Глава 12

23 сентября, 2010

Грейнджер молчит.

После того как вчера она сказала, что мы отправимся к Локонсу, больше не было произнесено ни единого слова. Даже дежурное приветствие, которым она, как я успел заметить, не пренебрегает по утрам, чего не скажешь про более позднее время суток — сегодня заменяет сухой кивок.

Что-то изменилось.

И это «что-то» одновременно провоцирует ее на эмоции, подталкивая к действиям в обход системы, но вместе с тем и чрезмерно заставляет держать себя в рамках. Она напряжена и закрыта больше прежнего. Сильнее, чем вчера. Намного сильнее, чем после того единственного дня отсутствия. Сегодня она готова к нападению настолько, что даже мои глаза, отлично ищущие подсказки и несоответствия, временно отскакивают от черной брани плаща, не находя ни единой зацепки.

Что-то точно изменилось. Минимально, но достаточно, чтобы сместить более привычные ей реакции. И если вечером я списал чрезмерную скованность острых плеч на тяжелый прошедшие сутки, то сегодня понимаю: причина в другом. Кусочек мозаики не входит в предложенную ячейку под каким углом не поверни, ведь Грейнджер из моих воспоминаний хоть и может с легкостью отклоняться от курса и импровизировать как над формой так и содержанием, по своей природе все же любит следовать правилам. А еще обожает следить за тем, чтобы другие их также четко соблюдали. Не думаю, что этот аспект ее личности с возрастом претерпел кардинальных изменений. Протест и нарушения в нашем вынужденном напарничестве все еще должны оставаться моей прерогативой.

Простучав средним и указательным пальцами боковую стенку «Мальборо» я бросаю короткий взгляд на серовато-каменный пейзаж за окном, но после все равно возвращаюсь к ней. К профилю не скрытому волосами. От Грейнджер оказывается сложно отвести взгляд, особенно когда мозг так отчаянно просит ответов. Сегодня ее скулы будто заострились сильнее, а темнота под глазами стала глубже. Она плохо спит. И не только в прошедшую ночь. Следы усталости на лице поприветствовали меня в самый первый день нашей встречи. Глупо. Такими темпами она доведет себя до физического истощения прежде, чем успешно закроет расследование.

Впрочем, если это случиться я не буду сильно удивлен. Меня в принципе ни капли не удивляет ее выбор профессии и эта почти параноидальная вовлеченность в процесс. Если прибавить к базовому набору гриффиндорца чувство вины, — то самое, которое пожирает каждого более или менее значимого человека на арене магического сообщества после войны, — мы получим идеальный образец представителя порядка. Идеальную ездовую лошадь с относительно стабильной психикой. Аврора, что готов выносить любые условия и ограничения лишь бы стоять на страже гражданских прав и свобод. Лишь бы не допускать фатальных ошибок.

Именно так, думаю, Грейнджер и оказалась в Аврорате. И тем страннее выглядит ее решение навестить Локонса. Желание пойти против приказа с возможностью нанесения даже потенциального вреда чему-то живому. Тогда в Хранилище Воспоминаний, патронус Патил сообщил более чем четкий отказ на запрос о моем маленьком путешествии в сознание старого профессора. Изменись ситуация, Грейнджер уже бы отвезла меня к Златопусту, сообщила о планах в своем любимом дурацком смс среди ночи, а не при спонтанном обсуждении дела. Напрашивается очевидный вывод о самовольно принятом решении в обход начальства.

Так что же все таки изменилось? Остатки мозга Локонса больше не кажутся для нее такими значительными? Сэр-старший аврор растерял авторитет?

Почему именно вчера вечером цель внезапно стала оправдывать средства?

Интерес, порожденный вопросом без ответа, полностью вытесняет утреннюю сонливость из тела. Размяв шею до хруста и расправив плечи, я ударяюсь одним о дверцу небольшого автомобиля, не понимая почему вообще после возвращения магии должен перемещаться по Лондону подобным образом. И снова упираюсь в стену нарушения. Она очевидно пытается минимизировать осведомленность Министерства о нашей несанкционированной вылазке.

— Выйдем здесь, — наконец говорит Грейнджер, паркуясь у крошечной пекарни со старым облупившимся фасадом и затертой вывеской «Boulangerie». — Оттуда аппарируем ближе к дому Локонса, — вытащив ключ из зажигания, она указывает им направление. — Усиленный надзор был снят. Сейчас за ним не наблюдают на прямую: в целях предосторожности лишь установлен дополнительный защитный барьер от посторонних на входы и выходы, а также камин, — логично. Все же если бы Златопуста как свидетеля хотели убрать, уже бы давно сделали это. — Других проблем быть не должно, но сильно светиться все равно не будем: быстро заходим, ты просматриваешь воспоминания и сразу возвращаемся.

Она не озвучивает сам факт саботажа министерского распоряжения в отношении свидетеля. Этого и не требуется, в интонациях отчетливо проскальзывает досада от того, что ей приходится выступать в роли нарушителя публично. Даже если это самое «публично» всего лишь я один.

— Совсем не боишься, что я сломаю мозги Локонса окончательно?

— Думаю, количество людей, в головах которых ты побывал, чему-то научило тебя.

— Почти комплимент.

— Поверь, это не он, — бросает она и сразу же выходит из машины.

Я прячу пачку сигарет в пальто и, прикусив зубами улыбку, следую за ней. Пара дождевых капель успевает коснуться макушки и щек, прежде чем мы сворачиваем в узкий переулок между плотно стоящими зданиями.

Грейнджер берет меня за предплечье, стоит пройти всего несколько шагов по скользкой брусчатке. Не касается кожи напрямую. Ни разу до, ни разу после. Как и в ночь первой совместной аппарации она проверяет готовность к перемещению одними лишь глазами и уже в следующее мгновение переносит нас в идентичный антураж, только более пустынный. В этом тупике не наставлено переполненных мусорных баков как в месте отправки, но запах стоит ничем не лучше. Тянущее чувство от перемещение сдвигается от центра живота ближе к горлу теперь больше напоминая тошноту.

Хорошо, что я не завтракаю.

Дом Локонса оказывается последним в ряду однотипных двухэтажных построек: дубовые двери, вытянутые разлинованные на шесть или восемь квадратов окна. Он стоит на углу улицы, слишком аккуратный для того оторванного от реальности человека из омута памяти.

Впрочем, это впечатление держится недолго. Если присмотреться белая краска на деревянных рамах хоть и обновлялась, но явно неумело: с потеками на пару десятков сантиметров вниз. Зеленая ограда по сравнению с соседним участком заросла выше положенного, однако все еще не выглядит дико, даже взяв во внимание кое-где полностью высохшие участки кустарников, будто кто-то поливает их совершенно не системно. По настроению, отрывисто и наугад.

— Говорить буду я, — безапелляционно произносит Грейнджер, не оборачиваясь, и, первой оказавшись у двери, сразу же стучит.

Бронзовое кольцо, встроено в центр, глухо ударяется о поверхность. Как по мне недостаточно громко, чтобы кто-то внутри столь большого дома услышал это, но дверь открывается через считанные секунды, даже раньше, чем я успеваю развить эту мысль или же озвучить ее.

— О, мисс Гермиона! — говорит Златопуст с неподдельной радостью, почти подаваясь вперед для объятий, но в последний момент осознавая неуместность этого действия. — Как приятно. Как же приятно, — не зная куда деть руки, он держит их у груди, начиная легонько похлопывать вырез вельветового жилета. — Хорошо, что вы вновь заглянули. И взяли с собой... — всматриваясь в мое лицо, он моргает пару раз для четкости зрения, но в итоге так и не узнает. — эм... друга. Этот молодой человек ваш коллега или может спутник жизни? А может и то и другое? Молодость все позволяет же, верно?

Визенгамот поторопился, признав его вменяемым.

— Мы можем войти? — отрывисто спрашивает Грейнджер, явно не желая так долго находиться на пороге, и Локонс со звонким оханьем сразу же отступает в сторону.

— Конечно, конечно. Скорее проходите, — тарахтит он с улыбкой. — Я не ждал. Не ждал. Я... простите за беспорядок. Я не ждал... гостей мало в последнее время. Друзья, как и пресса обо мне совсем забыли, к сожалению, но... сейчас не об этом. Хорошо, что вы зашли.

Еще до того как дверь закрывается в нос бьет стойкий запах застаревшей кошачьей мочи: теплый и кислый. Он забивается в ноздри так глубоко, что не сделать шаг назад в попытке в последний раз глотнуть прохладного осеннего воздуха выходит крайне тяжело.

Внутри все выглядит почти нормально, если не считать застарелого слоя грязи и десятка другого фотографий самого Локонса, прибитых в рамках или приклеенных чарами на стены: молодого, ребенка, преподавателя в Хогвартсе, более взрослого и уже частично померкшего, одного или с незнакомцами под боком. Осматривая эти отчаянные попытки угасающего человека удержаться за самого себя, я не сразу замечаю виновников столь едкой амбры свойственной дому. Они уже наблюдают с лестницы второго этажа, с осторожностью выныривают из кухни, принюхиваясь к новичкам на их территории и выползают с громким голодным мяуканьем из под всех предметов мебели, что попадают в поле зрения.

Кошек здесь навскидку пару десятков, но кто знает точного количества. Не сомневаюсь, если окажется, что даже хозяин не располагает достоверной информацией.

— Ступайте осторожно, — машет рукой Златопуст, с трудом пробираясь через животных в сторону гостиной. — Вот здесь, в углу... Мисс Пэни любит иногда набедокурить. Я стараюсь следить, беседую с ней. Даже... — он на секунду задумывается, — не глажу целыми днями в наказание, но знаете... она все же кошка. Не стоит требовать слишком многого, верно?

Как и от ее хозяина, — проносится в голове.

И все же Локонс выглядит собраннее и говорит четче, чем я ожидал. Он очевидно с болезненной скрупулезностью продолжает следить за собой, особенно в аспектах, затрагивающих внешность: волосы с явной проседью уложены, подбородок начисто выбрит, брови имеют аккуратную форму. Даже фирменная льстивая улыбка на месте, но теперь в обрамлении нависших носогубных складок.

Он вполне достойно стареет. Если не пытаться завести диалог.

Миновав узкий, темный коридор, мы входим в гостиную, захламленную корзинами с каким-то цветастым тряпьем, книгами его авторства, кружками с недопитым чаем и газетными вырезками. Вслед за Грейнджер я останавливаюсь у дивана в центре комнаты, с недвусмысленным презрением осматривая мягкую кое-где вспоротую до поролоновых внутренностей поверхность, покрытую шерстью. Тут также невыносимо пахнет кошачьими испражнениями, а может аромат даже гуще, ведь сладковатая духота помещения, где давно не открывали окон, усугубляет эту и без того едкую концентрацию.

— Прошу, присаживайтесь — Локонс опускается в кресло, обитое синим бархатом, и почти сразу хмурит светлые брови, заметив, что мы медлим. Вот только понимание ситуации также быстро ускользает от него, глаза светлеют на пару тонов, расфокусируются, после чего он без труда отвлекается на животное у своих ног, неуклюже затаскивая пушистое создание на колени. — Чем могу помочь вам, друзья?

Я произношу очищающее заклинание прежде, чем Грейнджер успевает сесть на продавленную в центре квадратную подушку. Плевать, если чувства слабоумного будут задеты. Провоняться созревающим ни один день пометом, я предпочитаю не сегодня.

— Мы приехали, чтобы уточнить некоторые показания. Помните, я говорила вам, что для расследования может понадобиться сеанс легилименции?

— Но я уже сдал свои воспоминания? — вспыхивает Златопуст. — Разве это не помогло? Или вы... вы не верите мне? — он принимается гладить кошку, свернувшуюся в клубок на его бедрах, резче. Нервно и истерично. — Я действительно... — запинается, паникуя, — действительно видел Беллатрису Лестрейндж. Клянусь. Я не придумал этого. Вы же видели! Вы же...

— Мистер Локонс, мы верим вам, — мягко перебивает его Грейнджер, перехватывая изрезанную морщинами руку своей. — Вы нам очень помогли, но я бы хотела попросить вас разрешить нам заглянуть в ваши воспоминания еще всего один раз. Чуть глубже: не только в тот день, но и несколькими днями или неделями ранее, чтобы мы наверняка могли исключить возможность дополнительных встреч, — спичкой вспыхнувшая истерика сходит с лица старого профессора с каждым вздохом. Грудь уже не мечется вверх-вниз в бешеном темпе. — Это Драко Малфой, он консультирует Аврорат по делу, в котором вы проходите, как свидетель, — добавляет она после короткой паузы. — Вы вполне вероятно можете знать друг друга. Он учился в Хогвартсе, когда вы там преподавали.

— Увы, память меня часто подводит, — искренне расстраивается Локонс. — Прошу меня простить.

— Ничего страшного.

— Мне же не будет больно, мисс Гермиона? — то, что он называет ее «мисс Гермиона» режет слух. Это похоже на очередное обращение к кошке под его ногами, нежели к женщине или сотруднику отдела магического правопорядка. — Легелименция не простая процедура, а я... Я не люблю боль. Я не боюсь просто... обладаю высокой чувствительностью.

— Если вы не будете сопротивляться, ощущения не станут неприятными, — подаю я голос впервые за время своего пребывания здесь. Замечаю, как Грейнджер напрягается, но не останавливает. Лишь на мгновение поднимает на меня глаза, за него успевая четко дать понять, что правило «говорить буду я» все еще действует.

— Мы начнем, как только вы будете готовы, — наконец выпустив его ладонь из своей, она отстраняется. Поправляет плащ так, чтобы он и дальше не касался пола. Брезгует, хоть и не показывает это слишком очевидно.

— Нет смысла тянуть, полагаю. Я хочу помочь, — непроизвольно скривив губы, озвучивает свое решение Локонс. — Я потом обязательно расскажу журналистам, как вы профессионально работаете, мисс Гермиона. И вы мистер... ммм, мистер Малфрэд?

— Это было близко.

— Еще раз простите мою забывчивость.

— Вы второй человек из тех кого я знаю, мистер Локонс, кому удалось забыть мое имя, — произношу я с легкой насмешкой, отдающей в груди тяжелой горечью. — Многие бы дорого заплатили за такую возможность. — поднявшись на ноги, я в два шага обхожу громоздкое кресло. — Я встану здесь и прикоснусь руками к вашим вискам, — пальцы быстро находят мягкие участки в паре сантиметров от линии роста волос. — Расслабьтесь. Закройте глаза. Представьте, что собираетесь засыпать, а в голове прокручиваете произошедшее за день. Постарайтесь вспомнить, что делали перед встречей с Беллатрисой. За неделю или чуть раньше. Не страшно, если воспоминания по началу не будут слишком четкими.

По рукам проходит игольчатый ток, кожные покровы постепенно нагреваются и я тоже прикрываю веки, чтобы яснее видеть картинки, транслируемые по невидимой связи.

Проскользнуть в чужое сознание выходит поразительно легко, несмотря на долгое отсутствие практики. На пути не встречается ни одного препятствия. С подобным за все время использования легилименции я сталкивался довольно редко: даже те, кто добровольно пускает в свою голову все равно имеет некие стены, за которыми пытаются удержать что-то сугубо личное. Но тут совершенно иначе. Локонс — распахнутая книга. Его мысли текут прямо в руки вместе с образами, только и успевай хватать.

Погружаюсь глубже. Еще раз прохожусь по моменту его встречи с Лестрейндж в том переулке. Пахнет кормом с мясной отдушкой, гниющими фруктами в мокрой бумаге и страхом. Отхожу по линии времени в разные стороны, подсвечиваю это воспоминание с всевозможных углов на оригинальность и убеждаюсь, что тут совершенно нет подмены.

Белла хотела, чтобы ее увидели. Хотела, чтобы о ней рассказали.

Холодный пот выступает по линии лба и в центре ладоней. Образы недавнего сменяются старыми, более хаотичными: аплодисменты, вспышки камер, учебные аудитории, его лицо без единого изъяна на оборотах книг, статьях, колдографиях с подписями — снова и снова. Он хорошо помнит те моменты жизни, где его безоговорочно любили.

Пытаясь вернуться встречаю первое небольшое сопротивление. Давлю, внимательнее рассматривая трещины, идущие по воспоминаниям. Они так ярко демонстрируют то, что настоящее в его мозгу приобрело пометку «временно». Он помнит секунду и теряет вслед десять.

Я проминаю слой за слоем, с нажимом, но осторожно, лишь чтобы просочится внутрь, а не сломать то, что и так ненадежно держится. Воспоминания путаются, повторяются. На лицо каждого человека накладывается отпечаток кошки, гуляющей по его дому. Мисс Пэни, мистер Джекил, Мими. Да, Мими его любимая: полосатая с белым воротником и усами разной длины. Самая откормленная из всех.

Скачу со дня на день и не вижу отличий. Негласно утвержденное расписание повторяется на регулярной основе, выделяясь лишь цветом костюмов для привычного променада с кормлением бездомных животных. Все эти картинки ровные. А если и подстертые по краям, то не кем-то посторонним, а его собственной памятью.

И тут снова это лицо. Яркой вспышкой, прожигающей сетчатку. Мельком даже не в профиль. Но это точно она. Снова.

Я едва не отрываю руки от висков Локонса, когда вижу как другие хорошо знакомые сухие пальцы держат характерно изогнутую палочку.

Следом новый запах. Смех. Тень, которая не принадлежит Златопусту. Она была здесь. Прямо здесь в этом доме и никто, совершенно никто не знал. Задолго до той второй встречи.

Ищу ориентиры дат и только спустя тяжелые минуты натыкаюсь на отрывочный взгляд брошенный на газету на полу. День сразу после первого убийства. Вот когда она пришла к нему. Внушила минимальное отклонение от маршрута, чтобы вновь попасться на глаза и сообщить об этом в Министерство. Подобрала достаточный зазор времени, который наверняка не сразу проверят.

Тело передергивает от омерзения.

Иду глубже, игнорирую уже отчетливое сопротивление, чувствую отголоски чужой боли и голоса, которые здесь в подсознании не имеют формы. Я ищу что-то еще. Хочу понять откуда она пришла. Вопреки собственному отчаянному нежеланию прохожусь по каждому миллиметру ненавистного женского лица, вскрываю все до поры, выискиваю крохи, которые она могла оставить.

Смятые волосы и грязная мантия. Истертые завязки у капюшона. Вонь изо рта. И что-то еще. Тонкий землистый аромат с примесью плесени. Слишком знакомый.

Я выныриваю на поверхность резко, стиснув зубы от горячей боли в руке. Распахнув глаза вижу как Локонс полностью откинувшись на спинку кресла тяжело дышит, а кошка, та самая с его колен, что очевидно только что поцарапала меня, угрожающе шипит, прижимая уши.

Какая неуместная преданность.

Грейнджер уже рядом. Водит палочкой над Златопустом, произнося быстрые слова на латыни, скорее всего стабилизирующие чар.

— Надеюсь, ты что-нибудь нашел? — спрашивает, закончив процесс базового восстановления.

Не в силах пока говорить, я киваю. Сверлю ее взглядом: яростным и злым, совсем не адресованным ей. Сердце долбится о ребра, во рту вяжет густая слюна и я отвлекаюсь на посторонний звук вне собственно тела только потому что Локонс внезапно крепко хватается за мою исцарапанную руку, бормоча едва внятное:

— Никак не могу понять, мистер Малфой... похожи ли вы больше на свою мать или все таки на отца.

И это последнее, что я ожидал услышать в этом доме.