Глава 33

Ночь Саша провёл как в одном из самых своих худших кошмаров — в стерильности больничных коридоров, вязком тумане тревоги и бесконечного ожидания. Время тянулось неестественно медленно, каждая минута растягивалась, а тишина, изредка нарушаемая шагами медперсонала, лишь усиливала ощущение нереальности происходящего. Пару раз Питон пытался подсунуть ему успокаивающий чай, но после случая в Тихвине, когда по сути из-за чая они с Мариной остались без защиты и поддержки, Джокер на напитки с подобным эффектом даже смотреть не хотел. Нет, больше никакой «успокоительной» химии. Он ограничился стаканчиком кофе из автомата — горького, горячего, но хотя бы дающего иллюзию бодрости.

Мысли крутились по замкнутому кругу: состояние отца, Василисы и Шрама, неясная судьба тех троих в машине — всё же погибли или каким-то образом успели выбраться, — вопросы, которые задаст полиция. Он полагал, что ещё одного разговора с ментами не миновать, и втайне радовался, что они не нагрянули прямо в больницу. Хотя бы здесь можно было сосредоточиться на главном, не отвлекаясь на формальности и подозрительные взгляды.

Вытащив наполовину разряженный телефон, Саша без колебаний набрал номер Рыжова. Мысль о том, что его могут послать за столь поздний звонок, мелькнула на периферии сознания и тут же была отброшена. Сейчас его волновало не недовольство Дмитрия Ивановича — куда важнее было узнать, в безопасности ли Марина.

— С Мариной всё хорошо? — выпалил он, не дожидаясь, когда Рыжов произнесёт хоть слово.

Несколько секунд тишины, затем — усталый, но не сонный голос:

— Да, она спит. — Пауза. — Всё нормально?

Саша сглотнул. 

— Да, — ответил он слишком быстро, почти машинально. Вдаваться в подробности не хотелось.

Он надеялся, что ни Рыжов, ни Марина ещё ничего не знают о произошедшем в посёлке. Собственно, он и позвонил только ради этого — убедиться, что с Солнцевой не связывались коллеги, способные вывалить всю правду в неподходящий момент. Пожалуй, об эмоциональном состоянии своей девушки он сейчас не должен был волноваться сильнее, чем обо всём остальном. Но... Узнай она — прилетела бы в больницу, проскочив мимо отца или уговорив привезти её сюда. А успокаивать её, убеждать, что с ним самим всё относительно в порядке — по крайней мере физически, — у Саши совсем не было сил. Он и так держался на честном слове, остатках воли, кофеине и упрямой решимости не развалиться прямо в коридоре.

— Опять врёшь, — уверенно сказал Рыжов и тихо хмыкнул. — В противном случае не звонил бы.

Саша закрыл глаза.

— Может, и так, — пробормотал после небольшого глотка кофе и добавил, сам не понимая зачем: — Всё равно скоро всё узнаешь.

Не дожидаясь ответа, он нажал «отбой» и уставился в тускло светящийся экран. Батарея — 12 %. Время — 03:17. Где‑то за стеной монотонно пищал аппарат, следящий за чьим‑то сердцебиением.

Саша провёл ладонью по лицу, чувствуя, как натягивается кожа на скулах. Горько усмехнулся, думая о том, что не планировал меняться с Вороном местами: сидеть в коридоре, пока тот борется за жизнь, и надеяться на лучшее.

Постукивая пальцем по стенке стаканчика, Джокер уставился в одну точку — взгляд рассеянный, мысли где‑то далеко. Он и не заметил, как рядом на лавке появилась Василиса. Она сидела, кутаясь в плед, который кто‑то из медсестёр накинул на её вязаное платье. Тапочки оказались ей явно не по размеру и болтались, а глаза — красные, воспалённые от слёз — смотрели куда‑то сквозь него. В очередной раз он настолько погрузился в мрачные раздумья, что вынырнул лишь тогда, когда справа раздалось шёпотом:

— Саша...

Он вздрогнул, повернулся и нахмурился, окинув её оценивающим взглядом — бледная, дрожащая, но упорно сидящая здесь, в больничном коридоре.

— Ты почему не в палате? — спросил он твёрдо, но без резкости. Поставил почти пустой стаканчик на край лавки. — Иди отдыхать. Я сообщу, когда Ворон придёт в себя.

Василиса сжала края пледа, пальцы побелели от напряжения. Она молчала несколько секунд, будто собираясь с силами, а потом выдохнула едва слышно:

— А если он не...

— Не надо, — оборвал он твёрдо, но устало. 

Саша не позволил ей закончить. Не позволил этим словам повиснуть в воздухе, шанса стать реальностью. Взгляд Джокера стал жёстким, почти злым — не на Василису, конечно, а на саму мысль.

— Он придёт в себя, — произнёс он медленно, чётко выговаривая каждое слово. — О плохом не думай.

Василиса опустила глаза, но кивнула — скорее из уважения к его решимости, чем из уверенности в его словах. Она знала: за этой внешней твёрдостью скрывается тот же страх, что и в ней. Только Джокер прекрасно умеет его прятать. 

Саша провёл ладонью по лицу, чувствуя, как усталость давит на плечи. Он хотел добавить что‑то ещё — ободряющее, сильное, — но слова застряли в горле. Вместо этого он просто положил руку на её плечо. Лёгкое прикосновение — единственное, что он мог сейчас дать ей вместо обещаний, в которые и сам не до конца верил.

В коридоре по‑прежнему было тихо. Где‑то далеко за стенами больницы шумел ночной город, даже поздними ночами не забывающий о предстоящих праздниках, но здесь, в этом пространстве, пропитавшемся запахами медикаментов и болезней, время словно остановилось. Только тиканье часов на стене отсчитывало секунды, напоминая, что жизнь продолжается — даже когда кажется, что она вот‑вот оборвётся.

Бросая тяжёлые, почти осязаемые взгляды на дверь палаты, в которой находился отец под пристальным наблюдением врачей, Саша одновременно ждал и боялся, что она откроется. Каждый раз, когда в коридоре раздавались шаги или скрип тележки, сердце сжималось в тревожном ожидании. Ему нужны были только хорошие новости — чёткие, обнадеживающие, — но гарантий никто не давал. Ни врачи с их осторожными формулировками, ни время, которое тянулось невыносимо медленно.

Стараясь сохранять внешнее спокойствие, Джокер сжимал и разжимал кулаки, чувствуя, как под кожей пульсирует гнев. Он думал о том, что с куда большим удовольствием отправил бы на тот свет не только своего никчёмного братца, но и Бражника со Шпагиным — тех, из‑за кого всё и началось. Мысли о мести крутились в голове, словно острые лезвия, обещая хоть какое‑то облегчение. Жаль, так просто до них было не добраться — такими масштабными связями в тюрьме Саша ещё не обзавёлся. Но чем дольше он сидел в коридоре, тем сильнее его сознание цеплялось за другую мысль — странную, почти предательскую. Он невольно осознал, что не так уж и сильно злится на Лёню. Мальчишка просто решил помочь человеку, который был рядом и обеспечивал его. Отвратительному человеку с точки зрения Саши, но не Лёни. В этом‑то и была вся суть.

Саша закрыл глаза, пытаясь упорядочить хаос в голове. Он подумал о том, что Дятлов мог относиться к своему дяде так же, как сам Джокер — к Ворону. Разумеется, он никогда не стал бы сравнивать отца с его врагом, но дело было не в этом. Дело было в самой природе отношений, в фигуре отца в жизни ребёнка, который был его лишён. В потребности иметь рядом того, кто защитит, поддержит, даст ощущение стабильности — даже если этот человек по всем меркам недостоин такого доверия.

Он не хотел оправдывать Лёню. Не хотел находить оправдания его поступкам, его слепой преданности, его наивной уверенности в правоте того, кого он считал своим защитником. Но Саша пытался его понять. Назло самому себе, вопреки логике и злости, которая всё ещё тлела где‑то внутри.

И, чёрт возьми, почти получилось. Но разбилось, стоило лишь напомнить самому себе, что Ворон с самого начала пытался быть для Лёни хорошим отцом. А тому, похоже, было плевать.

В этот момент дверь палаты тихо скрипнула. Саша резко выпрямился, весь обратившись в слух. Его сердце забилось чаще, а в груди сжался ледяной комок тревоги. Он не знал, какие новости его ждут, но был готов к любым — лишь бы они наконец принесли хоть какую‑то определённость. Подскочившая следом Василиса слегка пошатнулась — усталость и напряжение давали о себе знать, — и Джокер мгновенно подхватил её под локоть, на несколько мгновений становясь главной опорой. В коридор вышел врач. Посмотрев сначала на Сашу, потом на Василису, он медленно качнул головой и ровным, профессионально сдержанным тоном произнёс:

— Вениамин Сергеевич пришёл в себя.

— К нему можно? — вырвалось у Джокера прежде, чем он успел обдумать вопрос. Голос прозвучал резче, чем хотелось, но врач, похоже, не обратил на это внимания. В ответ лишь молча кивнул, отходя в сторону и приоткрывая дверь шире.

В палате было тихо. Тишина здесь казалась особенной — не мёртвой, а наполненной едва уловимыми звуками: тиканьем часом, шорохом капельницы, редким, размеренным дыханием пациента. Воздух пропитан запахом лекарств — резким, стерильным, но в то же время странно успокаивающим.

Ворон лежал на кровати, подключённый к капельнице. Лицо его было бледным, ссадины аккуратно заклеены пластырем, но пара синяков всё же проступала тёмными пятнами, напоминающими о пережитом. Несмотря на это, взгляд его был ясным, а губы дрогнули в слабой усмешке, когда он увидел входящих.

— Венечка, — прошептала Василиса, едва переступив порог. Она подошла к кровати, осторожно опустилась на край и взяла его за руку. Пальцы её дрожали, но она старалась держать себя в руках. — Ты... ты нас так напугал...

Саша остановился у изножья, не решаясь подойти ближе. Он изучал отца взглядом — искал признаки ухудшения, цеплялся за малейшие детали, пытаясь оценить его состояние.

— Как себя чувствуешь, Ворон? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё же проскользнула нотка беспокойства.

Тот слабо хмыкнул, глядя Джокеру прямо в глаза. Взгляд его был спокойным, почти насмешливым, будто он видел что‑то, недоступное остальным.

— Не так уж и плохо... — произнёс он тихо, с паузами, словно каждое слово требовало усилий. — Мне... приснился хороший сон... Ты назвал меня «папой»...