Глава 15. Прелюдия

«Nowhere to run boy run, come here right nowНекуда бежать, мальчик, бежать, приди сюда прямо сейчасRight now, right nowПрямо сейчас, прямо сейчас'Cause when the sun goes down, the beast comes outПотому что когда заходит солнце, появляется зверь».Mia Martina, Waka Flocka - Beast

***

Крабик в волосах давно ослаб, держась скорее по инерции, чем по назначению. Пряди выбились, спутались, превратив причёску в беспорядочное нагромождение. Т/и это больше не волновало.

С тяжёлым выдохом она опустилась на сиденье автобуса у окна. За стеклом уже лежал густой вечер, плотный, ночной — стрелки уверенно приближались к десяти. Стёкла запотели от тепла и дыхания пассажиров, и она машинально стерла влагу рукавом тренча, оставив мутную дугу.

Сознание снова не находило покоя. Мысли кружили, цеплялись друг за друга, возвращались, не давая передышки. На ночь, скорее всего, снова придётся принять снотворное — иначе сон просто не придёт.

Т/и завела руки за голову, распуская волосы, и тут же собрала их обратно, наспех и без старания. Короткие пряди не поддавались и падали на лицо. Она прислонилась виском к холодному стеклу, прикрывая глаза.

Ноги тянуло после долгого дня на каблуках. Ощущение было утомительным, но странно удовлетворяющим — как немое напоминание о проделанной работе, о том, что день был прожит не зря.

С закрытыми глазами мысли становились отчётливее.

Утром мистер Даллас вскользь упомянул, что убийство Майлза Джонса — это уже другое дело. Отдельное. С иным кругом возможных фигурантов. Каким именно — она так и не уточнила. Его срочно отвлекли, а у неё не нашлось подходящего момента.

Но логическая цепочка выстраивалась сама собой.

Если Джонс мёртв, значит, у кого-то был веский повод. И самый очевидный мотив тянулся от имени Джоанн. Месть. Пока что это выглядело наиболее правдоподобно. Других объяснений она не находила. И именно это настораживало сильнее всего. Потому что когда ответ кажется слишком удобным — он почти всегда ложный. А когда кажется — креститься надо.

Т/и приоткрыла глаза — сна не было ни на грамм. И как она умудрилась задремать утром, по дороге сюда? Пакет в руке соскользнул, и она выпрямилась, подтягивая его ближе к себе. Снова прислонилась виском к стеклу и перевела взгляд на улицу.

Автобус остановился. Несколько человек вышли, кто-то зашёл, двери закрылись с привычным шипением. Т/и не обратила на это внимания — мысли снова утащили её вглубь. Кто мог быть причастен к делу? Формально она больше не числилась в расследовании, но это мало что меняло. Она всё равно будет копать. До конца, как бы пафосно это ни звучало. Мысль заставила её усмехнуться. «Дойду до конца, чего бы это ни стоило» — звучит как реплика из дешёвого триллера.

Она перевела взгляд вперёд, на мгновение просто глядя в одну точку. И тут брови непроизвольно приподнялись. Тело накрыло знакомое, липкое чувство дежавю.

Перед ней снова сидел тот самый мужчина. Кожанка, капюшон, широкая спина. Тот же силуэт, что и утром. И тот же запах — плотный, мужской, пробирающийся в лёгкие помимо воли. Несколько секунд её взгляд скользил по его спине, цепляясь за детали, будто пытаясь уловить хоть что-то знакомое. Затем Т/и безразлично прикрыла глаза. Ну едет и едет. Пистолетом не угрожает — уже хорошо.

До её остановки оставалось всего пару минут. Потом — пешком, в одиночестве и тишине, без лишних мыслей и чужих спин перед глазами.

Когда автобус затормозил, она вышла и мимоходом бросила взгляд на окна. Вышла одна. На улице было немного людей — в основном молодёжь, шумная, живая. Так же когда-то гуляла и она сама. В шестнадцать — вечерами, без оглядки, без тяжести в груди. С тех пор прошло девять лет.

Девять лет, пролетевших так быстро, будто это был один день.

Как и любой живой человек, она иногда позволяла себе грустить по тем далёким воспоминаниям. По времени, когда всё казалось легче и честнее. Тогда она была юной, наивной, местами глупой — но открытой миру. Ошибалась часто, беспечно, не задумываясь о последствиях. И это было правильно. Так и должно быть. Школа, оконченная безупречно, затем следующий этап — строже, холоднее. Юридическое образование, дисциплина, логика вместо эмоций. Время сменилось, приоритеты перекроились, и вместе с ними изменилась она сама.

Девять лет назад она бы не узнала себя нынешнюю. Сказала бы, что эта женщина — чужая. Но парадокс заключался в том, что именно теперь она стала ближе всего к себе настоящей. К той, что всегда была внутри, просто долго молчала.

Внезапно по спине пробежала дрожь, тонкая и неприятная, словно кто-то провёл холодными пальцами вдоль позвоночника. Т/и замедлила шаг, прислушиваясь к собственным ощущениям.

Холод?

Она нахмурилась и глубже засунула руки в карманы пальто, убеждая себя, что это всего лишь вечерний воздух. Шаг ускорился, но мысли уже свернули в другую сторону. Через несколько десятков метров чувство вернулось. Не резкое — настойчивое и постепенное. Нет, это не могло быть случайностью и точно не связано с погодой.

Она огляделась, нахмурив брови.

Впереди шли двое парней, разговаривая между собой, чуть дальше — девушка, уткнувшаяся в телефон. Сзади тоже были люди, на другой стороне улицы — редкие прохожие. Машин почти не было: район тихий, неприметный, сюда не заезжают без надобности. Картина выглядела обыденно.

Слишком обыденно.

Тогда откуда это ощущение, будто за ней наблюдают?

Т/и сжала пальцы в карманах, чувствуя, как тело невольно напрягается. Она прошла ещё несколько десятком метров, и давление исчезло так же плавно, как появилось. Но разум отказывался принимать это за совпадение.

Кто-то следит. На ум приходит лишь один человек — тот самый, с мероприятия. Других логичных объяснений не находилось. Хотя, учитывая, в какую историю она влезла, наблюдателей могло быть и больше. Но даже если это не он лично, то вряд ли без его ведома.

Мысль закурить мелькнула резко, вызывающе. Спровоцировать. Проверить реакцию. Посмотреть, выйдет ли хищник из тени. Но если он не импульсивен? Если он видит её игру насквозь? Тогда правила изменятся — и не в её пользу.

Адреналин медленно поднимался, смешиваясь с любопытством, когда Т/и свернула на другую улицу — более узкую, пустую, плохо освещённую.

Идеальное место, чтобы напасть. Идеальное — чтобы проявиться.

Идеально — чтобы убить её. Но ничего не произошло. Ни шагов за спиной. Ни липкого взгляда. Ни намёка на присутствие. Неужели отступил? Она усмехнулась, даже разочарованно. Чёрт. Так было бы куда интереснее.

Но стоило ей позволить себе эту мысль — короткую, едва ли не постыдную, — что, возможно, слежка закончилась, как за спиной что-то отчётливо хрустнуло. Звук был слишком точным, слишком осмысленным, чтобы быть случайным.

Т/и дёрнулась. Сердце резко сбилось с ритма, но вместо страха — вопреки логики — на губах появилась кривая тень улыбки. Её злило не само ощущение опасности — а то, насколько уверенно и хладнокровно с ней играют. Она обернулась. Медленно. Не позволяя себе резкости. Взгляд скользнул по улице: по редким фонарям, по подъездам с погасшими окнами, по машинам, застывшим вдоль бордюра. По пустоте между ними.

Никого.

Тишина была плотной, будто сжатой в кулак. Даже город, казалось, затаился. Сомнение осторожно коснулось сознания. А если всё это — вымысел? Перегруженные нервы, усталость, слишком длинный день, слишком много смертей, слишком мало сна. Во рту стало сухо. Она сглотнула и ускорила шаг. Каблуки отозвались глухим, отчётливым ритмом — единственным доказательством её присутствия здесь.

Каким бы странным ни было это чувство слежки, даже возбуждающим, какими бы горячими ни казались эти мысли, как бы ни тянуло оглянуться снова — сейчас нужно было просто дойти домой. Это небезопасно. Голова это понимала, но тело жило по своим законам.

Мысль оборвалась внезапным порывом ветра. Внезапно, словно кто-то распахнул дверь прямо у неё за спиной. По коже рассыпались мурашки, позвоночник неприятно свело. И вместе с холодом пришло другое.

На неё смотрели.

Сосредоточенный взгляд и подавляющее давление. Присутствие, которое нельзя увидеть, но невозможно игнорировать. Слишком близко. Настолько, что исчезло само понятие дистанции.

Т/и снова обернулась.

Пусто.

И именно это пугало сильнее всего.

Этот ублюдок умеет исчезать.

Она криво усмехнулась своим мыслям, рефлекторно проводя языком по пересохшим губам. Мысли путались, цеплялись друг за друга, словно спутанные провода, но одно оставалось неизменным и пугающе ясным — страха не было. Ни дрожи в коленях, ни желания бежать, пусть это может спасти её жизнь. Лишь холодная сосредоточенность и странное, почти болезненное возбуждение, от которого внутри становилось тесно.

И это было ненормально.

Абсурд происходящего давил тяжёлым грузом. За ней следят. Идут по пятам, не скрываясь и в то же время оставаясь невидимыми. Могут в любой момент сократить дистанцию до нуля — схватить, ударить, вырубить одним точным движением. А может, и не остановиться на этом. Сценариев было слишком много, и ни один из них не заканчивался для неё хорошо. И всё же она шла вперёд. Вела его к своему дому. К месту, где должна быть безопасность, но которое сейчас превращалось в ловушку для неё самой. Сознание фиксировало это как факт.

Любой здравомыслящий человек уже давно свернул бы с маршрута, зашёл в магазин, позвонил кому-то, попытался раствориться среди людей. Но она продолжала идти, позволяя этой странной игре тянуться дальше. Но всегда есть это проклятое «но», которое перечёркивает здравый смысл.

И на короткое, пугающе ясное мгновение она почувствовала тепло на коже.Не ветер. Не случайное прикосновение одежды. Живое. Чужое. На коже шеи. Т/и дёрнулась в сторону резко, почти грубо — чистый инстинкт, отточенный страхом и адреналином, без участия разума. Мышцы сработали раньше мыслей, тело спасало себя само. Разворот был мгновенным. Ни секунды на сомнение. Она была готова увидеть что угодно — лицо в полумраке, силуэт между фонарями, тень, отступающую вглубь дворов. Хотя бы движение. Подтверждение того, что всё это реально.

Но улица встретила её пустотой.

Фонари ровно освещали асфальт. Окна домов молчали тёмными прямоугольниками. Ни шагов. Ни дыхания. Ни следа присутствия. Только она одна — посреди пространства, которое слишком хорошо просматривалось, чтобы в нём можно было исчезнуть.

— Чёрт... — выдох сорвался сквозь сжатые зубы, хрипло, зло.

Раздражение накрыло внезапно и тяжело. Не вспышкой — волной. Глухой, тёмной, вязкой. Это была не паника и не страх. Скорее злость на собственную беспомощность и на того, кто позволял себе быть настолько близко и при этом оставаться недосягаемым.

Т/и знала — здесь она не одна. Это было знание, не требующее доказательств. Но как?

Как можно подойти почти вплотную, не выдав себя ни шагом, ни дыханием, ни колебанием воздуха? Здесь негде спрятаться. Улица открыта, ровная, просматривается от начала до конца. Любая ошибка должна была выдать его — но ошибок не было.

И именно это выводило из себя.

Ноги ныли, ступни горели от каблуков, каждое движение отзывалось тупой болью, но это казалось мелочью. Фоновым шумом, не стоящим внимания. Куда страшнее было другое — она его не видела.

Совсем.

Только ощущала. Спиной. Кожей. Под кожей.

Руки неприятно пощипывало, пальцы невольно сжимались и разжимались, будто ища в пустоте рукоять ножа. Тело требовало действия — развернуться, ударить первой, не ждать, не давать ему преимущества.

Жаль, что нож остался дома.

Жаль, что приходится ждать.

Ждать, пока он сам обозначит себя. Пока перестанет быть тенью и сделает ход. Пока эта игра не перестанет быть односторонней.

Она двинулась дальше, не ускоряя шаг, заставляя себя идти ровно. И с каждым метром всё отчётливее чувствовала, как чужой взгляд скользит по спине — не спеша, не жадно, а внимательно. Терпеливо. Уверенно. Так смотрят те, кто никуда не торопится, потому что знает: рано или поздно добыча всё равно окажется там, где ей и положено быть.

Дойдя до подъезда, Т/и всё-таки обернулась — в последний раз, почти упрямо, словно могла выдернуть взглядом то, что ускользало от неё весь путь. Двор ответил ей тишиной. Ни шагов, ни движения, ни чужой тени. Фонари ровно заливали асфальт жёлтым светом, окна домов смотрели пустыми глазницами. Всё выглядело привычно до раздражения. Слишком правильно. Слишком спокойно — так, как бывает только перед тем, как что-то пойдёт не так.

Где же он прячется?

Она вошла в подъезд, и дверь за спиной закрылась с глухим металлическим звуком, отрезая улицу. Внутри было прохладно и сыро — запах бетона, старой краски и чужой жизни. Поднимаясь по лестнице, Т/и замедлилась, прислушиваясь к каждому шороху, к скрипу ступенек, к собственным шагам, отдающимся эхом в пустом пролёте. Казалось, звуки растягиваются, становятся громче, чем должны быть, будто дом тоже внимательно слушает.

В квартире, у двери она задержалась. Ключ повернулся в замке раз, второй — движение привычное, отточенное до автоматизма. Щелчок вышел сухим, уверенным, обнадёживающим. Когда в коридоре вспыхнул свет, пространство будто выдохнуло вместе с ней.

Она не боялась. Не той липкой, животной паникой, что заставляет бежать, не оглядываясь. Но напряжение никуда не делось. Оно сидело на плечах тяжёлым, невидимым грузом, словно кто-то устроился у неё за спиной и вцепился когтями под кожу, не позволяя опустить их ни на миллиметр. Мышцы оставались напряжёнными, дыхание — поверхностным, а внутри жила странная настороженность, будто опасность не ушла, а просто сменила форму.

Она была дома. И всё же ощущение чужого присутствия не исчезло.

Обувь полетела к стене вслепую, глухо ударившись и оставшись там, где упала. Пальто она сдёрнула с плеч и бросила на вешалку — криво, не заботясь о том, как оно повиснет. В квартире было темно и тихо, но это была своя, знакомая темнота. Не враждебная. По крайней мере, так хотелось думать.

На кухню она прошла на автомате в полумраке, будто тело помнило маршрут лучше головы. Достала стакан, налила воды, выпила жадно, большими глотками, до самого дна, словно пыталась смыть изнутри всё напряжение, что накопилось за день. Только после этого пальцы потянулись к волосам. Резинка соскользнула, пряди тяжело упали на плечи, и из груди вырвался тихий, почти болезненно сладкий выдох — облегчение, которого не хватало весь вечер.

Она подошла к обеденному столу, положила на него сумку, собираясь наконец сесть, позволить себе пару минут покоя. Но движение оборвалось на полпути.

Взгляд зацепился за окно.

Не резко — наоборот, медленно, будто что-то внутри заранее знало, куда смотреть. По коже прокатилась волна мурашек, холодная и липкая, словно её окатили водой. Пальцы дрогнули, выдавая напряжение, которое она так старательно игнорировала. Т/и сглотнула и шагнула ближе, осторожно, почти на цыпочках, словно могла спугнуть то, что могла увидеть.

Во дворе, в ночной темноте, прорезанной жёлтым светом фонарей, стоял человек.

Один.

Тёмная фигура резко выделялась на фоне пустого пространства. Капюшон был низко надвинут на голову, скрывая лицо в густой тени. Руки глубоко утоплены в карманах куртки, плечи расправлены, поза спокойная, уверенная. Он не переминался, не оглядывался, не спешил — словно находился там ровно столько, сколько нужно.

Будто ждал.

Воздух в лёгких застыл. Т/и поймала себя на том, что не дышит, и это осознание пришло только спустя несколько секунд. В груди неприятно сжалось.

Он смотрел прямо на неё.

Не на окно. Не в сторону. Именно на неё — туда, где она стояла, в свете из коридора, полностью открытая чужому взгляду. И в этом взгляде — пусть она и не видела глаз — чувствовалась странная уверенность, будто он давно знал, что рано или поздно она подойдёт к окну.

Будто весь путь домой был лишь прелюдией к этому моменту.