Глава 35

Всю свою сознательную жизнь Марина отличалась упрямым, несгибаемым характером — чертой, которую она неизменно связывала с матерью. Долгое время она была убеждена: именно от неё унаследовала эту внутреннюю твёрдость, способность стоять на своём и добиваться желаемого, невзирая на препятствия. Однако лишь после наступления совершеннолетия Марина обнаружила, что тот же самый упорный нрав в ещё более концентрированном, практически непробиваемом виде присутствовал и у её отца. Когда эти две мощные линии сошлись в её характере, упрямство словно удвоилось, превратившись в ту самую непреклонную силу, которая нередко становилась и её главным оружием, и источником сложностей.

Когда попытки добиться хоть каких‑то объяснений от Серёжи окончательно зашли в тупик, она решила сменить тактику. Её внимание переключилось на человека, который, как ей казалось, ещё не успел выработать столь же высокий уровень стойкости, выдержки и умения хранить молчание в щекотливых ситуациях.

Ваня, разумеется, располагал тем же объёмом информации, что и его более опытный коллега. Разница заключалась лишь в одном: он никому не давал обещаний о неразглашении применительно к Марине. В её сознании постепенно оформилась чёткая уверенность: если Скворцов и владел какими‑то сведениями о Саше, то молчал исключительно по просьбе последнего. Вьюгин же в таких «около‑приятельских» отношениях с Джокером не состоял и вряд ли стал бы давать ему какие‑либо обещания.

— Ваня, мне нужна информация по Комолову, — без предисловий и приветствий начала Марина, едва услышав его голос в трубке.

— И тебе доброе утро, — протянул Вьюгин, и в его тоне явственно проступило невысказанное: «Опять тебе что‑то надо». Лёгкая пауза, едва уловимый вздох — всё это Марина мгновенно расшифровала, но предпочла не обращать внимания. Ей было не до тонкостей этикета.

— Вань! — её голос прозвучал резче.

— Марин, ты сама в полиции работаешь, — спокойно, даже с оттенком лёгкой иронии ответил он. — Приди, сделай запрос и найди, что тебе нужно.

Его слова звучали вполне логично. В иных обстоятельствах Марина, возможно, так и поступила бы: оформила официальный запрос, дождалась ответа, прошла все необходимые этапы. Но сейчас настроение, накалившееся до предела, и утекающее сквозь пальцы время ясно давали понять: этот путь для неё закрыт. Каждая минута казалась драгоценной, а формальности лишь отнимали силы и отсрочивали момент истины. Она до последнего надеялась, что с Сашей всё нормально, что она себе надумала и накрутила. Но то, что все вокруг предпочитали убеждать её, что с Джокером всё нормально, работало в обратном направлении.

— Вань, пожалуйста, — её голос смягчился, в нём проступила искренняя просьба. — Я сейчас не могу приехать, а мне срочно нужно узнать, проходил он по сводкам или нет. Это действительно важно.

Вьюгин издал тяжёлый, протяжный вздох — тот самый, которым обычно выражают смесь раздражения, усталости и невольного сочувствия. Почти сразу за этим раздалось щёлканье клавиатуры: он уже приступил к поиску, хотя явно не испытывал от этого ни малейшего удовольствия.

— Угораздило же тебя с ним связаться, Солнцева... — пробормотал он себе под нос, не отрываясь от экрана. — Нормальных парней мало, что ли?

Его слова прозвучали не как упрёк, а скорее как усталое недоумение человека, который давно наблюдает за чужой жизненной драмой со стороны и не понимает, почему всё складывается именно так.

Марина промолчала. Она знала: искать в его словах понимание — напрасная трата сил. В глазах окружающих их отношения с Сашей по‑прежнему выглядели как странный альянс, вынужденный союз двух людей, скованных приказами и необходимостью. Официальная версия устраивала всех: начальство не задавало лишних вопросов, коллеги перешёптывались без особого рвения, а сама Марина получала хоть какую‑то иллюзию контроля над ситуацией. Но иногда, в мимолетных взглядах, в недосказанных фразах, в этих вот ворчливых замечаниях Вьюгина ей чудилось едва уловимое подозрение, что он знает. Он и кто‑то, возможно, уже догадывался, что их связь давно вышла за рамки приказов, что за холодной игрой противоположностей притаились чувства.

Она не стала оправдываться, не стала объяснять. Просто ждала, вслушиваясь в монотонный стук клавиш под пальцами Вани, в приглушённый гул системного блока, в мерное тиканье настенных часов где‑то на заднем плане. Каждый звук словно вытягивал из неё по капле терпение, отсчитывая секунды мучительного ожидания, будто время само решало, насколько она готова к тому, что услышит.

— Насколько я понимаю, с ним ничего не случилось, — наконец заговорил Ваня, и Марина мгновенно насторожилась, вся обратившись в слух.

Её сердце на миг замерло, а потом застучало чаще, словно пытаясь догнать надежду.

— В доме Воронова случилась утечка газа — не случайная, естественно. Есть трое пострадавших. Не волнуйся, твоего Комолова среди них нет.

По логике вещей, ей следовало бы выдохнуть с облегчением. Закрыть глаза, почувствовать, как напряжение отпускает, как внутри разливается волна успокоения: он жив, не пострадал. Но вместо этого в голове словно щёлкнул невидимый переключатель — картина мгновенно сложилась, и всё стало ясно. Почему Саша так внезапно сорвался с места, почему может сейчас быть недоступен. И от этой ясности вместо облегчения пришла новая волна тревоги — ещё более тяжёлая и гнетущая. Получалось, что и отец, и Скворцов знали, но не рассказали ей о случившемся. И похоже, что именно по просьбе самого Джокера.

«Сговорились...»

— Погоди‑ка, — вдруг продолжил Ваня, но тут же замолчал.

Марина почувствовала, как внутри всё сжалось. Эта пауза была хуже любого известия — она говорила о том, что за ней скрывается нечто, способное перевернуть всё с ног на голову. Она ждала, почти не дыша и чувствуя, как кровь стучит в висках.

— Что там? — её голос прозвучал тише, чем Марина хотела, и в нём сквозила тревога, которую невозможно было скрыть.

Ваня снова помолчал: то ли взвешивая, стоит ли говорить, то ли пытаясь сам осознать всё, что узнал.

— Рядом с домом была обнаружена сгоревшая машина с тремя трупами. Она принадлежит... Джокеру.

Слова упали, как камни в бездонный колодец, и в наступившей тишине Марина почувствовала, как мир вокруг на мгновение замер. Воздух словно сгустился, превратившись в субстанцию, сквозь которую стало трудно дышать. В ушах зазвенело, а перед глазами на долю секунды всё поплыло, будто реальность дала сбой.

Она даже не заметила, что голос Вьюгина был скорее удивлённым, чем взволнованным. И тому можно было найти объяснение: с чего бы Ване переживать за кучку бандитов, которых, по его твёрдому убеждению, следовало отправить за решётку на пару десятилетий? Для него они оставались лишь фигурами на оперативной рабочей доске. Смерть или тюрьма — разница, безусловно, весомая, но для каждого из них лучший исход был индивидуален. Для одних — клетка, для других — могила.

От услышанного у Марины закружилась голова. Она инстинктивно вцепилась пальцами в край стола, пытаясь удержать равновесие — не столько физическое, сколько душевное. В висках стучало, мысли путались, а в груди разрасталась ледяная пустота, готовая поглотить всё остальное. И всё же сквозь этот хаос она чудом смогла расслышать следующие слова коллеги — слова, которые должны были нести успокоение и надежду:

— Марин, всё нормально, его там тоже не было. Это он скорую вызвал, так что сейчас, скорее всего, в больнице — у Ворона и Шрама.

Эти фразы пробились через пелену паники, как лучи солнца сквозь густые тучи. Сначала они не до конца осознавались, словно доносились издалека, но постепенно смысл начал проступать, обретая чёткие очертания. Саша жив.

Марина глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Где‑то на периферии сознания зародилась робкая мысль:

«Он жив».

Но следом тут же пришла другая, ещё более тревожная:

«Что же тогда произошло на самом деле?»

Всё, чего ей сейчас хотелось, — увидеть его своими глазами, убедиться, что Саша действительно жив, что это не обман, не ошибка в сводках, не чья‑то злая шутка. И, конечно, выяснить правду — всю, до последнего слова, до мельчайшей детали. Даже если Саша, как обычно, будет упираться, отшучиваться, разводить руками и твердить, что «всё под контролем», что «не стоит так переживать». Она знала этот его тон — нарочито спокойный, чуть насмешливый, за которым он прятал усталость, боль или что‑то ещё, куда более серьёзное. Но на этот раз она не отступит. На этот раз ей нужны были не успокаивающие фразы, а правда.

— Спасибо тебе огромное, — искренне, с неподдельной теплотой произнесла Марина. В её голосе прозвучала не просто благодарность за информацию — это было признание того, что в этот момент Ваня оказался тем единственным звеном, которое связало её с реальностью.

Не дожидаясь ответных слов, она нажала «отбой».

Несколько глубоких вдохов — и она заставила себя сосредоточиться. Пальцы дрожали, но движения были чёткими. Марина быстро натянула сапоги и дублёнку поверх платья — то, в чём она была прошлым вечером. Взгляд скользнул по зеркалу: тёмные круги под глазами, напряжённая линия губ, но в глазах — упрямая решимость. Сейчас это было важнее, чем безупречный внешний вид.

На ходу схватив телефон и ключи, она вызвала такси. Экран смартфона светился, показывая время и статус заказа — «машина найдена, приедет через 3 минуты». Эти минуты тянулись невыносимо долго, но Марина не могла просто стоять. Она металась по комнате, то проверяя телефон, то снова бросая его на стол, то подходя к окну, будто надеясь увидеть там ответ на все свои вопросы.

Наконец раздался сигнал — такси подъехало. Она выбежала на улицу, едва не забыв закрыть дверь отцовской квартиры, и, едва сев в машину, торопливо назвала адрес: единственная больница Охты, где мог быть Саша и все пострадавшие. Водитель кивнул, включил навигатор, и машина тронулась.

Всю дорогу до точки назначения Марина не могла найти себе места. Она напряжённо постукивала пальцами по колену, а взгляд её безотрывно следил за мелькающими в окне картинами заснеженного города. Улицы, укрытые пушистым белым покрывалом, жили своей обычной дневной жизнью: торопливые пешеходы скользили по обледенелым тротуарам, автобусы с трудом преодолевали снежные заносы, а автомобили осторожно прокладывали путь среди сугробов. Но для Марины весь этот привычный городской ритм словно растворился в ворохе тревожных мыслей.

Время тянулось невыносимо медленно, словно густая карамель, прилипающая к пальцам. Она то и дело поглядывала на часы, но стрелки будто застыли на месте.

Наконец, машина остановилась у больничного крыльца. Марина едва дождалась полной остановки — рывком распахнула дверь и выскочила наружу, едва не поскользнувшись на участке льда, выглянувшего из‑под снежного покрова. Не обращая внимания на порыв ветра, она бросилась к входу, чувствуя, как волнение сжимает грудь всё сильнее.

Внутри больницы царила особая атмосфера — приглушённые голоса, запах антисептиков, мерный гул коридоров. Марине не пришлось долго искать: едва она ступила на первый этаж и прошла несколько метров по длинному коридору, как вдалеке заметила Сашу в компании своего отца.

Волна моментального облегчения накрыла её с головой, но почти сразу к этому чувству примешалось острое недовольство. В глубине души Марина уже предполагала, что отец в курсе всего, но увидеть это собственными глазами оказалось куда болезненнее. Картина была красноречивее любых слов: Саша и папа стояли рядом, их позы и жесты говорили о трудном разговоре, а в глазах читалась та самая осведомлённость, от которой у Марины сжались кулаки.

Хмуря брови и сжимая губы в тонкую линию, Марина быстрым, решительным шагом направилась в их сторону. С каждым шагом она всё отчётливее различала их лица, жесты, мимику. Приближаясь, она успела прочитать по губам Саши короткую, но ёмкую фразу, приправленную крупицей нецензурщины.