1.1

– Я тоже тобой горжусь, сестренка. Произносить речь на выпускном вечере в Универси- тете Вирджинии!.. А ты крутая! – Спасибо, Тея, – сказала Делия с теплой улыбкой, которую приберегала для особых случаев. Затем она прочистила горло и вернулась в свой деловой режим. – Может, уже поедем? – Да, да. – Папа снял ключи от машины с крючка на стене и широко распахнул входную дверь. – Дамы. Мы направились к двери; мои ноги уже ныли из-за этих глупых туфель. У кого-то зазво- нил телефон. – Это у меня, – сказала Делия, роясь в сумочке. Она прочитала сообщение и стиснула зубы. – Родители Роджера его кинули. Опять. Нужно его подбросить. – Они не пойдут на выпускной? – переспросила я. – Боже, вот же уроды. Найсы жили в нескольких кварталах от нас, в доме, похожем на наш, на такой же пре- красной улице, но с тем же успехом они могли жить на Луне, настолько отличались от наших мамы и папы. Мы с Делией росли, окруженные неизменной любовью и поддержкой родителей, и у нас в голове не укладывалось, как Найсы могут вечно наплевательски относиться к соб- ственному сыну. – Без проблем, – сказал папа. – Мы можем его забрать. Делия взяла ключи от своей машины. – Нет, я отвезу его сама. А вы, ребята, поезжайте. – Дорогая, нам хватит времени за ним заскочить. Она покачала головой. – Вы знаете, каков Роджер. Он от стыда сгорит. Лучше я его отвезу. Делия заметила, как мы обменялись любопытными взглядами, как делали всегда, когда она упоминала Роджера. Ребята клялись, что всего лишь друзья, но были неразлучны еще с детского сада. Только Роджер мог выбить мою сестру из ее жесткого графика. Их дружба была одной из тех немногих вещей, которые выявляли ее более мягкую сторону. – Слушайте, – начала Делия. – Поездка с нами только заставит Роджера чувствовать себя еще хуже. Ему придется наблюдать за тем, как мама и папа прекрасно общаются, и это через несколько минут после того, как собственные родители в который раз его подвели. – Ну если ты так считаешь, – протянул папа. – Именно так я и считаю. – Делия поцеловала его в щеку, обняла маму и похлопала меня по голове. – Ведите себя хорошо, – напутствовала она. – Встретимся на месте. Езжайте не спеша, но не теряйте времени. Она бросила на нас последний строгий взгляд, а затем пронеслась мимо прямиком в теплый майский вечер. Ее отглаженная мантия хлопала вокруг туфель на низком каблуке, что отбивали по асфальту барабанную дробь, словно бы говоря «Все. Прочь. С моего. Пути». –  Отлично,  – сказала я.  – Теперь мы можем остановиться и перехватить по кусочку пиццы. Мама пригладила свои светлые, уже тронутые сединой кудри. – Думаю, один из лучших подарков, который мы можем преподнести твоей сестре на выпускной, – это быть на месте к ее приезду. – Подождите. – Я стащила туфли и схватила с подставки для обуви у двери свои желтые сандалии. – Тея, ты же обещала, – укорила мама. – Эй, я пообещала надеть это скучное платье. Одобренная Делией обувь в контракт не входила. Она ни о чем и не узнает, пока не станет слишком поздно. Мы забрались в серебряный «Кадиллак» отца. Мама устроилась впереди, я села за ней, и мы отправились в путь из Ричмонда в Шарлоттсвилль, штат Вирджиния. Виды были ошелом- ляющими – зеленые холмы и деревья под безоблачным голубым небом. Я любила свой роднойштат, но не собиралась в нем оставаться. Как только закончу Школу искусств в следующем году, сразу потащу свою задницу прямиком в Нью-Йорк. – Как насчет музыки? – спросила я с заднего сиденья. – Восемь секунд тишины, – отметил папа. – Новый рекорд. – Музыка – это жизнь, – сказала я, смеясь. – Сразу после живописи. И «Офиса». И пиццы. –  Никакой пиццы.  – Папа покрутил радио, пока не нашел мою любимую станцию, и машину заполнили звуки «Bad Romance». – Хорошо? – С Леди Гагой не может быть плохо. Папа ухмыльнулся. – Поверю на слово. Я подпрыгивала в такт песне, насколько мне позволял ремень безопасности, пока мама не убавила громкость. – Бедняга Роджер, – сказала она. – О чем вообще думают его родители? – Мне интересно, о чем думает Делия, – заметил папа и посмотрел на меня через зеркало заднего вида. – Вы, часом, не ведете задушевные разговоры по-сестрински? Они не встреча- ются? – Понятия не имею, – ответила я. – Ты же знаешь, какова Делия. Себе на уме. Никогда ничего мне не рассказывает. Мама изогнулась, чтобы посмотреть на меня. – А что насчет тебя самой? Никакого парня на горизонте? – Тогда бы я вам его представила, – сказала я. – А ни один из тех парней, с которыми я встречалась за последнее время, этого не достоин. Они считают, что я «забавная», и не хотят заводить со мной ничего серьезного. Или, может быть, я не хочу ничего серьезного с ними. Может быть, я и не способна на серьезное. – Я уверена, что это не так, дорогая, – сказала мама. – Делия бы с тобой поспорила. – Я люблю твою сестру, но иногда она перегибает. – Честно говоря, мне очень хочется влюбиться, но, полагаю, торопить события глупо. Это случится, когда случится. Я встречу того самого парня. Такого, о ком просто не смогу перестать думать. И когда мои чувства к нему найдут отражение в моем искусстве, я пойму, что он единственный. – Мудрая философия, – заметил папа. – Кстати, об искусстве, – подхватила мама, – как продвигается твоя последняя картина? – Уже готова. Я закончила как раз в тот момент, когда Делия уже собиралась рвать и метать. – Прекрасно, мне не терпится ее увидеть. – Мама шлепнула меня по колену тыльной стороной ладони. – Ты и твои пирамиды. – Ага. – Я засмеялась. – Если когда-нибудь стану знаменитой, Египет будет моей фишкой. Как автопортреты у Кало или похожие на вагины цветы у О’Киф. – Тея. – Папа усмехнулся. – Я не утверждаю, что я вторая Фрида или Джорджия… – Ты бы так не сказала, потому что ты слишком скромная, – перебила мама. – Но, как твоя мать, я имею право хвастаться, что ты ничуть не уступаешь великим. – Это твоя святая обязанность как моей матери, – отозвалась я. – Но все равно спасибо, мам. Ты лучше всех. Я… – Боже! – закричал отец. Мама начала поворачиваться. – Что?.. Вспышка бледно-голубого ослепительного хрома.

Ужасающий, оглушительный грохот. Он отдался в моих костях. В моих зубах. Он эхом пронесся через капот, через лобовое стекло. Он все нарастал, нарастал и нарастал, разрывая нас, пока не осталось ничего.