Глава 34

Марина проспала почти до полудня — снотворное, которое дал отец, погрузило её в глубокий, беспробудный сон без сновидений. Пробуждение вышло тягучим, размытым: сначала она ощутила лишь тепло одеяла и мягкость подушки, потом до сознания донёсся отдалённый звук — визг сирены проехавшей мимо кареты скорой помощи. Только тогда она с глубоким, чуть судорожным вдохом распахнула глаза. Несколько секунд ушло на то, чтобы сориентироваться в пространстве. Взгляд скользнул по очертаниям мебели, по шторам непривычного оттенка, по полке с книгами, которых точно не было в её квартире. Мозг лениво, будто сквозь вату, восстанавливал цепочку событий: вчерашний вечер, тревожный разговор с отцом после отъезда Саши, его настойчивые уговоры принять таблетку.

«Для успокоения», — сказал он тогда, но теперь Марина понимала: это был не просто мягкий седатив, а что‑то посерьёзнее.

— Пап? Надя? — позвала она, думая, что хоть кто-то дома всё же должен быть, и приподнялась на локтях. Ответом стала лишь тишина пустой квартиры.

Марина потянулась к смартфону на тумбочке — экран засветился, показывая 11:47. Понедельник. Ей показалось странным, что даже руководство не пыталось до неё дозвониться с напоминанием, что сегодня вообще-то рабочий день и ей стоит явиться в РОВД как можно скорее, дабы не получить выговор от подполковника. Коробицын и сам бы прекрасно с этим справился, но его Марина боялась не так сильно, как Завьялова. Впрочем, как и все остальные.

Тем не менее ни звонков, ни сообщений не было. Ни от коллег, ни даже от друзей. Тишина казалась почти подозрительной.

Марина медленно поднялась и решила всё же проверить квартиру — убедиться, что действительно осталась одна. В комнатах было тепло, уютно, но безжизненно. Не было нигде даже Влада, у которого уже начались зимние каникулы. Где‑то парой этажей выше монотонно гудела дрель, нарушая покой — заметно, но не настолько громко, чтобы разбудить. В воздухе плавал аромат свежеприготовленной еды. На кухне её ждал сюрприз: на барной стойке лежала сложенная вдвое записка, написанная знакомым размашистым почерком отца.

«Доченька, я уехал на работу. Еда в микроволновке — разогрей, как проснёшься. Ночью звонил Джокер, у него всё нормально. Сегодня отдыхай, на работу тебя не вызовут.

Целую, папа».

Марина замерла, перечитывая последние строки. Всё остальное — про еду, про внезапный выходной — прошло мимо сознания. Её взгляд намертво зацепился за слова о Джокере.

«У него всё нормально».

Несмотря на то, что в первую очередь стоило бы подумать о том, по какой причине начальство не будет напоминать об исполнении обязанностей, прописанных в контракте, Солнцева зацепилась за слова про Джокера. Привыкшая многое подвергать сомнению, особенно Сашино «всё нормально», которое как минимум один раз чуть ни стоило ему жизни, Марина сразу схватилась за телефон, проигнорировав поздний завтрак.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Тишина квартиры, до этого почти уютная, вдруг стала давящей. Она будто сгустилась вокруг, усиливая ощущение надвигающейся беды. Марина перечитала записку отца ещё раз, словно могла найти в этих строчках скрытый смысл, подсказку, объяснение. Но текст оставался прежним: лаконичным, будничным, обманчиво спокойным. Тревога, едва отступившая после пробуждения, вернулась с новой силой. Она проникала под кожу, заставляла сердце биться чаще. Мысль о том, что у Саши просто разрядился телефон, казалась разумной, но не успокаивала.

А фраза «на работу тебя не вызовут», прежде воспринимавшаяся как забота, теперь окрашивалась в совсем иные тона: тёмные, холодные, с кроваво-красным отливом.

— Не надо думать о плохом, не надо, — прошептала Марина, проводя ладонью по лицу, будто пытаясь стереть наваждение. Она говорила это себе, как мантру, как заклинание против надвигающейся паники. — Это просто стресс. Просто усталость. Просто...

Но самовнушение не работало. Опыт работы в правоохранительных органах не позволял расслабиться. Он кричал:

«Что‑то не так!» — и этот крик заглушал все попытки рационализировать происходящее.

Она могла бы, конечно, сделать по‑другому. Могла бы отбросить тревоги, разогреть яичницу, заварить кофе, включить концерт «Doo‑Dee» и на пару часов притвориться, что мир по‑прежнему предсказуем и безопасен. Но это было не про Марину Солнцеву. На этот раз она набрала другой номер. Голос в трубке прозвучал через два гудка:

— Слушаю, — произнёс Скворцов без тени приветствия. В его тоне сквозила такая откровенная усталость, что можно было почти физически ощутить, как ему всё осточертело. Но при этом — ни раздражения, ни попытки отмахнуться. Просто сухая констатация факта: он слушает, делайте что хотите.

Марина сглотнула, подбирая слова. Она знала: Скворцов не любит расплывчатых вопросов, не терпит недомолвок. Но и сказать прямо «найди мне Джокера, он пропал» не могла.

— Серёжа, скажи, пожалуйста... Там про Комолова в сводках ничего нет? — выпалила она, и в голосе невольно прорвалась неприкрытая надежда.

Скворцов не спешил отвечать. Не шуршал бумагами, не стучал по клавиатуре — никаких звуков, которые бы говорили о том, что он проверяет информацию. Не вздыхал с нарастающим раздражением, не цедил сквозь зубы что‑то про «опять эти срочные запросы». Просто молчал. И от этого молчания становилось ещё страшнее.

Наконец, спустя несколько бесконечно долгих секунд, он произнёс:

— Нет. Нормально всё с твоим Комоловым.

— Все вы говорите, что с ним всё нормально. Не верю! — Марина внезапно повысила голос, и в нём прорвалась та самая внутренняя истерика, которая подкатывала постепенно, но уверенно и целенаправленно, как волна, готовая накрыть с головой. Она зажмурилась, пытаясь взять себя в руки, и выдохнула, заговорив тише, почти шёпотом: — У него телефон не отвечает. А вчера... вчера у него какие‑то проблемы появились. Я волнуюсь...

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие. Она не просила помощи — она признавалась в слабости, в том, что обычно пыталась скрыть. Внутренний голос настойчиво подсказывал: Скворцов что‑то знает. Что‑то важное. Может, не всю правду, но хотя бы часть. Просто не хочет рассказывать. Или не может. Но от этого осознания становилось не легче, а только хуже. Казалось, только она бродит в этой неизвестности, словно слепой котёнок, натыкаясь на невидимые стены, пока все остальные — отец, Скворцов, коллеги — молчат как партизаны. Знают что‑то, видят картину целиком, а ей оставляют лишь обрывки, намёки, дежурные фразы про «всё нормально».

— Серёжа... — начала она снова, но осеклась.

Скворцов, словно почувствовав её смятение, заговорил первым — уже мягче, без прежней отстранённости:

— Слушай меня внимательно: с ним всё нормально. Не переживай. Джокер сам всё расскажет, если посчитает нужным. Просто доверься.

Гудки в трубке прозвучали резко, неожиданно. Марина медленно опустила телефон, глядя на погасший экран. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Где‑то за окном шумел город, но для неё весь мир сузился до этой кухни, до холодного завтрака, до короткой фразы, которая не успокаивала, а лишь множила вопросы.

***

— Беда, — тихо пробормотал Джокер, уставившись на чёрный экран мёртвого телефона.

Последние двенадцать процентов заряда, которые он так бережно экономил, плавно испарились, превратившись в безжалостный ноль. Аппарат потемнел, лишив хозяина единственного канала связи с внешним миром. Саша до последнего старался растянуть батарею: выключал фоновые приложения, снижал яркость, игнорировал уведомления. Но за последние часы на него обрушился настоящий шквал звонков.

Сначала позвонила Гордеева с десятком стандартных вопросов. Он отвечал без запинки, заранее просчитав её ход мыслей.

«Где находился в момент происшествия? Кто мог иметь мотив? Были ли угрозы ранее?» — всё это он прокручивал в голове ещё по дороге в больницу. Ответы были готовы и отточены. Но даже во время разговора мысли его то и дело возвращались к Ворону.

Звонили и Питон с Гансом, которых он отправил обратно в посёлок — хоть кому-то нужно было разобраться с ночными последствиями, и Саша предпочёл доверить это именно им. Поинтересовавшись здоровьем Ворона и Шрама, они сообщили, что останки автомобиля и тела оперативно забрала полиция и транспортировала в город.

Качая головой, Джокер с грустью подумал, что придётся тратиться на новую машину, а пока разъезжать на отцовской, заодно присматривая за ним.

Затем раздался звонок от Сквирского. Следом объявился Стас — тот давно укатил с семьёй в тёплые края, но каким‑то непостижимым образом узнал о случившемся. Но самой неожиданной стала беседа с отцом Василисы. Тот, не сумев дозвониться до дочери, где‑то раздобыл номер Джокера. Разговор длился от силы три минуты. Саша кратко объяснил, что произошло и где сейчас Василиса. И для телефона это стало последней каплей — прожив ещё полчаса, он пискнул и отключился. Сразу Саша даже внимания на это не обратил, но когда понадобилось уточнить время, столкнулся с проблемой.

Он потёр глаза, чувствуя усталость после бессонной ночи, и вернулся в палату к отцу. Внутри было тихо, только мерно тикали настенные часы, отсчитывая секунды. В кресле дремала Василиса, напрочь отказавшаяся покидать Ворона. Где‑то за дверью шуршали шаги медсестёр, приглушённо переговаривались посетители.

«Надо найти зарядку и зайти к Шраму», — подумал Саша. Но прежде чем вернуться обратно в коридор, он бросил ещё один взгляд на безжизненный экран. Тот отразил его усталое лицо — и на мгновение Джокеру показалось, что в этом отражении он видит лишь собственную тень.

Попытка найти зарядное устройство провалилась, едва успев найти шанс на реализацию. Саша сделал всего несколько шагов в сторону поста медсестры, когда в дальнем конце коридора возникла знакомая фигура Дмитрия Ивановича Рыжова. Тот двигался стремительно — не шёл, а буквально летел, рассекая пространство больничного коридора с такой решимостью, что у Саши мгновенно вспыхнула мысль: «Что‑то случилось с Мариной». Других объяснений для столь явного беспокойства Рыжова он найти не мог — не было у них иных точек соприкосновения, кроме дочери Дмитрия Ивановича. Но тут же, почти одновременно, пришла другая мысль — более трезвая, по которой Рыжов примчался сюда, как на пожар.

— Я твою Смыслову не трогал, — на всякий случай бросил Джокер, когда Дима оказался на расстоянии пары метров.

— Я в курсе, — отрезал Рыжов, не сбавляя шага, и приблизился настолько, что Саша невольно отступил назад. — Надя мне позвонила и сказала, что твоих сюда привезли. Ты же говорил, что всё нормально.

— А ты мне не поверил, — напомнил Джокер, хмыкнув, и посмотрел на медсестру с вымученной улыбкой. — У вас случайно зарядки не найдётся? — спросил он, помахав мёртвым телефоном.

— Да, минуту. — Она кивнула и принялась рыться в ящиках стола.

Саша наблюдал за её движениями, чувствуя, как внутри медленно отпускает тугой узел напряжения.

«Хоть что‑то за сегодня сложилось удачно», — подумал он с горьковатой усмешкой. Но тут же одёрнул себя: удача — понятие относительное. Телефон зарядится, но это не решит ни одной из реальных проблем.

Рыжов тем временем не сводил с него взгляда. Он молчал, но молчание это было тяжёлым, наполненным невысказанными вопросами.

Наконец медсестра вытащила из ящика относительно новое зарядное устройство и протянула его Саше с коротким:

— Вот, попробуйте. Розетка там, за шкафом.

— Спасибо, — кивнул Джокер, сжав спасительный пластик.

Он уже собирался отойти, чтобы подключить телефон, но Рыжов шагнул вперёд, перекрывая путь.

— Ты мне объяснишь, что происходит, Саша? — голос Дмитрия Ивановича прозвучал тише.

Он всегда был тем человеком, что способен докопаться до правды при любых условиях и обстоятельствах. Упрямый, цепкий, с чутьём опытного оперативника — даже вне службы Рыжов не умел отступать, когда чувствовал, что за фасадом скрывается нечто большее. И, возможно, стоило бы оставить его без ответов. Позволить самому всё узнать и разобраться: сходить в полицию к Гордеевой или обратиться к своей обожаемой Надежде — та в два счёта выяснила бы, что ночью из посёлка доставили троих с отравлением и телесными повреждениями.

Просто промолчать. Отмахнуться. Сослаться на усталость, на то, что «сейчас не время». Потому что сил на очередное повторение истории просто не осталось. Как и желания в принципе разговаривать.

Но...

— Двое выманили наших людей из дома. Потом вырубили Ворона со Шрамом и включили газ. Если бы Шрам мне не позвонил... Может, и не выжили бы.

Саша замолчал, чувствуя, как слова, только что сорвавшиеся с языка, начинают обрастать деталями — теми самыми, которые он так старательно прятал внутри. Перед глазами снова встала картина: тёмный дом, свет в окне гостиной, музыка, которая казалась тогда такой неуместной. Потом — фигуры, скользящие по двору, голоса, обронённые фразы: «Ворон скоро умрёт». Выстрелы, взрыв...

Рыжов молчал. Не перебивал. Не сыпал вопросами. Просто стоял, переваривая каждое слово. В его глазах мелькнуло что‑то ещё — не только тревога, но и понимание. Он знал, что Саша недоговаривает. Знал, что за этими скупыми фразами скрывается куда больше крови, боли и хаоса. Но, видимо, решил не давить. Пока.

— А Василиса? — наконец спросил он. — Почему она здесь?

— Она была в доме. Надышалась. Не сильно, но врачи решили оставить под наблюдением, — Саша говорил ровно, будто пересказывал чужой сценарий. — Сейчас спит у Ворона в палате, уходить не хочет.

Он хотел добавить что‑то ещё, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто кивнул в сторону розетки:

— Надо телефон включить. Может, ещё что‑то важное...

Рыжов не стал его останавливать. Только посмотрел вслед — долго, пристально — и тихо произнёс:

— Держись, Саша.

— Я держусь, — ответил он, подключая гаджет. — Ворон очнулся, Шрам тут тоже особо не задержится. — Глубоко вздохнув, обернулся. — Только Марине не говори ничего. Я потом сам как-ниб...

Договорить не вышло. Скрипнула дверь Виталиной палаты и выглянула его зевающая физиономия. И в этот же момент Джокер словил чувство лёгкого дежавю: в том же конце коридора, откуда совсем недавно появился Дмитрий Иванович, стояла ещё одна знакомая фигурка, облачённая в чёрное платье и светло-коричневую дублёнку.