Глава 17. Отражение

Пятница оказалась холоднее, чем я предполагала. Не тем очевидным морозом, что сразу бьёт в лицо и заставляет кутаться в шарф, — нет. Этот холод был иным: осторожным, подкрадывающимся, уже пропитанным обещанием зимы. Он витал в воздухе, цеплялся за дыхание, скользил по коже, стоило лишь выйти из подъезда.

Тонкое красное платье в пол, можно сказать, не защищало. Ткань мягко обнимает мою фигуру, разрез на ноге открывался при каждом шаге. Холод касался кожи на открытых плечах и ключицах лениво, нарочно смакуя реакцию. Я накинула шубу тёплого, русого оттенка — искусственную, принципиально. Никаких жертв, кроме собственных нервов.

Волосы распущены и уложены в пышные локоны, струившиеся по плечам. Небольшая чёрная сумочка покоиться на тонком ремешке, в руке — аккуратный брендовый пакет с подарком для именинницы. Серьги и ожерелье с тёмно-красным камнем ловили свет фонарей, вспыхивая приглушённым блеском. И последняя деталь — мои любимые туфли: высокий каблук, дорогой бренд, изящный меч на заднике, за которые я отлупила не малые деньги.

Часы показывают пять вечера, город уже погрузился в сумерки. Фонари зажглись рано, разливая по дороге тёплый свет, который странным образом лишь подчёркивал холод вокруг.

Я стою именно на том самом месте.

Там, где всего несколько дней назад стоял он.

Мысль об этом возникла внезапно и отозвалась лёгким уколом под рёбрами. Я медленно огляделась, будто могла выцепить его присутствие в отражениях витрин, в тени деревьев, в силуэтах прохожих. Но двор был спокоен, до раздражения обычный.

С той встречи в автобусе он больше не появлялся. Ни взгляда на затирке, ни ощущения чужого присутствия за спиной, ни знакомого давления на плечи. Ничего. И это было хорошо. По крайней мере, так я убеждала себя. Эти дни дали мне достаточно много времени для размышлений — о Джонсе, Джоанн, о том, как одно убийство вытекло из другого, будто закономерность, аккуратно выстроенная чьей-то рукой. Чем больше я думала, тем яснее становилось: кто-то мстил. Тот, у кого был мотив. Может, деньги. Может, холодный расчёт. Может, чувства. То единственное, чего не хватало всем остальным версиям — мотив.

Вчера Феликс снова перехватил меня у выхода из участка. Спросил о решении. Я отказала спокойно, без лишних объяснений. Знала, что ответ будет тем же самым с самого начала. Другого варианта просто не существовало. Он не вызывал во мне ничего, кроме нейтральной вежливости, и продолжать было бы нечестно — и к нему, и к себе, бессмысленно тратя наше время. К тому же... Если о нём узнает мой преследователь, проблемы будут у всех.

Феликс слишком прост, может даже беззащитный. А я до сих пор не уверена, что у того, кто наблюдает за мной, всё в порядке с головой. Пусть он пока не сделал ни шага навстречу насилию, — это ничего не значило.

Рано или поздно я его поймаю.

То, что он не появился, тревожило сильнее, чем его присутствие. Пустота всегда пугает больше — в ней слишком много пространства для догадок. Возможно, он что-то выжидал или планировал. А возможно, это я сама накручивала себя, и у него попросту нашлись дела поважнее. Я не знала о нём ровным счётом ничего: ни имени, ни возраста, ни рода занятий. Он не оставлял следов, не давал намёков, существовал лишь в виде ощущения — навязчивого, липкого, словно тень, которая появляется только тогда, когда на неё не смотришь прямо.

Обычный, психически здоровый человек не стал бы следить за другим. Разве что детектив — но он им явно не был. В голове сами собой возникали неприятные версии: насильник, человек с расшатанной психикой, будущий маньяк. Кто угодно. Чёрт знает кто. Но кем бы он ни оказался и какую бы цель ни преследовал,у меня была своя, и отступать я не собираюсь.

Телефон в руке мягко завибрировал — такси было уже рядом. Я опустила взгляд на экран, отслеживая движение машины. Пара минут, не больше.

По дороге я собираюсь заехать в цветочный. Идти на день рождения с одним лишь маленьким пакетиком, пусть и дорогим, казалось неправильным. Раньше я всегда делала подарки иначе: что-то купленное — нужное, продуманное, и обязательно что-то сделанное своими руками, как тёплое дополнение. Сейчас уже нет.

У обочины плавно притормозила машина. Я ускорила шаг, каблуки отчётливо стучали по асфальту, звук разносился по почти пустой улице, волосы эффектно поднимались от потока воздуха. Времени в обрез: магазин, потом дорога — не меньше получаса. Место, которое скинула мне Лиса, оказалось достаточно далеко.

Потянувшись к ручке, открыв дверь, но не садясь, я уже почти отпустила мысли о преследователе, переключившись на Лису и предстоящий вечер. И именно в этот момент — неосознанно, инстинктивно — подняла голову и бросила взгляд на противоположную сторону дороги.

Тело словно прошило током. Из лёгких выбило весь воздух, кожу покрыл слой мурашек.

Он.

Капюшон, как и прежде, скрывал лицо, превращая его в безликий силуэт. Руки утоплены в карманах тонкой оверсайз-куртки. Он стоял неподвижно, спокойно, уверенно — как будто был частью этой улицы, её тёмным элементом.

В голове что-то щёлкнуло.

Те самые ощущения — из того вечера, когда я смотрела на него из окна, — вспыхнули вновь. Горячий азарт разлился внутри, стягивая внутренности, сбивая дыхание. Захотелось подойти ближе, сорвать с него капюшон и наконец увидеть лицо.

Я сдержалась. Сузила глаза, запоминая его силуэт, каждый изгиб, каждую деталь, ожидая движения — как тогда. Но резкий, недовольный голос выдернул меня из этого состояния, заставив посмотреть в машину.

— Девушка, вы садитесь? — водитель лет пятидесяти, с усталым лицом и нетерпением в интонации.

Я быстро перевела взгляд обратно — на ту сторону дороги.

Пусто.

Сердце пропустило удар. Как?.. Как он успел исчезнуть за считаные секунды?

Мысль бросить всё и побежать туда вспыхнула мгновенно — дикая, импульсивная. Найти. Догнать. Убедиться, что он реален. Но я подавила этот порыв так же быстро, как он возник.

Сев в такси, назвала адрес цветочного магазина, стараясь дышать ровно.

Конечно, хотелось узнать, кто он. Погнаться, сорвать эту проклятую неизвестность. Но это опасные мысли. И я прекрасно понимаю: в реальности всё может обернуться совсем не так, как рисует воображение.

Вот он и появился — спустя несколько дней исчезновения. Странно, но вместо напряжения я почувствовала облегчение. Может, в этом есть закономерность? Может, он появляется с определённым интервалом, а я просто не сразу это заметила.

Я устроилась на заднем сиденье такси и уставилась в окно. Город скользил мимо, но я его не видела. Мысли снова и снова возвращались к нему.

Если подумать, интервал действительно есть. Сначала — та дорогая машина, не дающая мне спокойно дойти до дома. Потом — переулок, его силуэт в окне. И сегодня. Всё как будто выверено, рассчитано. Но вряд ли это какой-то шифр или код. Он же не играет со мной в загадки... или всё-таки играет?

Такси остановилось у цветочного бутика. Сквозь витрину виднелись аккуратно выставленные букеты.

— Минутку, — бросила я водителю, даже не осознавая, что сказала это вслух, и вышла из машины.

Колокольчик над дверью тонко прозвенел, когда я вошла. Внутри пахло свежими стеблями и сладковатой пыльцой. Цветы были повсюду — в горшках, в готовых композициях, россыпью для самостоятельной сборки. Ленты, бумага, маленькие декоративные детали — глаза разбегались.

Я понятия не имею, что любит сестра Лисы. Но что-то милое и нежное подойдёт всегда. Подойдя ближе к витрине, я стала рассматривать ассортимент — и вдруг взгляд зацепился за необычные розы.

Чёрно-белые.

Они выделялись на фоне розовых, фиолетовых и множества других. Таких я раньше не видела нигде.

— Добрый вечер, на подарок выбираете? — рядом появился молодой продавец.

— Да, — ответила я. — А что это за розы?

Он улыбнулся, явно довольный вопросом.

— Это редкий сорт. Завезли совсем недавно. В бутоне они белые, но по мере раскрытия темнеют. Иногда становятся полностью чёрными, иногда частично. А бывает, проступает красный — от предков, так сказать.

Я слушала внимательно, и, признаться, мне действительно стало интересно. В этих розах было что-то интересное... и притягательное. Но времени не оставалось. Я выбрала первый подходящий букет, быстро расплатилась и вернулась в такси.

— Можно ехать, — сказала я, назвав следующий адрес.

Положив букет рядом, я снова уставилась в окно. Фонари мелькали один за другим. Прохожие, яркие витрины, клубы, огни — город жил своей вечерней жизнью. Где-то среди них мог быть он.

И всё же, прокручивая в голове все наши «встречи», я ощущала неприятное чувство. Словно я что-то упустила. Маленькую, но важную деталь.

Это не давало мне расслабиться. Не позволяло думать о предстоящем вечере. Словно тень ехала вместе со мной — и я не была уверена, что это всего лишь воображение.

В какой-то момент напряжение во мне вдруг ослабевает — слишком резко, слишком легко, словно кто-то невидимый перерезал туго натянутую нить внутри груди. Тело становится мягким, тяжёлым, будто я опускаюсь в тёплую воду. Это спокойствие кажется неправильным, подозрительным, но сопротивляться ему не хватает сил.

Веки наливаются свинцом. Я заставляю себя приоткрыть глаза, цепляюсь взглядом за дорогу, за расплывающиеся огни впереди, пытаюсь вернуть ясность мыслям. Раз. Ещё раз. Но мир постепенно теряет чёткость, линии расплываются, шум двигателя превращается в далёкое гудение. Давно я не засыпала без снотворного.

И сон забирает меня.

Сознание возвращается рывком — сквозь чей-то голос, будто пробивающийся через толщу воды. Слова не складываются в смысл, они просто звук, от которого я вздрагиваю. Я моргаю, медленно поворачиваю голову к окну — и застываю.

Передо мной дом.

Несколько долгих секунд я просто смотрю, не моргая, словно пытаюсь убедиться, что это не воображение во сне. Он возвышается на холме, тёмный и строгий, будто вырезанный из ночи. От дороги, где остановилась машина, к входной двери поднимается каменная лестница — длинная, кажется бесконечная. Внизу территорию обрамляет металлический забор, за которым густо растут деревья. Их кроны сплетаются между собой, скрывая часть фасада, оставляя лишь светящиеся прямоугольники окон.

Дом выглядит мрачно. В нём есть холодная красота, от которой трудно отвести взгляд. Но не настолько, чтобы мне захотелось переступить его порог.

Мысль о том, что внутри шумят люди — пьяные, громкие, смеющиеся, — не вызывает во мне ни малейшего энтузиазма. Сейчас сама идея находиться среди толпы алкашей кажется тяжёлой, как влажный плащ на плечах. Да и вообще людей не люблю.

Я собираю свои вещи — букет, пакетик, сумочку. Из груди медленно вырывается тихий, почти незаметный вздох, будто вместе с воздухом я выпускаю остатки сна. Бросив водителю короткое «спасибо», выхожу из машины.

Дверца мягко закрывается за моей спиной, и мир становится тише.

Перед входом — металлическая арка. Она увита красными розами, яркими, насыщенными, будто только что сорванными. Я замираю на секунду. Красные розы? Сейчас? Их сезон давно закончился. Лепестки выглядят слишком живыми для осени. Слишком сочными.

Я переступаю порог, и под подошвами тихо шуршит гравий. Внутри территории — одни деревья. Высокие, плотные, будто стражи, охраняющие дом. Лестница, ведущая вверх, фонари сопровождающие её, и декорации.

Сердце на мгновение сжимается сомнением.

Тот ли это адрес?

Я оборачиваюсь — дорога пуста, да и вокруг ни души, а все по тому, что это какая-то глушь. Машины уже нет, лишь тёмная лента асфальта внизу. Воздух медленно покидает лёгкие, превращаясь в долгий, тяжёлый выдох. Ладно. В окнах ярко горит свет. Значит, внутри точно есть жизнь.

Лиса говорила, что её сестре исполняется восемнадцать. Восемнадцать! И что я вообще делаю здесь, на празднике незнакомой девчонки? Среди её друзей, её ровесников, её мира.

Я начинаю подниматься по лестнице. Ступени холодные, каменные, будто впитывают тепло через тонкую подошву. С каждым шагом дыхание становится глубже, тяжелее. Ноги ноют, а подъём кажется бесконечным, словно я карабкаюсь не к дому, а по китайской стене.

Наконец, достигнув двери, я останавливаюсь. Грудь поднимается и опускается чаще обычного, и из неё вырывается протяжный, усталый выдох — не раздражённый, а скорее обречённый. Кто вообще придумал праздновать месте?

Я выпрямляю спину, расправляю плечи, словно надеваю на себя невидимую маску уверенности. Пальцы сжимаются в кулак и опускаются на деревянную поверхность двери. Стук глухо растворяется в музыке, гремящей внутри. Басы вибрируют в створках, в перилах, в воздухе вокруг меня.

Никто не открывает.

Я стучу снова. Сильнее. Настойчивее. Звук ударов отдаётся лёгкой болью в костяшках. Секунды тянутся вязко, как густой сироп. Проходит полминуты. Потом ещё. И с каждой прошедшей секундой внутри меня медленно, но неотвратимо нарастает желание — поднять ногу и со всей силы ударить по двери, чтобы меня, наконец, услышали.

За тот час, что я стояла под дверью, воздух заметно похолодел. Вечер будто остыл вместе с моим терпением. Лёгкая ткань платья больше не казалась уместной — холод осторожно пробирался под неё, касаясь кожи тонкими ледяными пальцами. Стоять так — почти добровольно соглашаться на простуду.

Перехватив букет и пакет поудобнее в одну руку, второй я ныряю в сумку. Пальцы на ощупь находят телефон. Экран вспыхивает холодным светом, и я набираю Лису. Гудки тянутся мучительно долго. Один. Второй. Третий. Я чувствую, как внутри медленно закипает раздражение. Даю себе чёткое обещание: если она не возьмёт трубку — я просто развернусь и уйду. Без объяснений. Без сожалений. Когда вызов почти обрывается, в динамике, наконец, раздаётся её голос.

— Т/и? Ты уже приехала? — она почти кричит, а за её спиной ревёт музыка и гул чужих голосов.

Я морщусь.

— Да. Открой мне дверь.

Не дожидаясь ответа, я сбрасываю звонок. Слушать, как она перекрикивает толпу, у меня нет ни сил, ни желания.

Спустя несколько секунд дверь распахивается, и на пороге появляется Лиса.

— Т/и! Привет! — она сияет так, будто увидела меня после долгих лет разлуки, и бросается обнимать.

Я не отвечаю на объятие — руки заняты, да и внутренне я всё ещё где-то вне этого места. Она отстраняется, рассматривая меня с восторгом.

— Боже... ты такая красивая!

Её глаза блестят, улыбка искренняя, широкая. Она вся — движение, свет, радость. Белое платье выше колен подчёркивает её фигуру, прямые волосы мягко ложатся на плечи.

Она действительно выглядит прекрасно — живо, празднично.

— Спасибо. Ты тоже выглядишь превосходно, — произношу я спокойно.

Моё лицо, возможно, остаётся слишком сдержанным, но это не ложь. Передо мной и правда красивая девушка.

Лиса отступает в сторону, пропуская меня внутрь. Огромные двери закрываются за моей спиной с глухим звуком, словно отрезая меня от тишины улицы.

И в ту же секунду в глаза ударяет свет.

Яркие огни рассыпаны по всему нижнему этажу. Музыка врезается в уши тяжёлыми басами, воздух дрожит от громких разговоров и смеха. Людей — слишком много. Они повсюду: у стен, в центре зала, на лестнице.

Я делаю несколько шагов вперёд, позволяя глазам привыкнуть к хаосу.

Слева — большой бар, залитый мягким жёлтым светом. Бутылки выстроены в ряд, стекло переливается. Справа — длинный стол, заставленный закусками, тарелками, бокалами. В центре — свободное пространство, явно предназначенное для танцев. Пол блестит, отражая вспышки света.

Прямо напротив входа, в глубине дома, я замечаю лестницу на второй этаж. Широкую, уходящую вверх в полутень. Надеюсь, там найдётся место тише.

— Дари! — кричит Лиса, резко машет рукой в сторону.

Я поворачиваю голову и замечаю светловолосую девушку в чёрном платье. Она стоит в компании двух парней, смеётся над чем-то. Поймав взгляд Лисы, она смотрит на меня, говорит что-то своим спутникам и направляется к нам.

— Это моя подруга Т/и. Т/и — это моя сестра Дари, — Лиса что-то ещё добавляет, но слова тонут в музыке.

Неужели обязательно включать её так громко?

— Привет! — Дари улыбается широко и открыто. — Я очень рада, что ты пришла. Честно, я ждала тебя больше всех.

Её щёки слегка розовеют — то ли от смущения, то ли от алкоголя. Она выглядит моложе, чем я ожидала.

— Хочешь, познакомлю тебя с кем-нибудь? Здесь много моих друзей. Уверена, кто-то тебе понравится.

Я улавливаю направление её взгляда — в сторону тех самых парней. Те замечают и начинает заигрывать бровями. Жесть какая. Здесь всё крутится вокруг этого?

— Спасибо, не нужно, — спокойно отвечаю я и протягиваю ей букет и пакетик. — Это тебе.

Она принимает подарок с искренним восторгом, и в её глазах вспыхивает радость. На секунду мне становится легче от этого выражения.

— Вау... спасибо! — она прижимает букет к груди. — Хочешь что-нибудь выпить?

— Может быть позже, — я оглядываюсь по сторонам. — Только... почему все выглядит так странно?

Ещё с порога я заметила: многие гости в масках. Карнавальных, театральных, некоторых — откровенно хэллоуинских.

Дари хихикает.

— Ты о масках? Я решила сделать тематическую вечеринку, но так и не выбрала тему. Поэтому просто купила те, которые мне понравились. Если хочешь, можешь взять любую на баре. Там же алкоголь.

Я перевожу взгляд на бар. Маски. Алкоголь. Громкая музыка. И где-то среди всего этого хаоса внезапно всплывает мысль — а если он тоже здесь? Я почти физически ощущаю, как она пронизывает меня. Но тут же, незаметно, встряхиваю головой, будто могу стряхнуть её, как каплю воды. Глупость. Паранойя. Нельзя позволять себе видеть его в каждом тёмном углу.

Дари кто-то зовёт — громко, нетерпеливо. Она оборачивается, ещё раз благодарит меня за подарок и, прижав букет к груди, растворяется в толпе.

Лиса остаётся рядом. Она быстро подхватывает разговор, начиная рассказывать, как они украшали дом, как кто-то из парней умудрился уронить декорации, как пришлось всё переделывать в последний момент. Её голос лёгкий, оживлённый, будто она и не устала вовсе.

Она берёт меня под руку и ведёт к бару. Мы садимся на высокие стулья. Я устраиваюсь напротив, опуская сумочку на колени. Шубу я оставила в прихожей. И теперь жалею об этом. В доме, несмотря на толпу людей, ощущается прохлада — не ледяная, но такая, что кожа покрывается едва заметными мурашками.

— Что ты будешь? — Лиса наклоняется ближе. — Есть всё: от лёгкого шампанского до умопомрачительного виски десятилетней выдержки. Что любишь?

Я скользнула взглядом по бутылкам, по стеклу, по переливающимся янтарным оттенкам жидкости.

— Я не пью алкоголь, — спокойно отвечаю и снова смотрю на неё.

Её глаза расширяются так резко, что я почти вижу, как в них отражается недоумение.

— В смысле?! — она повышает голос, чтобы перекричать музыку, или, вероятнее всего, из-за шока.

И в этот момент трек меняется — становится тише, ритм мягче. Теперь нас действительно можно услышать.

— Я думала, ты профессионал в этом деле!

Я моргаю, искренне удивляясь не меньше неё.

— Я что, по-твоему, на алкоголичку похожа?

Она вдруг заливается смехом — звонким, заразительным. Несколько людей рядом оборачиваются.

— Нет! Я не это имела в виду! — она машет рукой. — Просто думала, что ты умеешь пить. Что с тобой можно будет нормально выпить.

Я слегка киваю головой в сторону зала, где несколько парней шумно смеются, пошатываясь.

— А они тебе чем не подходят?

Лиса закатывает глаза так театрально, будто я сказала величайшую глупость. Бармен ставит перед ней бокал с каким-то ярким напитком. Она делает глоток, морщится от крепости и выдыхает.

— Ты посмотри на этих детей, — фыркает она. — Они выпили по одной стопке и уже в хлам. Какой от них толк? И о чём мне говорить с восемнадцатилетними ребятами?

Я молча наблюдаю за толпой.

Смех расплёскивается по залу, как шампанское из переполненного бокала. Вспышки света режут глаза, маски прячут лица — фарфоровые, кожаные, блестящие. Они делают всех немного чужими, немного ненастоящими. Будто это не день рождения, а маскарад, где каждый примерил чужую роль и забыл, кем был до этого.

— Здесь нет ребят нашего возраста вообще? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от танцующих зомби.

— Нет, — Лиса пожимает плечами. — Самый старший парень — ему вроде двадцать.

Она вдруг оживляется, подпрыгивает на стуле, будто ей в голову пришла гениальная идея.

— Ну так что?

Я медленно поворачиваю к ней голову, приподнимая бровь.

— Выпей со мной!

— Нет.

— Немного!

— Нет.

— Бармен! Бокал игристого для моей подруги!

Она вскидывает руку, будто подаёт сигнал к началу парада, и я не удерживаюсь — тихо, но выразительно цокаю языком.

Вроде взрослая, а слышать не хочет.

Я не пьянею от пары глотков. Но если выпью в несколько раз больше — утром расплата будет неприятной. И дело не в том, что я не умею пить. Просто не люблю. Ни вкус, ни состояние, ни потерю контроля. Мне не нравится отдавать своё сознание чему-то постороннему.

Мы разговариваем довольно долго. Лиса болтает, смеётся, периодически делает глотки из своего бокала. Я отвечаю, киваю, иногда улыбаюсь. Но шум начинает давить.

Музыка становится тяжёлой, басы будто бьют по вискам изнутри. Голова начинает нудно ныть. Воздух кажется густым.

— Я в уборную, — бросаю я Лисе, и она машет рукой, уже отвлекаясь на кого-то рядом.

Пробираясь сквозь толпу, я ощущаю, как усталость накрывает меня медленно, но уверенно. В свои восемнадцать я тоже обожала вечеринки. Любила шум, свет, хаос. Сейчас же это последнее, чего мне хочется.

Войдя в уборную, я закрываю дверь на замок.

Щёлчок кажется спасительным.

Из груди вырывается глубокий, тяжёлый выдох — словно я наконец сняла с плеч невидимый груз. Здесь тише. Музыка глушится стенами, превращаясь в далёкое вибрирующее эхо.

Я смотрю на своё отражение. Поправляю волосы, разглаживаю ткань платья, провожу пальцами по скуле, убеждаясь, что макияж на месте. Лицо спокойное. Убедившись, что всё в порядке, я выхожу.

В нескольких шагах от двери стоит парень. Я замечаю его краем глаза, но не придаю значения. Мысль выйти на улицу и вдохнуть холодного воздуха кажется спасительной. Может, даже закурить — просто чтобы почувствовать вкус тишины.

— Привет, познакомимся?

Голос останавливает меня.

Я поднимаю взгляд. Тот самый парень, что стоял сбоку. Он подходит уверенной, вальяжной походкой, словно уверен, что мир обязан расступиться перед ним.

Я усмехаюсь — едва заметно.

— Нет. Я не знакомлюсь.

Я делаю шаг в сторону, намереваясь уйти, но он преграждает путь.

— И даже не дашь мне шанса? — он складывает руки на груди, изображая оскорблённую гордость.

Выглядит комично. Как обиженный подросток, которому не дали конфету.

— Я же сказала, что не знакомлюсь, — спокойно отвечаю я. — Музыка уши забила?

Я остаюсь неподвижной, наблюдая, как его лицо темнеет. Уверенность даёт трещину. Взгляд становится жёстче. Он почти моего роста. Хрупкий. И в этой показной суровости слишком много нарциссизма.

— Как тебя зовут? — настаивает он.

Я закатываю глаза и просто ухожу, не удостоив его ответом.

Мне неинтересно тратить на него своё время. Интересно мне совсем другое.

Я пробираюсь сквозь плотную массу тел, которые подпрыгивают в такт музыке, задевают локтями, смеются слишком громко. Чужие духи смешиваются в воздухе, свет режет глаза.

Добравшись до прихожей, я накидываю шубу на плечи — мех приятно касается кожи, возвращая ощущение защиты. И, не раздумывая, выхожу на крыльцо.

Дверь закрывается за моей спиной, и шум сразу глохнет, превращаясь в приглушённый гул. Воздух прохладный, свежий и колкий. Я глубоко вдыхаю, позволяя лёгким наполниться этим холодом.

Из сумочки вытягиваю сигарету, щёлкаю зажигалкой. Огонёк на мгновение освещает мои пальцы, затем появляется тонкая струйка дыма. Я опираюсь локтем о перила и смотрю вперёд.

Отсюда открывается вид на город вдалеке. Огни домов мерцают в нескольких километрах, словно рассыпанные по бархату звёзды. По ступенькам вниз тянутся фонари — их тёплый свет ложится мягкими пятнами на камень. Украшения из шаров и ленточек слегка покачиваются от ветра. Красиво.

Я медленно докуриваю, наблюдая, как пепел удлиняется на кончике сигареты. Когда остаётся лишь фильтр, тушу её о деревянные перила — тихий шипящий звук нарушает тишину — и бросаю в пепельницу сбоку.

Предусмотрительно.

Вдруг за спиной щёлкает замок. Дверь открывается. Я уже знаю, кого увижу. Тот самый настойчивый «герой» с уязвлённой гордостью.

— Даю тебе последний шанс, я... — начинает он, делая шаг ко мне.

— Даю тебе последний шанс убраться отсюда, — перебиваю я, понижая голос до ледяной ровности.

Я обхожу его и толкаю дверь, собираясь войти обратно.

— Ты даже не заметила, как задела мои чувства!

Я замираю.

Медленно, очень медленно разворачиваюсь к нему.

Он стоит нахмуренный, злой, с какой-то детской обидой в глазах. И в этот момент изнутри меня поднимается смех — горячий, неудержимый.

— Ты что, еще не отвык от мамкиного молока? — спрашиваю я почти ласково.

Его лицо каменеет. Я прикрываю рот рукой, изображая показную тревогу.

— Боже, точно... Я задела твоё нежное самолюбие! Как я могла?

Сарказм льётся легко, свободно, словно я просто открыла кран. Я вижу, как его челюсть сжимается, как в глазах вспыхивает раздражение. Но мне уже всё равно.

Бросив на него последний взгляд — насмешливый, холодный — я тихо посмеиваюсь и захожу внутрь, закрывая за собой дверь. Пусть остаётся со своими «чувствами» на холодном крыльце.

Вокруг витает густой и осязаемый запах алкоголя. Он смешивается с потом, сладковатыми духами, дымом и чем-то кислым, едва уловимым, но настойчивым, будто этот дом уже давно пропитался ночами, подобными этой. Воздух кажется тяжёлым, вязким, и каждый вдох ложится в лёгкие неприятной тяжестью, заставляя невольно морщиться.

Ещё одна причина, по которой я никогда не встречалась с парнями. И, честно говоря, не собираюсь начинать сейчас. Они все какие-то... слишком мягкие. Слишком ранимые. Их самолюбие лопается от любого неосторожного слова, будто тонкое стекло под давлением.

А я... Я, чёрт, спокойно смотрю на мёртвые тела — и чувствую себя при этом совершенно нормально. Если бы я показала тому парнишке настоящий труп, без фильтров, без киношной романтики, без красивых теней и правильного ракурса... он бы, наверное, не выдержал и минуты. Побледнел бы, глаза полезли на лоб. А может, и того хуже — просто обмяк бы на месте. Или, что вероятнее, наложил бы в штаны.

Картина возникает в голове настолько ярко и нелепо, что я не выдерживаю. Из груди вырывается тихий смешок. Я опускаю взгляд, качая головой, будто сама себе не верю.

Подойдя к барной стойке, я опускаюсь на высокий стул. Деревянная поверхность прохладная под ладонями, и это неожиданно приятно после душного воздуха зала. Бармен поднимает на меня взгляд всего на секунду. Вокруг него крутится слишком много людей, и поймать его внимание достаточно тяжело.

Я быстро пользуюсь моментом.

— Можно обычной воды? — спрашиваю я, наклоняясь чуть ближе через стойку.

В этот момент музыка резко меняется. Какой-то идиот, видимо решивший, что вечер недостаточно громкий, включает новый трек. Колонки взрываются тяжёлыми басами, от которых вибрирует даже пол под ногами. Бармен морщится, пытаясь расслышать.

— Вода в кулере около стола с едой! — громко кричит он в ответ, перекрывая музыку.

Я машинально перевожу взгляд туда, куда он кивнул.

Стол с едой. Туда я ещё не подходила. Да и вообще... сегодня почти ничего не ела. Мысль об этом приходит только сейчас, когда в желудке будто что-то тихо сжимается. Может, правда стоит что-нибудь уничтожить.

Я спрыгиваю со стула и направляюсь к столу, пробираясь сквозь толпу. Танцпол напоминает хаотичное море из движущихся потных тел. Люди подпрыгивают, машут руками, кто-то кричит слова песни, кто-то просто двигается без ритма, словно музыка бьёт по нервам электрическими разрядами.

Разноцветные лучи света скользят по лицам, по одежде, по стенам, на секунды выхватывая из темноты чужие улыбки, маски, блеск глаз. Я лавирую между ними, аккуратно обходя тех, кто уже едва держится на ногах.

Когда наконец добираюсь до стола, свет от гирлянд и ламп падает прямо на него, и невольно замираю. Передо мной целое изобилие. Тарелки с закусками, большие блюда с мясом, аккуратные нарезки сыра, салаты, горки фруктов, маленькие пирожные, шоколад, какие-то конфеты, печенье... всё переливается под разноцветными огнями, будто это не просто еда, а витрина дорогой кондитерской.

На секунду во мне просыпается что-то детское. Глаза буквально разбегаются. Я медленно скольжу взглядом по столу, пытаясь решить, с чего начать, и в этот момент замечаю в стороне кулер. Рядом стоят аккуратно сложенные одноразовые стаканчики. Я беру один, нажимаю на рычаг, наблюдая, как прозрачная струя наполняет его до краёв. Подношу к губам и, не раздумывая, делаю сразу два больших глотка.

В следующую секунду моё горло вспыхивает огнём. Жжение настолько резкое, что я едва не давлюсь. Горячая волна прокатывается вниз по горлу, разливается в груди, будто кто-то вылил внутрь чистый спирт.

Я резко отстраняю стакан, кашляя.

Что за...

Мысль даже не успевает оформиться. Я в панике хватаю со стола первый попавшийся стеклянный стакан с тёмной жидкостью — уверенная, что это газировка — и делаю большой глоток.

И совершаю вторую ошибку. Жжение становится только сильнее. Глаза начинает щипать, дыхание перехватывает, а горло будто обжигает раскалённый металл.

Сука! Вискарь!

Кровь резко приливает к лицу.

Уши начинают гореть, дыхание сбивается, а неприятное тепло растекается по всему телу, слезы скапливается на глазах.

Мне срочно нужна нормальная вода.

Я резко разворачиваюсь и бегу через танцпол, снова пробираясь сквозь толпу. Музыка гремит в висках, свет мелькает перед глазами, а горло продолжает гореть.

Но вдруг чья-то рука резко обхватывает меня за талию и тянет назад. Я едва не теряю равновесие. Какой-то придурок наклоняется ко мне слишком близко, собираясь что-то сказать, и в лицо бьёт густой запах перегара.

Реакция срабатывает мгновенно. Локоть сам поднимается. Глухой удар. Я чувствую, как попадаю прямо в его лицо. Парень отшатывается, а я, даже не оборачиваясь, вырываюсь из его рук и продолжаю идти дальше.

Дверь уборной хлопает за моей спиной. Я практически падаю к раковине, опираясь руками о холодный край. Вода шумно льётся из крана. Подставляю ладони, набираю до краёв и жадно пью. Прохладная вода переливается через пальцы, капает на запястья, стекает по коже.

Я пью снова и снова.

Так жадно, будто не видела воды целый месяц.

Громкий, тяжёлый выдох вырывается из моей груди, когда я, опираясь ладонями о холодный край раковины, медленно выпрямляюсь. В голове всё ещё гудит, будто внутри черепа кто-то оставил включённый мотор. Мир вокруг слегка покачивается, и на мгновение мне приходится закрыть глаза, чтобы собрать себя воедино. Но стоит мне подняться полностью, как тело резко ведёт в сторону. Я инстинктивно делаю шаг назад, пытаясь удержать равновесие. Перед глазами пространство начинает медленно плыть: стены словно смещаются, линии теряют чёткость, будто я смотрю на всё сквозь мутную воду.

Кто вообще додумался налить алкоголь в кулер? Мысль вспыхивает раздражением, но сразу тонет в густом, вязком тумане, который постепенно заполняет голову. Тело наливается странной тяжестью, мышцы расслабляются слишком сильно, а мысли текут лениво и неохотно, словно им приходится пробиваться сквозь густой сироп. Ненавижу это чувство.

Я выхожу из уборной, придерживаясь рукой за холодную стену. Под пальцами ощущается шероховатая поверхность штукатурки, и этот простой физический контакт неожиданно помогает удержаться в реальности. В голове сейчас только одна мысль — найти тихое место. Где нет музыки. Где нет людей. Где можно просто переждать, пока это состояние не отпустит.

Я медленно двигаюсь по коридору, иногда задевая плечом стену, иногда останавливаясь на несколько секунд, чтобы дать комнате перестать вращаться. Шум вечеринки доносится сюда приглушённо, будто сквозь толстый слой воды. Смех, музыка, гул голосов — всё это превращается в далёкий, размытый фон.

Вскоре передо мной появляется лестница. Я хватаюсь за перила и начинаю подниматься. Ступени под ногами кажутся чуть мягче, чем должны быть, а расстояние между ними — длиннее. Каждый шаг требует усилия, будто я поднимаюсь не на второй этаж, а на вершину какой-то чёртовой горы. Наконец я добираюсь наверх и останавливаюсь, несколько раз моргая, пытаясь сосредоточить взгляд. Передо мной тянутся коридоры — длинные, пустые, погружённые в полумрак. Двери по обе стороны закрыты, свет нигде не горит. Только слабое сияние с первого этажа пробивается сюда через лестничный проём.

Я медленно иду в самый конец коридора, чувствуя, как под ногами тихо поскрипывает пол. Музыка снизу глухо бьёт в стены. Дойдя до последней двери, я толкаю её плечом. Комната встречает меня мягким полумраком, и первое, что бросается в глаза — большая кровать.

— О боже... — шепчу я, и в этом коротком выдохе столько облегчения, будто передо мной не кровать, а настоящее спасение.

Я буквально падаю на неё всем телом, и подушки мягко принимают меня. Из груди вырывается долгий, измученный стон облегчения. Каждая мышца постепенно расслабляется, словно кто-то медленно ослабляет натянутые внутри меня струны.

Музыка снизу звучит едва слышно — приглушённым эхом, словно далёкое биение. Я закрываю глаза. Просто полежу пару минут. Всего пару. Но в конце концов засыпаю.

Вскоре по вискам начинает что-то бить. Ритмично. Глухо. Сначала мне кажется, что это музыка — тот самый тяжёлый бит, который долбит из колонок на первом этаже. Я медленно приоткрываю глаза, пытаясь привыкнуть к полумраку комнаты. Звук повторяется. Я переворачиваюсь на спину и недовольно бурчу себе под нос что-то о том, какой придурок так любит эти жестокие биты.

Тук-тук.

Я замираю.

Тук-тук.

Меня словно обливают кипятком. Всё тело мгновенно каменеет, каждая мышца напрягается, а взгляд устремляется в потолок, будто меня пригвоздили к дивану на распятие. Сердце вдруг начинает биться слишком громко, слишком быстро. И в этот момент я понимаю — это не музыка. Этот звук... позади меня.

Медленно, очень медленно я переворачиваюсь на бок, упираясь ладонями в матрас. Я уже знаю, кого увижу. Это ощущение странное, чуть ли не животное — словно чьё-то присутствие наполняет комнату, давит на кожу, ощущается каждым нервом. Я сглатываю и медленно поднимаю глаза. Внутри всё болезненно сжимается. Желудок скручивается в тугой узел, а тело парализует холодный страх.

Он.

Мужчина стоит за стеклянной дверью, ведущей на балкон. Высокая тёмная фигура неподвижно выделяется на фоне ночи. По телу бегут мурашки, когда я понимаю взор на его лицо: вижу вытянутое белое лицо с искажённым ртом, навечно застывшим в беззвучном вопле — это маска. На голову накинут капюшон. Мощные плечи скрывает чёрная кожаная куртка, тяжёлая и грубая. На ногах тактические штаны, заправленные в берцы. Он кажется слишком большим для этого пространства, слишком тёмным на фоне слабого света.

Я не могу оторвать взгляд. Вдруг его рука медленно поднимается, и костяшки пальцев — единственное, что не скрыто перчатками — касаются стекла.

Тук.

Он слегка наклоняет голову набок, будто рассматривает меня. Будто даёт моему сердцу время сорваться с места и убежать куда-нибудь в пятки.

Тук.

По коже мгновенно рассыпается холодный рой мурашек. Он ведь не сможет войти... так ведь? Дверь ведь не открывается снаружи. Если он войдёт — меня можно считать тру... Дверь резко толкают. Они скрипит, створка распахивается, впуская в комнату поток холодного ночного воздуха, и с глухим ударом врезается в стену.

Ёб вашу мать! Допизделась.

Я резко прихожу в себя и пытаюсь вскочить на ноги, но алкоголь предательски бьёт в голову. Перед глазами темнеет, ноги запутываются, и я нелепо падаю на пол. Он стоит. Не двигается. Просто наблюдает за мной. Его взгляд — если он вообще есть за этой маской — прикован ко мне.

Я замираю, не дыша, глядя прямо в пустые глазницы маски и ожидая его действий. Он делает короткий шаг. И моё тело реагирует быстрее разума. Я резко поднимаюсь и вылетаю из комнаты в коридор. Ноги сами несут меня вперёд. Когда я добегаю до развилки — прямо или вниз по лестнице — я на секунду оборачиваюсь. Коридор пуст, и на мгновение мне кажется, что он отступил. Но в следующую секунду массивная фигура появляется в дверном проёме комнаты, заполняя собой весь вход.

Мои глаза расширяются ещё сильнее, когда он резко срывается на бег. Кожа мгновенно холодеет, а сердце начинает биться так быстро, что кажется, будто сейчас разорвёт грудную клетку. Куда бежать?!

Я разворачиваюсь и лечу вниз по лестнице. Ступени мелькают под ногами. Внизу всё тот же хаос — музыка, толпа, танцующие люди. На секунду в голове вспыхивает мысль раствориться среди них, спрятаться среди чужих тел и масок, но я понимаю это слишком поздно. Я уже бегу к выходу.

Пробравшись сквозь толпу, расталкивая людей, я на секунду оборачиваюсь. Он уже на середине лестницы. Стоит. И смотрит прямо на меня, будто видит насквозь.

Я вылетаю на улицу, и студёный ночной воздух резко бьёт в лицо. Оглядываюсь, глаза метаются по сторонам. Назад пути нет. Я сама выбежала. Среди людей он, возможно, ничего бы не сделал. А теперь я одна.

— Дура... — шепчу себе сквозь дыхание.

Бегу вниз по каменным ступеням. Голова всё ещё немного кружится от алкоголя, но страх постепенно вытесняет туман. Вдруг нога цепляется за край ступени. Я спотыкаюсь, и одна туфля слетает с ноги, оставаясь где-то позади. Я пробегаю ещё несколько ступенек вниз и на секунду оборачиваюсь, собираясь вернуться за ней. Но взгляд цепляется за фигуру наверху. Я больше не думаю о туфле. Я просто лечу вниз по ступенькам.

Добравшись до конца лестницы, я резко сворачиваю в сторону густых деревьев. Если спрятаться там — может, получится уйти. Хромая на одной туфле, чувствую, как трава шуршит под ногами.

— Блять... — вырывается сквозь дыхание. — Это была самая дорогая вещь, которую я себе позволила купить...

Я петляю между деревьями, почти не понимая, куда именно направляюсь. Кажется, будто делаю круг вокруг дома. Лёгкие горят, дыхание становится тяжёлым и рваным. Наконец я останавливаюсь на секунду, жадно вдыхая холодный ночной воздух, и резко оборачиваюсь.

Тишина.

Только шелест листвы.

Его нет.

Я потеряла его из виду.

Я кручусь на месте, медленно, судорожно, вглядываясь в густую темноту леса, будто пытаюсь выловить в ней хоть малейшее движение. Глаза уже начинают привыкать к слабому серебристому свету луны, но всё вокруг всё равно кажется чужим, неприветливым. Огней дома больше не видно. Ни тёплого света окон, ни вспышек гирлянд, ни приглушённого гула вечеринки. Только ночь. Только лес. И холодный свет полной луны, который льётся сверху, окрашивая землю и редкие ветви деревьев в бледное, почти призрачное серебро.

Я на секунду замираю, тяжело дыша, и вдруг понимаю — я даже не представляю, как далеко забежала. Где вообще нахожусь. В какой стороне дом. Всё вокруг кажется одинаковым. Чёрные силуэты деревьев, редкие кусты, влажная трава под ногами.

И вдруг — хруст.

Звук ломается в тишине слишком резко, слишком громко. Я резко оборачиваюсь и вижу его.

Массивная фигура стоит в отдалении, между деревьями. Неподвижная и нереальная на фоне лунного света. Среди всей этой темноты особенно ярко выделяется белое пятно маски — вытянутое лицо с пустыми, чёрными провалами глаз.

Я неосознанно делаю шаг назад.

И тут же замираю.

Дыхание вновь начинает гореть в груди, хотя я больше не бегу. Сердце колотится так громко, что кажется, будто его можно услышать в ночной тишине. Кончики пальцев неприятно покалывает, словно к ним прилила кровь, а в голове вдруг вспыхивает мысль.

План.

Он появился ещё тогда. В автобусе. В тот момент, когда я получила это проклятое приглашение.

Я слегка прищуриваюсь, продолжая смотреть на него. И в этот момент внутри меня начинает подниматься странное чувство. Оно растёт медленно, как огонь, который сначала лишь тлеет, а потом вдруг разгорается от одного порыва ветра. С каждой секундой оно становится сильнее, поднимается от кончиков пальцев ног вверх по телу, наполняя грудь горячим, тревожным возбуждением.

Я кусаю губу, чтобы не улыбнуться. Но уголки рта всё равно предательски дёргаются.

Что ж.

Теперь играем по моим правилам.

Я резко разворачиваюсь и бегу. Куда — не знаю. Просто вперёд, туда, куда смотрят глаза. Я не представляю, как смогу победить его в бою. Не представляю, чем всё это закончится. Но выбор у меня всё равно только один.

Или он меня.

Или я его.

Я на бегу оборачиваюсь через плечо.

Он бежит следом.

Долго я так не протяну. Лёгкие уже горят, ноги начинают тяжелеть. Пока есть силы — нужно что-то делать.

И вдруг впереди, между деревьями, я замечаю какую-то тёмную постройку. Сначала она кажется просто кучей веток и досок, но, приблизившись, я понимаю — это старый деревянный сарай или навес для дров. А рядом...

Я резко торможу.

Пень. А в нём — небольшой топор, глубоко вбитый в древесину.

Моё сердце делает какой-то странный скачок.

Да это же прекрасно!

Я невольно улыбаюсь, быстро подбегаю к пню и с силой выдёргиваю топор из дерева. Рукоять холодная и шероховатая, но удивительно удобно ложится в ладонь. Я сразу же резко разворачиваюсь, готовая к любому его движению.

План меняется.

Он останавливается в нескольких метрах от меня. Совсем не запыхавшийся. Ни тяжёлого дыхания, ни усталости. Будто эта погоня для него — обычная прогулка.

Белая маска отчётливо выделяется в темноте. Я машинально поднимаю взгляд вверх и только сейчас замечаю, что мы вышли на небольшую открытую поляну. Деревья здесь не закрывают небо, и луна светит прямо на нас, освещая всё холодным, призрачным светом.

Теперь мы видим друг друга слишком хорошо.

Я крепче сжимаю топор. Костяшки пальцев белеют.

Медленно делаю шаг в сторону.

Он повторяет движение.

Я делаю ещё один шаг, аккуратно смещаясь по кругу. Он снова зеркалит меня, будто мы танцуем какой-то странный, молчаливый танец. Шаг за шагом я заставляю его двигаться, пока наконец он не оказывается спиной к одному из деревьев.

Но он всё равно не нападает.

И это начинает раздражать.

Я делаю шаг вперёд.

Он остаётся на месте.

Ещё один.

Теперь между нами не больше пяти метров. Достаточно близко, чтобы видеть даже мелкие детали на его одежде. И достаточно далеко, чтобы, если что, успеть рвануть назад.

Я смотрю на него и вдруг совершенно ясно понимаю — ввязываться в настоящий бой было бы чистым безумием.

По одному его телосложению всё очевидно. Широкие плечи, мощные руки, спокойная стойка человека, который точно знает, что делает. Он явно занимается чем-то серьёзным профессионально. А я со своими пятьюдесятью пятью килограммами рядом с ним выгляжу просто нелепо и даже в подмётки не гожусь.

Мне его не одолеть.

Но, чёрт возьми...

Это так возбуждающе — стоять напротив кого-то настолько сильного, ощущать эту разницу физически, кожей, как предгрозовое напряжение в воздухе. Он выше, массивнее, опаснее — и именно это будоражит сильнее всего, заставляя сердце биться не столько от страха, сколько от странного, тягучего предвкушения, в котором есть что-то болезненно сладкое.

И вдруг, неожиданно даже для самой себя, я резко замахиваюсь и бросаю топор. Движение выходит рваным, но точным — словно тело принимает решение раньше разума. Лезвие срывается с руки, рассекая воздух коротким свистом, слишком громким для этой тишины, и в следующую секунду раздаётся глухой хруст. Он успевает уклониться — резко поворачивая голову. Топор проходит в нескольких сантиметрах от его лица и с силой врезается в дерево за спиной, глубоко входя в ствол, так что рукоять ещё несколько мгновений дрожит, отдаваясь в воздухе едва уловимой вибрацией.

Тишина накрывает мгновенно. Она словно оседает на плечи, сжимает грудную клетку, не давая вдохнуть полной грудью. Я замираю вместе с ней, даже дыхание задерживается где-то на полпути, и время вдруг начинает тянуться невыносимо.

Он поворачивает голову обратно — медленно, нарочито медленно, словно даёт мне возможность прочувствовать каждую секунду. Затем наклоняет её набок. На маске появляется разрез — тонкая, неровная линия тянется от правого глаза, пересекает переносицу и уходит к скуле. Белая поверхность нарушена, словно треснувшая кость, и из-под неё проступает кровь. Сначала немного, но затем больше — густая, тёмная, она собирается у края трещины и медленно начинает стекать вниз, оставляя за собой алый след, искажая эту мёртвую белизну.

На его лице рана, а на моём — улыбка. Я чувствую, как губы сами растягиваются, как внутри поднимается горячая, электрическая волна, от которой подрагивают пальцы и сбивается дыхание. Это ощущение пьянящее, острое, неправильное. Я смогла его достать. Смогла ранить. Эта мысль вспыхивает ярко, ослепляюще, и я резко прикусываю губу, пытаясь удержать себя, утихомирить тот хаос, что разрастается внутри. Но он не исчезает — только становится глубже, плотнее, опаснее. Я даже не могу понять, что именно цепляет сильнее: сам факт раны или то, что она появилась от моей руки.

Он поднимает руку и касается трещины на маске. Пальцы скользят по крови, пачкаясь алым, и он на мгновение замирает, будто рассматривает их. В этом жесте есть что-то странно спокойное и задумчивое, словно это не боль, а нечто привычное. Его голова чуть приподнимается, едва заметно, но этого достаточно, чтобы по моей спине прошёл холод — резкий, ледяной, отзывающийся где-то глубоко внутри. Он смотрит на меня, и я это чувствую, даже не видя его глаз.

Мысль вспыхивает мгновенно и ясно: сейчас он перестанет играть. Сейчас всё закончится. Но я снова ошибаюсь.

Он медленно откидывает голову немного назад, затем поддевает край маски и отодвигает её настолько, чтобы открыть нижнюю часть лица. Я вижу его челюсть — чёткую, напряжённую, и губы, по которым медленно стекает кровь. Она тянется с обеих сторон, скатывается по линии челюсти и исчезает где-то на шее, впитываясь в ткань. Это выглядит дико, нереально, и в этой грубости есть что-то неотразимое, что не даёт отвести взгляд.

Только сейчас я замечаю детали, от которых внутри становится ещё тише. Лёгкая щетина покрывает его челюсть — небрежная, тёмная, будто он давно не уделял себе времени. Она подчёркивает резкость скул, делает выражение ещё жёстче, взрослее, опаснее. Пальцы сами тянутся представить, какая она на ощупь, но этому не бывать.

Ниже... шея. Там, где кровь уже смешивается с тенью, расползается татуировка. Чёрные линии тянутся вверх из-под воротника, словно что-то живое пробирается по коже — узоры переплетаются, образуя сложный и хищный орнамент. Они обвивают его горло полностью, подчёркивая каждое движение, каждый вдох.

Он выглядит так, будто опасность — его естественное состояние. Будто эта кровь, эта грубость, эти тёмные узоры на коже — часть его самого. И от этого становится невозможно отвести взгляд.

Плавно его губы расползаются в ту самую безумную, хищную, ненормальную улыбку. Я узнаю её сразу. Она не пугает так, как должна, — она влечет. Он подносит пальцы ко рту и медленно слизывает с них кровь, и этот жест кажется слишком личным, слишком интимным для происходящего, выбивая воздух из лёгких сильнее, чем любая угроза.

Улыбка исчезает с его уст так же внезапно, как появилась. И затем его голос разрезает тишину — низкий, глухой, тяжёлый, словно падающий прямо в грудь.

— Беги.

Звучит как команда и как приговор одновременно. И в этот раз я не думаю — ни о плане, ни о том, что хотела довести всё до конца, ни о том, что должна была выиграть. Тело срывается раньше разума. Я резко разворачиваюсь, почти спотыкаясь, и бегу, чувствуя, как ветки цепляются за одежду, как воздух рвётся в лёгкие болезненными рывками, а сердце бьётся так, будто хочет вырваться наружу.

Я не оглядываюсь сразу, но ощущение не отпускает ни на секунду. Он не кричит, не ускоряется, не бросается за мной мгновенно — и от этого становится только хуже. Потому что в этой тишине, в этом отсутствии спешки есть нечто куда более пугающее.

Я знаю — он всё равно идёт за мной.

Постепенно я сбавляю темп. Сначала незаметно — шаг становится короче, дыхание сбивается, грудь начинает болезненно сжиматься при каждом вдохе. А потом просто понимаю: дальше бежать я не могу. Тело отказывается подчиняться, ноги становятся тяжёлыми, словно налиты свинцом. Я останавливаюсь, сгибаясь вперёд, упираясь ладонью в колено, и жадно втягиваю холодный воздух, который обжигает горло изнутри. Туфлю я сбросила где-то по дороге и теперь сжимаю её в руке, машинально, будто это имеет значение.

Лес вокруг кажется бесконечным. Густые деревья сливаются в сплошную тёмную стену, и я не понимаю, где нахожусь. Ни ориентиров, ни звуков — только редкий треск веток под ногами и собственное дыхание, слишком громкое в этой тишине. Постепенно небо начинает светлеть. Сначала едва заметно, потом всё явственнее — серый рассвет пробирается сквозь кроны, размывая темноту. Значит, уже утро. Значит, я бежала... хрен знает сколько.

Я выпрямляюсь, проводя рукой по лицу, пытаясь прийти в себя. Преследователь отстал. Или просто исчез. И это... облегчение. Глухое, тяжёлое, с привкусом усталости. Потому что где-то глубоко внутри я прекрасно понимаю: если бы он меня догнал, у меня не было бы ни единого шанса. Ни одного.

Впереди начинает что-то вырисовываться. Сначала размытое пятно среди деревьев, затем — просвет. Я медленно иду туда, почти волоча ноги, и с каждым шагом картина становится чётче. Открытая территория. Ещё несколько шагов — и последнее дерево остаётся за спиной. Я выхожу из леса и замираю, чувствуя, как лицо невольно искажается.

Передо мной — лестница. Та самая. Только с другой стороны. Я сделала круг. Гребаный круг!

Из груди вырывается короткий, раздражённый выдох. Секунду я просто стою, глядя на ступени, словно надеюсь, что они исчезнут сами по себе. Но, конечно, этого не происходит. Напротив меня поднимается ещё одно испытание — длинная, холодная лестница, уходящая вверх. Плечи сами собой опускаются, усталость наваливается с новой силой, но выбора нет. Собрав остатки сил, я делаю шаг вперёд.

Подъём даётся тяжело. Каждая ступень отдаётся болью в ногах, мышцы дрожат от напряжения. Я чувствую грязь на коже, прилипшие листья, холод, который теперь пробирается даже сквозь остатки адреналина. Туфля потерялась — я уже понимаю это окончательно, но сейчас это волнует меньше всего. Потому что, несмотря ни на что, я добилась своего.

На топоре осталась его кровь.

Если повезёт — всё закончится быстро. Если он есть в базе — я узнаю, кто он. Как с Джонсом. Тогда всё сложилось слишком удачно — административка, совпадение. Сейчас... остаётся только надеяться.

Изначально план был другим. Я собиралась ранить его вблизи, в схватке, а потом сбежать. Но стоило увидеть его рядом — по-настоящему рядом — и всё изменилось. Он бы уложил меня с одного удара. Даже не напрягаясь. Эта мысль холодно и ясно укладывается в голове, не оставляя места иллюзиям. Но желание вступить с ним в бой, приложить его стену или еще куда нибудь, осталось, но есть ли в этом смысл, коль в конце будет статья об убийстве?

И всё же... мне повезло. Чёртов сарай. Сраный топор. Если бы не это — ничего бы не было, а нет, было бы — моя воняющая тушка где-то за городом. Единственное, что теперь не даёт покоя — не забрал ли он топор?

Эта мысль начинает медленно точить изнутри, но я отталкиваю её, сосредотачиваясь на подъёме. Шаг за шагом, ступень за ступенью, пока, наконец, не оказываюсь наверху. Останавливаюсь, тяжело дыша, позволяя себе короткую передышку.

Вокруг затишье. Дом, ещё недавно наполненный музыкой, криками и жизнью, теперь кажется мёртвым. Ни звука, ни движения, только рассвет окрашивает небо в красно-оранжевые оттенки, мягко освещая территорию и край леса.

И в этот момент по спине пробегает холод.

Знакомый. Слишком знакомый.

Я медленно оборачиваюсь, переводя взгляд вниз, туда, где ещё недавно стояла сама. Та же фигура. То же телосложение. Неподвижный, как тень, он стоит у подножия лестницы. Я хмурюсь, прикусывая губу, и только спустя секунду замечаю — в его правой руке топор.

Внутри что-то неприятно сжимается. Чувство, будто у меня отобрали единственную зацепку, единственный шанс. Раздражение, злость, досада — всё смешивается, тяжело оседая в груди.

И вдруг он двигается, замахивается так резко, что я даже не успеваю среагировать.

Топор летит в меня. В меня, блять?!

Тело каменеет. Я цепенею, не в силах двинуться. Глаза расширяются, дыхание обрывается. Воздух ударяет в лицо — лёгкий, холодный, незаметный.

Глухой удар.

И только тогда я словно возвращаюсь в реальность, отшатываясь назад, машинально делая шаг. Взгляд рвётся вперёд — к двери. Окровавленный топор вонзился в неё. В нескольких сантиметрах от меня. Я замираю, пытаясь осознать произошедшее. Пару секунд просто стою, не двигаясь, чувствуя, как сердце с силой бьётся о рёбра, как по коже проходит волна запоздалого страха. И только потом приходит понимание.

С губ срывается тихий выдох. Я резко перевожу взгляд вниз, наполняясь злостью, почти яростью, но там уже пусто. Ни движения. Ни силуэта. Словно его и не было, а это всё мне приводилось из-за алкоголя.

— Ублюдок! Псих! Пошел на хуй!

Мой голос разносится эхом, уходит в лес, растворяется где-то между деревьями. Я не жду ответа. Не жду, что он появится снова. Только разворачиваюсь, толкаю дверь и захожу внутрь, решая одно — уехать отсюда как можно скорее.