Глава 13

Приземлившись у ворот Малфой Мэнора, я почему-то задерживаю дыхание как ребенок, охваченный испугом при виде кладбища. Просто смешно, если взять во внимание то, что мне пришлось видеть и делать на протяжении жизни. Намного более пугающие вещи окружали меня, чем некогда родной дом. И тем не менее легкие упрямо сжимаются под натиском воспоминаний от одного лишь его вида.

Несмотря на то, что многое в последнее время стало мне откровенно безразлично, а еще большее перестало и вовсе существовать, режущее волнение все равно пробивается на поверхность грудной клетки. Родовое поместье по возвращении вызывает отвратительные смешанные чувства. Девяносто пять процентов неприязни против пяти почти забытых, почти несуществующих счастливых.

— Антиаппарационные и защитные чары установлены по всему периметру ограждения, — говорит Грейнджер, оглядывая здание перед собой с профессиональной холодностью. От ее утренней задумчивости не осталось ни следа. — Мы проверим дом, но я больше чем уверена, что память Локонса сбоит. Беллатриса не может быть здесь. Мы бы заметили.

— Поверь мне, возвращаться сюда — не моя прихоть. Я просто рассказал тебе, что увидел. Это может дать нам что-то, а может и нет, — пока произношу эти слова, веду ладонью от нижней точки ключицы к плечу, безуспешно разминая мышцу через одежду. — К тому же даже если Лестрейндж и была здесь, вряд ли осталась.

Грейнджер бросает на меня прохладный взгляд, полный недовольства и оценки, но, не продержав его и минуты, отворачивается. Она отводит полу пальто чуть за спину, достает значок, коротко касается им защитного контура кованых ворот с твердо высеченной буквой «М», находящейся в четком кругу, как фамильная печать на моем кольце, и чары моментально отзываются едва заметным искажением воздуха, как если бы кто-то провел пальцами по поверхности воды.

Небольшая рябь пространства — и вот мы уже проходим внутрь. Чары слипаются за нашими спинами с тихим треском, не давая посторонним войти, а нам, полагаю, выйти без активации тревожных протоколов Аврората на подконтрольных объектах. Насколько мне известно из газет, почти все опечатанные штаб-квартиры Пожирателей были закрыты подобными заклинаниями.

Мэнор, разумеется, был главным. Самым охраняемым что тогда, что сейчас. Поместье Малфоев — неприступный рубеж, падший в последнюю очередь. Парадокс, но его владельцы сдали позиции куда раньше. Задолго до битвы за Хогвартс, задолго до появления в стенах особняка новых незваных постояльцев. Если честно, для себя я имею точную дату, когда сломался. Одним днем весной девяносто восьмого, я полностью перестал принадлежать себе.

Я никогда не думал, что окажусь здесь снова.

После первого же заседания Визенгамота я ни разу не допускал мысли о том, что у меня вообще есть какое-либо будущее. Мое мнение на этот счет остается неизменным. И оттого стоять сейчас на свободе в этом самом месте, где когда-то все началось, крайне странно.

Десять лет. Даже не верится, что уже прошло столько времени. Целых десять лет. Ровно десять раз начинался цикл из двенадцати месяцев. От этой цифры хрустит каждый позвонок в шее, зудит каждый шрам на теле. Приходится совершить над собой усилие, чтобы начать двигаться в направлении парадного входа.

Поместье встречает нас мебелью, укрытой пыльными белыми простынями и тишиной. Какой-то совершенно новой ее формой. Во времена первых курсов Хогвартса, когда я сидел в своей комнате на высокой кровати с деревянными столбиками почти до самого потолка и совершенно бессмысленно болтал ногами, что не доставали до пола, тишина была теплой и немного боязненной. После — стала более давящей, а вот в годы войны, пока Лорд еще был жив, этот мертвенный покой, нарушаемый лишь редкими пыточными стонами, начал звучать как резкий удар в колокол. Тишина резонировала на барабанных перепонках подобно металлу, обожженному ударом. Позже, когда число пленников становилось больше и больше, комнаты восточного крыла как-то неправильно гудели молчаливостью, в то время как остальные коридоры наполнились разговорами, а подвалы разрывались истерическими криками. С годами становилось лишь хуже. Даже после падения Волан-де-Морта Пожиратели во главе с Беллатрисой и Долоховым не желали останавливаться. Продолжая бороться, они заставляли уровень тишины Малфой Мэнора подниматься по лестницам к верхним этажам, а в последние месяцы, в преддверии победы Ордена и моего заключения под стражу, он почти исчез, забившись под самой крышей в новой маминой спальне. Крохотной комнатке с одним единственным мансардным окном.

Нужно позже подняться туда.

— Куда идти? — спрашивает Грейнджер, когда заклинание обнаружения, выпущенное ею в холле, не дает результатов. Уверен, она, как и я, не рассчитывала, что все окажется так просто, и Лестрейндж будет ждать нас с чаем к обеду, но то, как в момент разочарования поджимаются ее губы, не остается для меня незамеченным.

Это понятно. Ей отчаянно хочется закончить расследование и, что важнее, поскорее обезопасить тех, кто дорог. Ведь у нее, в отличие от меня, такие люди остались. По крайне мере, так кажется. Не знаю, распалось ли Золотое трио, но с Патил и Крамом они точно близки. С последним, вполне вероятно, физически. Не случайно, а вполне себе системно. Его взгляд в тренировочном зале, надолго задержавшийся на теле Грейнджер, говорил о многом. Он восхвалял, оберегал и совершенно примитивно кричал: «Мое». Хотя в ее ответном, к сожалению для Виктора, подобного я не заметил.

— Вниз, — киваю, сворачивая в коридор, ведущий в подвалы, вновь чувствуя тошнотворное стеснение в собственном желудке. Давно же мне не выворачивали внутренности подобным образом. В Кроусс-Хилл этим занимался лишь голод.

Шаг. Один. Другой. Ноги помнят эту дорогу лучше, чем хотелось бы, а коридоры выглядят меньше, из-за чего дышать труднее. Я иду впереди, не оборачиваясь, но наверняка зная — Грейнджер следует за мной. Как бы ей ни претило мое присутствие рядом, она, очевидно, сделает максимум для того, чтобы ускорить движение следствия. И потому сейчас без разговоров идет позади, почти наступая на пятки. Вовсе не оттого, что хочет, а потому что знает: путь к месту назначения записан именно в моем сознании.

Я думаю так ровно до того момента, пока на последних ступенях каменной спиральной лестницы, шаг за шагом спускающих нас в пахнущую сыростью глубину, она не задерживается. Вот тогда впервые за все предыдущие встречи, обернувшись, я вижу на дне ее глаз под черными зрачками панику.

Вот оно. Живое и болючее.

Такое знакомое, но давно забытое собственным телом.

Она так же, как и я, не хочет быть здесь. Заходить дальше, вглубь подземных артерий поместья, пропахших чужими криками и кровью. И несмотря на то, как быстро Грейнджер берет себя в руки, я неизменно вижу намеренно притупленные реакции в каждом движении. По тому, как меняется ее шаг. Как она чуть сильнее сжимает палочку. По тому, как ее дыхание становится громче.

Контрольное заклинание обнаружения вновь ничего не показывает, но заставляет идти вперед. Минутная задержка обоими игнорируется. Она знает, что я заметил. Как и я чувствую, что на каком-то клеточном уровне ей доступна часть моих микрореакций. Безопасное количество, не ставящее каждое мое слово под удар.

Когда мы проходим ряд дальних тюремных клеток, я почти слышу потусторонние голоса прошлого. Прикрой веки чуть дольше секунды — и я смогу увидеть корчащихся и изголодавших людей, медленно сохнущих на полу этих камер. Часы на руке становятся тяжелее во сто крат, отчего приходится ускорить шаг для того, чтобы побыстрее оказаться лицом к лицу к карцеру. К той самой нужной нам комнате.

Мой гребаный личный Ад на земле.

Mitard, как называла его мама с дрожью в голосе.

— Нам сюда.

Дверь, с одной стороны съехавшая с петель, открыта. Чуть пригнешься вбок — и с легкостью проскочишь внутрь. Несмотря на это я все равно медлю. Произношу необязательное заклинание, чтобы поставить механизм на место, и только после, предварительно с запасом глотнув неприятно застоявшийся воздуха, раскрываю скрипучую деревянную створку настежь, наконец ступая внутрь.

Пальто окончательно перестает спасать от низкой температуры. Обоняние второй раз за день сталкивается с самым ненавистным запахом: землистым, с липкими медными переливами, до дурноты влажным. Темным.

Зацепившись за него в сознании Локонса, я больше ни секунды не сомневался. Вероятно, Лестрейндж подошла к нему настолько близко, что он почувствовал. Почувствовал этот гнилой смрад, что остался на одежде, глубоко в порах или под грязными ногтями. Он почувствовал аромат комнаты, что знала о смерти все.

Пустое пространство без окон, лишающее воли всех переступающих этот невысокий порог, сейчас едва различимо, несмотря на Люмос, подсвечивающий кончик палочки. Я знаю его наизусть и так, но иррациональное желание осмотреть каждый кусок ненавистной комнаты, чтобы проверить и разглядеть вновь, заставляет хотеть большего, нежели мягкого свечения на расстоянии вытянутой руки. Грейнджер считает также, поэтому острым росчерком древка создает большую сферу над нашими головами, что сразу же освещает просторную пыточную.

Немая сцена.

Дыхание смолкает у обоих, когда искусственные лучи наконец позволяют увидеть больше. Увидеть, что на стене перед нами неровными буквами выведено: "Ты все еще думаешь, что можешь спасти их, грязнокровка?".

Кровью, не иначе.

Ее кровью, которую мне так отчаянно хочется пролить до последней капли. Стоять и смотреть, как жизнь меркнет в ее глазах, как чертова улыбка сходит с лица.

Грейнджер делает шаг первой, и я, резко вынырнув из окутывающих голову мыслей, чисто по инерции подаюсь следом. Настолько острое желание одернуть ее подальше от этих слов я не могу объяснить даже себе. Вспышка ярости слепит все органы чувств. И хорошо, что она увлечена кровавым посланием настолько, что даже не замечает злой дрожи в экстренно лишенных движениях пальцев..

Встав рядом, я внимательнее осматриваю надпись. Непростительно много времени стою вот так, прямо перед ней: осознавая происходящее, вглядываясь в каждую букву, будто в них зашифрован ключ к дальнейшим шагам, а после увожу глаза вниз. Шарю по полу, пока не натыкаюсь на скомканную кучу грязных одеял в углу и, присмотревшись, замечаю еще кое-что. Не сказав ни слова, приближаюсь и, присев на корточки у противоположной стены, вытягиваю руку вперед. Ладонь соединяется с ребристой поверхностью каменных стен, чувствует под собой неглубокие вытянутые полосы. Отчетливые царапины на стене. Четыре вертикальные и последняя чуть с наклоном влево, пересекающая ту, что с краю. Таких групп по пять тут целое множество, а значит...

— Она была здесь достаточно долго. Думаю, жила, — теперь уже вслух озвучиваю сформировавшуюся мысль. — Вполне вероятно, вплоть до последнего убийства.

— Как... — голос Грейнджер садится от осознания. — Как она могла тут оказаться? Как, черт возьми, входила и выходила в обход министерских чар?!

Смешок вырывается из горла, губы растягиваются в широкую улыбку, и я, уже не боясь призраков прошлого, на выдохе прикрываю глаза. Надавливаю на них пальцами, чуть растираю, прощупывая реакцию глазных яблок на неестественное давление.

Нужно было догадаться сразу.

— Она вошла сюда так же, как они убивают друг друга, — говорю я тихо. — Без помощи магии.

— И как это вообще понимать?

— Никто не знает, но из подвалов Мэнора на поверхность есть еще один выход, — начинаю объяснять факт, внезапно ставший столь очевидным. — Тоннель, — черт, какая же изобретательная тварь. Не думал, что она знает о нем. — Это умно. Прятаться под самым носом, пользуясь вашей неосведомленностью, — наконец распахнув веки, я смотрю в упор на Грейнджер. — Волшебники — умные люди. Они любят использовать отсутствие магии в свою пользу. Поэтому подземный ход полностью изолирован от основного массива здания и не подчиняется законам магии. Он был создан моим отцом таким образом, чтобы даже при блокаде извне мы могли без труда выйти на поверхность и скрыться. Там нельзя колдовать: с помощью магического артефакта проход забирает магию у тех, кто идет по нему, а также сам не подвержен ее воздействию. Любые чары, даже самые сильные, в его стенах не действительны. Потому ваши протоколы и не срабатывают. Нельзя ограничить то, чего нет.

— Никто никогда не упоминал о подобном, — в голосе Грейнджер звучит недоверие.

— О, удивительно почему, cerise? Разве Малфои всегда рассказывали все, о чем знают? — вопрос задан по большей части для того, чтобы увидеть, как ее глаза на долю секунды закатываются в недовольстве. Получив необходимый эффект, прохожусь зубами по шраму на губе, уже тянущейся в улыбке. Мне не сложно подарить себе и ей мгновение смещения фокуса внимания. — Вы не могли о нем знать, — продолжаю уже более серьезно. — Он не нанесен ни на одну из карт Мэнора, открывается только членам семьи или с их согласия. Тоннель уходит на многие мили за пределы поместья. Так что... Беллатриса буквально проходила под всеми вашими барьерами. А еще она точно знала, что мы придем. И это, по правде говоря, невероятно дерьмово.

⸻

Существует ли ген, отвечающий за сумасшествие? Если да, то как так вышло, что каждый из моих родственников его унаследовал? Как же так получилось, что моя мать, отец, а также «горячо любимая» тетя двинулись мозгами прежде, чем это случилось со мной? Разве не должно быть иначе? Разве не я должен был хотя бы вторым среди них погрузиться в блаженное бытие истерического безумия?

Раньше я этого так боялся, но сейчас, после стольких лет, наверное, воспринял бы как дар.

Подобные размышления стихийно затапливают сознание, когда я захожу в мансардную комнату под самой крышей. Слишком много памяти в ее наклоненных стенах. Мне, как и тогда, приходится сутулить плечи, чтобы пройти вглубь прямиком к прикроватному столику с изящными резными ножками.

Присев на одно колено, я выдвигаю небольшой ящик, единственный из имеющихся, и ожидаемо обнаруживаю внутри пустоту.

Запустив ладонь внутрь, я прижимаю всю ее поверхность к деревянному дну, лак на котором иссох и потрескался, надавливаю под определенным углом и слышу глухой щелчок, моментально вызывающий улыбку. Она должна быть там. В нашем секретном месте.

Переместив пальцы в конец ящика, давлю еще раз, верхняя часть приподнимается, открывая потайное дно, на котором стоит маленькая шкатулка с небольшой серебрянной ручкой.

Аккуратно обхватив ее двумя пальцами, я достаю коробочку наружу и сразу же поднимаюсь на ноги. Из-за частых дождей ночь теперь, кажется, наступает после полудня. Остатки света, льющегося из единственного окна, с трудом освещают пространство, но все равно позволяют детально рассмотреть предмет в руках.

Поразительно. Время, такое нещадное практически ко всему в этом мире, сохранило эту шкатулку в ее первозданном виде: пронесло спустя годы ее глубокий синий цвет и искусный ребристый узор. Оно не покрыло ржавчиной тонкий рычажок заводного механизма и, скорее всего, не отобрало способность звучать.

Стремясь проверить собственную теорию, я подталкиваю лишь слегка запылившуюся крышку ногтем большого пальца вверх, удобнее перехватываю в руках и начинаю вращать ручку по часовой стрелке. Шкатулка молчит пару оборотов, а потом металлические штифты впервые сталкиваются с приземистыми зубцами на центральном валике, издавая первый хрупкий звук. Замираю. Делая второй вдох сразу же поверх первого, вновь описываю механизмом круг. До боли знакомая мелодия льется в оглушающей тишине комнаты так громко, что закладывает уши. Она оседает дребезжащими нотами по углам и насквозь прошивает тело, но только когда в подсознании начинает звучать еще и тихий голос мамы, поющей колыбельную почти шепотом, я захлопываю крышку, рваным движением убирая шкатулку в карман. Еще минуту стою, тяжело втягивая воздух через нос, крепко сжимая кулак внутри пальто.

Столик. Потеки свечей на узком подоконнике. Комод, в котором заедает нижний ящик. Кровать с высокой металлической спинкой, что глухо бьется о стену, если пристегивать к ней руки человека, желающего покончить с собой.

Раз. Два. Три.

Пора возвращаться. Грейнджер, конечно, занята прибывшим отрядом авроров, но не настолько, чтобы не заметить моего чрезмерно длительного отсутствия.