное, словно приговор, вынесенный без суда и следствия. В её голосе звучала не просто обида — в нём слышалась боль человека, которого лишили права знать, возможности быть в курсе событий, напрямую касающихся жизни важного для неё человека. 

— Не знал, — спокойно, почти мягко ответил Рыжов, и в его взгляде действительно не было ни тени лукавства. — Мне Надя только утром сообщила, что Саша со своими здесь. Я тогда уже на работе был, а тебя будить не хотелось.

Он говорил ровно, подбирая слова с особой осторожностью, которой всегда отличался в разговорах с дочерью. Его глаза смотрели прямо, без малейшего намёка на уклонение. В других обстоятельствах Марина, возможно, и поверила бы. В обычной ситуации она бы прислушалась к его тону, к едва уловимым интонациям. Но сейчас эмоции в ней буквально бурлили, выплёскиваясь наружу неконтролируемым потоком. Застилали разум, затмевали способность рассуждать взвешенно. Здраво мыслить Солнцева могла только на холодную голову, сейчас же пылала, как раскалённая печь, в которой сгорали все доводы рассудка.

Марина тяжело дышала, глядя на отца. Её грудь вздымалась в неровном ритме, а пальцы то сжимались, то разжимались, будто искали, за что ухватиться, чтобы хоть как‑то выпустить напряжение. В глазах читалась смесь недоверия, обиды и едва сдерживаемой ярости — словно она стояла на краю пропасти и балансировала между желанием поверить и потребностью обвинить.

Саша тем временем пытался понять, что ему делать в следующую секунду: уворачиваться от неё или ловить, если она вдруг бросится на отца или на него самого? И в следующий же момент он понял — второе. 

— Мог бы и разбудить! — повысила голос Марина, и её слова прозвучали как удар хлыста. Она сделала шаг в сторону отца, и в этом движении читалась вся накопившаяся за последние часы боль, невысказанное недовольство, горечь от ощущения, что её снова оставили в стороне и решили, что она не должна знать, снова поступили так, как считали нужным, не спросив её мнения.

Ещё один стремительный, почти неуловимый шаг в сторону Рыжова — и Джокер молниеносно схватил Марину поперёк талии, плотно прижимая её руки к телу. Его движение было чётким, выверенным, словно отработанным на тренировках: ни лишней силы, ни суеты — только необходимая твёрдость, чтобы удержать, не причинив боли.

— Мариш, успокойся, — произнёс Саша ровным, спокойным тоном, в котором, однако, угадывалась напряжённая сосредоточенность. Он чувствовал, как бьётся её пульс — частый, сбивчивый, словно птичье сердце в клетке.

В этот момент ему особенно остро захотелось, чтобы вокруг не было никого — ни Рыжова, ни больничных коридоров, ни белых дверей палат, за которыми лежали люди, чудом уцелевшие в той передряге. Разборок тут точно не хватало. Особенно когда каждый крик, каждый резкий жест могли привлечь внимание медперсонала или встревожить пациентов.

Мысль о пострадавших мгновенно вернула его к реальности. Он вспомнил Шрама — тот всего несколько минут назад осторожно выглядывал из палаты, словно проверяя обстановку. Саша невольно бросил быстрый взгляд на дверь: та оставалась плотно закрытой, а самого Витали нигде не было видно.

«Спрятался, значит», — пронеслось в голове с мысленной усмешкой. В другой ситуации он бы даже оценил эту тактику — уйти в тень, когда вокруг накаляется обстановка. Но сейчас было не до иронии.

Джокер вновь сосредоточился на Марине. И тут его удивило то, как она отреагировала: не рванулась изо всех сил, не попыталась вывернуться, как это бывало в моменты ярости. Вместо этого она замерла в его объятиях, но её напряжение никуда не исчезло — оно просто сменило форму. Теперь это было не буйное сопротивление, а скованная, кипящая внутри злость, которая искала выход в словах.

— Ты даже не даёшь мне сказать! — её голос дрогнул. — Ты думаешь, я просто возьму и поверю? Что он «не знал»? 

Саша чувствовал, как её тело остаётся напряжённым, но теперь это напряжение было иным — не попыткой вырваться, а скорее попыткой удержать себя в рамках, не дать эмоциям окончательно взять верх. Он понимал: сейчас важно не просто удерживать её физически, но и дать ей возможность выговориться, сбросить этот груз, не позволяя ему перерасти в нечто неуправляемое.

— Марин, — повторил он тише, чуть ослабив хватку, но не отпуская полностью. — Он и правда не знал. Я ему ничего не говорил. Я вообще хотел тебе попозже всё рассказать, когда... — Саша глубоко вздохнул, и этот вздох вышел тяжёлым, будто он поднимал невидимую ношу. — Когда поспокойнее будет. 

Его голос звучал непривычно мягко — не привычный саркастичный тон Джокера, а что‑то искреннее. Он не оправдывался, а объяснял. И сам чувствовал, как важно сейчас не сорваться на привычную браваду, не спрятать за ней то, что действительно имел в виду.

Дмитрий Иванович молчал. Стоял чуть в стороне, сложив руки на груди, и не вмешивался. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалась напряжённая внимательность — он давал Саше возможность самому разобраться.

Марина ничего не сказала в ответ. Только опустила голову, и её волосы, выбившиеся из оставшейся после вчерашнего вечера причёски, упали на лицо, скрывая выражение. Но даже так было видно — она не расслабилась ни на каплю. Её тело оставалось напряжённым, словно сжатая пружина, готовая в любой момент распрямиться.

И только спустя несколько секунд, когда Рыжов нахмурился и медленно, осторожно приблизился, Саша почувствовал, как Марина дрожит. Но уже не от ярости. Это была другая дрожь — тихая, внутренняя, пробивающаяся сквозь броню гнева. Дрожь человека, который слишком долго держал всё в себе и ждал, когда ему наконец скажут правду.

— Доченька, — негромко проговорил Дмитрий Иванович, и в его голосе проскользнула привычная по отношению к ней мягкость.

Марина всхлипнула. Один короткий, сдавленный звук — и вот уже плечи её задрожали сильнее, а пальцы, до этого сжатые в кулаки, беспомощно разжались.

— Ну почему вы мне ничего не говорите... — её голос звучал глухо, будто доносился из‑под толщи воды. — Вы хоть понимаете, каково мне... когда я узнаю всё последней? Когда мне приходится самой додумывать, искать ответы... — она запнулась, сглотнула, пытаясь удержать рвущиеся наружу слёзы, — бояться, а вы даже не считаете нужным просто сказать: «Всё в порядке, все живы»?

Её слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые капли перед грозой. В них не было злости — только боль и усталость от постоянного ожидания худшего, отчаяние человека, которому снова и снова приходится доказывать, что он достоин знать правду.

Саша замер, чувствуя, как внутри что‑то сжимается. Он никогда не умел утешать — его стихия была в действиях, в решении проблем, в том, чтобы брать на себя удар. Но сейчас требовалось другое. Не защита, не план, не тактика. А просто быть рядом. 

Медленно, словно боясь спугнуть, он развернул её к себе лицом. Движения были осторожными — не теми резкими и уверенными, к которым он привык. В глазах Марины ещё плескалась боль, но ярость уже угасла, оставив после себя лишь хрупкую уязвимость.

Он обнял её, не произнося ни слова. Только молчание и больничный шум на фоне, а перед ней — человек, способный решить практически любую проблему и одним лишь взглядом сказать:

«Всё нормально, я никуда не денусь».