Часть II. Garçon triste - Драко. Глава 11

Шкаф с шестью потрепанными книгами магловских классиков. Шекспир. Остен. Диккенс. Уайльд. Обе из сестер Бронте. Диван. Кофейный столик со сбитым углом. Моя коробка с вещами под ним. Цветок. Зачем они вообще оставили здесь растение? Ковер. Лампа, укрытая тряпичным абажуром. Шторы коричнево-серого цвета с маленькими затяжками ниже уровня колен. Возможно, до меня тут жили с кошкой.

Мысленно расставив красные флажки у всех предметов в комнате, что должны быть видны с моего угла обзора, я открываю глаза и, сфокусировав зрение, быстро сверяюсь с каждым. Выбиваю максимум баллов из возможных.

Привычка для поддержания умственной трезвости, приобретенная в тюрьме, не дает сбоев несмотря на значительно увеличившееся количество мебели вокруг. Комната выглядит именно так, как воспроизвело сознание. Намного более живо, чем камера в Кроус-Хилл, но все еще пусто по сравнению с любым другим жильем, в котором люди планируют находиться дольше недели. Впрочем, наверное, именно так и должна выглядеть временная квартира выпущенного по контракту заключенного — обезличенно и ничейно. Я, кажется, совсем не помню, как в соответствии с негласной нормой вообще должно выглядеть пространство, где ты не посажен на цепь против собственной воли. Возможно от того, что я в подобных местах никогда и не жил.

Рывком поднявшись с пола, я позволяю телу вновь прийти в движение. Приятная тянущая дрожь проходится по шеи и плечам: влажная после пары часов физической нагрузки футболка, остыв, холодит кожу. В следующий раз все же проще будет заниматься без нее.

Спорт — еще одна привычка, намертво укоренившаяся во мне за последние десять лет. Таким, как я, помеченным пожизненным, не предлагается слишком большого списка развлечений в стенах исправительной колонии. Послеобеденные прогулки под искусственным солнцем на глубине сотен метров не способны поддерживать ни психоэмоциональное состояние, ни мышечный тонус, и уж точно слабо справляются с досуговой функцией.

Разуму и телу нужно намного больше. В тюрьме и то, и другое вообще являют собой странный конструкт, который быстро перестает принадлежать тебе. Даже те крупицы, что у меня остались после войны, стали предметом сухого учета. Заключенный 3106. Ни больше ни меньше. Надзиратели, что знали мое имя, — они, конечно же, все его знали — произносить вслух его старались минимально. Я стал набором из четырех коротких цифр и оболочкой, которую периодически кормят, взвешивают, следят, чтобы своевременно заходил в камеру и без препираний выходил из нее, лечат без согласия, даже если хочется умереть, и наказывают без объяснений, потому что сам должен знать за что. Если не напоминать себе, что ты — все еще ты, а твое тело все еще в каком-то примитивном смысле все еще твое, однажды это перестает быть очевидным. Поэтому изнурительные упражнения в стенах маленькой камеры становятся и выходом, и спасением. Тренировки, по времени приравненные к олимпийским, лучше прочего доказывают, что под туго натянутой кожей еще живет что-то неделимое с другими. Давно забытое личное.

Повторять по кругу имена и предметы, запоминать количество поворотов и дверей в коридорах пришло ко мне позже. Тогда я еще отчаянно боялся потерять не только физическое проявление личности, но и рассудок, так легко утекающий сквозь пальцы в моей семье. Примеры ярко мигали в памяти. И потому я цеплялся за все. За то, что дверей по пути в медблок ровно двадцать шесть. Поворотов два влево, один вправо, а потом прямо и еще раз вбок, последний один единственный раз. Я мог назвать точное число трещин на кафельной плитке в душевой, которую всегда выбирал в дни чистоты. Я, словно бездомный, подбирал возможности. Даже те, что вовсе не гарантируют результата.

Пройдя пару шагов по комнате, освещенной лишь лампой, я машинально касаюсь места инъекции, введенной ранее Патил. Может быть мне кажется, но формула, впрыснутая в предплечье, иногда отзывается ленивым теплом в венах. Не знаю, должно ли быть так. Не знаю, чувствую ли я это на самом деле или просто фонит помутнение рассудка, наконец решившее наступить на пятки, но сейчас я вновь ловлю себя на подобном ощущении. Ранее предположив, что это связано с непосредственной близостью Грейнджер, теперь меняю позицию в вопросе. Скорее всего, нужно думать шире. Палец скользит по ровной коже с нажимом, будто действительно желая проверить наличие чего-то инородного внутри. Пульс замедляется и едва отдается ударами в мягкие кожные покровы. Забавно, что даже чертово Министерство решило оставить на мне свою метку. Невидимую, почти с разрешения подсаженную, но все же. И не то чтобы я был против или удивлен. На самом деле в этом просто нет ничего нового. Они далеко не первые, но очень надеюсь, последние.

Когда-то же это должно заканчиваться.

У всего должен быть предел.

За мной следили всегда. Родители — сначала мягко, затем неумолимо пристально. Лорд — холодно, расчетливо и часто больно. Беллатрисса — по приказу наравне с собственной инициативой, с восторженной садисткой любовью, что другие назвали бы жестокостью и насилием. Надзиратели Кроус-Хилл, наверное, стали самыми безликими, но вместе с тем и справедливыми в этом списке. Теперь же Министерство Магии осуществляет свой стерильный контроль надо мной через Аврорат в лице Гермионы Грейнджер.

И это впервые интересно.

Я долгое время не наблюдал за кем-то так пристально. Это похоже на охоту, в которой до решающего момента не ясно, кто именно жерства.

Это еще одно мое впервые связанное с Грейнджер.

Наклонившись к новой пачке «Мальборо», что так любезно обновляются по запросу вместе со списком необходимых продуктов, чувствую, как тянется позвоночник: подвижные пластины расширяются друг за другом, смещаясь на допустимые миллиметры. Раз, два, три. Неосознанно считаю импульсы, достигающие поясницы, а затем и вдохи. Я привык считать. Но не время. Время зачастую распадается. В клетке или тут, с ощущением мнимой свободы, — не важно. Еще задолго до заключения под стражу время для меня перестало течь в привычном формате. Оно лишь безбожно крошилось. Ни быстро, ни медленно. Но, что парадоксально, местами замершая субстанция могла до невероятного ритма ускориться, стоило лишь услышать знакомый звук, запах или почувствовать определенную вспышку боли в районе ребер и лопаток. Порой мне вовсе кажется, что времени на самом деле не существует. По крайне мере, не в той линейной форме, к которой большинство так привыкло. Потому что логически объяснить, как можно за секунду в мыслях вернуться в определенный день или час, лишь почуяв намек на нужный аромат, и тем самым сделав его настоящим, не вяжется с этой концепцией.

Втоптанные в грязь нарциссы — и я снова в Малфой Мэноре. Мыло с лавандой — в душевых Хогвартса с влажным полотенцем, перекинутым через голое плечо. Артериальная кровь — с ней в подвалах.

Недавнее место преступления очень качественно сработало триггером, запустив цепочку нелицеприятных воспоминаний. Как и тот день в Хранилище.

Я осматриваю комнату вновь. Диван. Книжный шкаф. Кофейный столик. Цветок, который, пожалуй, все же нужно полить. Пока пальцы совершают привычные действия, поджигая сигарету, взгляд мечется по невидимым другими отметкам, а после замирает на отражении в темном окне, что отпечатало мой размытый силуэт. Выпускаю дым первой затяжки через нос, наблюдая, как сероватое облако постепенно скрывает половину лица и оставляет вместо глаз черноту. Это больше похоже на то, что должны видеть люди при встрече со мной.

Таким меня видит Грейнджер теперь? Или всегда таким видела?

Мысли сами собой вновь скользят к ней. К ее облаченному во все траурно-темное образу, к тому, какой она стала. Другой, определенно другой даже с тех последних дней перед судами и колдографий в «Пророке». Гриффиндорская заучка стерлась с ее лица, как и юношеская припухлость, едва ли не полностью. Она стала собранной и резкой. В чертах, в движения. Россыпь веснушек на носу и скулах не способны спрятать эту новую ауру. Грейнджер стала намного более грубой, а еще объективно красивой. Намного красивее, чем мне помнится. У нее огонь в глазах наряду с тяжелой усталостью, что готова конкурировать с моей собственной. Вот только она все еще пытается бороться и отрицать. Похвально. Но неэффективно.

Грейнджер каждый день пахнет вишней из-за детских леденцов даже не догадываясь об этом, хотя ей наверняка хочется горьким табаком. У нее точно зависимость. Сильная. Требующая замещения. Свою я так и не переборол даже за десять лет изоляции, поэтому поверить в то, что она справится со своей, не смогу при всей вере в стойкость духа ей подобных. Будет приятно стать свидетелем момента срыва. Думаю, уже скоро.

Стук в дверь режет тишину. Уголки губ дергаются чуть вверх от совпадения. Я уверен, что там, по другую сторону, контрактный конвой, но не спешу. Провожу языком по изнанке застаревшего шрама на губе, делаю еще одну глубокую затяжку и совершенно нещадно вдавливаю и наполовину не выкуренную сигарету в белое чайное блюдце, вынужденно ставшее пепельницей.

Все мы вынуждены что-то делать: идти против своей воли, мириться с решениями других. Ждать на коврике, пока ненавистный пожиратель соизволит щелкнуть замком.

Смешно. Самая настоящая комедийная драма.

Очередной более нетерпеливый стук заставляет улыбку все-таки в полной мере проступить на лице. Зачесав влажные у корней волосы назад, я в несколько шагов оказываюсь у двери и, как только открываю ее, Грейнджер произносит не слишком довольное:

— Я принесла результаты вскрытия.

Она входит без лишних слов приветствия. Скорее всего, не от того, что злится по-настоящему из-за ожидания, а просто потому что элементарно не хочет отнимать у важного для нее следствия драгоценные минуты. Она входит без разрешения, что вновь должно тыкнуть меня носом в собственную незначительность.

Если бы меня это хоть каплю волновало.

Я закрываю дверь не глядя. Пристально слежу за каждым действием: как она снимает похожее на мое пальто, одновременно скидывая то с двух тонких плеч, как оставляет его на спинке единственного в квартире стула, но не оставляет ни единого мокрого отпечатка своими ботинками на полу. Уверен, взгляни я сейчас на входной коврик, заметил бы его недавнее использование. Тщательное.

Вот что не изменилось в ней — скрупулезность, граничащая с дотошностью. Но это интригует меньше наблюдения за четким движением хрупкого, но сильного — я видел в том тренировочном зале, насколько сильного, — тела. Это азарт, не похожий на сексуальный голод. Хотя, вероятно, и он может в скором времени проснуться. Тело отойдет от заключения еще немного и вспомнит весь спектр своих возможностей.

До окончания войны я спал с кем-то время от времени — мимолетно, но стабильно, несмотря на сопутствующие обстоятельства, и мне это каждый раз нравилось. Больше, чем должно было такому как я. Но к удовольствию быстро привыкаешь и медленно насыщаешься. Вот только когда ты десять лет спрятан под землей, даже допустимая в том пространстве дрочка непростительно быстро теряет свой вкус. Считающаяся низменной потребность на девяносто девять процентов отмирает. Многие потребности скатываются к нулю, если общее желание жить колеблется где-то на том же уровне.

— В отчете ничего нового, — говорит Грейнджер, присаживаясь на диван и бросая раскрытую на первой странице папку на низкий столик. — Но ты должен прочитать на случай, если я... — она поднимает на меня прямой взгляд — первый с того момента, как переступила порог, и, будто взвесив все за и против, продолжает: — Если я, как и судмедэксперт, упускаю что-то из виду.

— На случай, если вы не заметили того, чего в принципе в силу незнания не могли заметить, — бросаю небрежно, присаживаясь с ней рядом. — Это ты хотела сказать?

Она склоняет голову вбок и, как и ожидалось, сглатывает первый импульсивный ответ на провокацию. Грейнджер владеет собой, и в других обстоятельствах, не таких тесных, я бы дал этому ее умению оценку «превосходно», но несколько дней, проведенных вместе, убеждают в обратном. «Превосходно» для кого-то другого, но не для меня — выдрессированного нажимать на самые больные точки с целью получения реакций и ответов. Делать это с ней, тем более в жесткой форме, не в моих интересах. Будучи загнанной в угол, отпор она сможет дать более чем качественный.

Я здесь по другой причине.

— Я не пытаюсь осуждать тебя, — добавляю, все еще не отводя глаз от ее карих, но на периферии замечаю, как легкий румянец, подаренный холодным лондонским вечером, становится краснее. Теперь уж точно от злости. — Просто не хочу, чтобы ты подбирала выражения как продажная дипломатка. Я нужен тебе не для приятной компании и светских бесед, а для работы. Не стоит сглаживать углы и подбирать формулировки, чтобы вежливо попросить меня сделать прописанные в контракте обязательства. Оставь это для Министра и журналистов.

Она в ответ замирает, но едва ли надолго. Стойко выдерживает зрительный контакт еще несколько секунд, чем я, естественно, пользуюсь, внимательнее изучая лицо напротив, а потом тянется взглядом к папке на столе вместе с руками. Напряжение, затаившееся у самой кромки каштановых ресниц еще до начала нашего разговора, при разрыве связи достигает своего апогея, дорисовывая изящным чертам пару резких линий.

— Тот знак в квартире убитой, — прочистив горло, говорит Грейнджер ровно, полностью погасив эмоциональную вспышку. — Ты сказал, что, возможно, видел его раньше. Расскажи.

От минимальной любезности больше не следа.

Отлично. То что нужно.

— Я уверен, что видел нечто похожее, — бегло глянув на папку, я тянусь к пачке сигарет и снова закуриваю. — Во время войны. На тех, с кем... работала Белатрисса.

Для слова пытки на самом то деле нет синонимов. И не то чтобы я собирался обходить острые углы, но отложившаяся в сознании ассоциация вырывается прежде, чем получается это остановить. Для меня это и вправду было работой. Только вот если для Лестрейндж любимой, для меня совсем наоборот.

— Почему не сказал сразу?

— Потому что я здесь не для того, чтобы выдвигать безумные теории на основании кровавой мазни на стене, — отвечаю спокойно, выпуская дым из легких, и замечаю, как зубы Грейнджер стискиваются плотнее. — Это все еще с натяжкой можно назвать чем-то похожим.

Призвав палочку, я рисую в воздухе знакомую руну — медленно, без нажима. Без желания. Символ, действительно очень похожий на тот, что кривым оттиском пропечатался на месте преступления, мерцает в полумраке комнаты голубовато-черным.

Я знаю, что это она.

Эта руна узнаваема до физической боли. Оттого я незаметно дергаю шеей в острой потребности сбросить ее со своих плеч.

— Это же она, — почти шепотом.

Отточенным движением вытянув палочку из кобуры, опоясывающей грудь, Грейнджер быстро копирует изображение из воздуха на корочку папки. Неосознанно переносит вес тела вперед, сдвигаясь ближе к символу. Она не трогает верхний свет, но зажигает небольшую сферу для дополнительного точечного освещения и поочередно сдвигает вверх рукава черной водолазки, совсем немного, чтобы оголить запястья. Одно из них измазано синими чернилами, будто там еще недавно было что-то написано.

— Что это значит? — спрашивает, проводя пальцами по руне, прощупывая ее форму тактильно. — Ни в книгах, ни в жизни я не видела такой структуры. Похожей — да, но не полностью идентичной. Я никогда не встречала такого символа.

Конечно же, не встречала. Ведь это уродство в качестве подарка было придумано специально для меня.

— У меня нет ответа, — произношу на выдохе. — Точнее то, что я знаю не полностью объясняет происходящее, — это не ложь, а избирательное предоставление фактов. — Иногда Беллатриса уставала от пыток и хотела поиграть с теми кого мучала. Это, — указываю я на перенесенный ей в папку символ. — вариация рунного соединения Гебо и Наутиз.

— Их обычно используют вместе для укрепления связи, — подхватывает Грейнджер.

— Да, точно, — усмехаюсь. — но в этом случае немного иначе, — аккуратно сдвинув чужие пальцы кончиком палочки, я веду по нужному пересечению. — Неправильное расположение первой руны дарования и увеличенная поперечная линия второй, накладывающей ограничения, превращают простой крест в метку подчинения. Это буквально Империус нанесенный на тело, но я понятия не имею как он активируется. Должен быть спусковой крючок, слово или несколько, что пробуждают чары в нужный момент.

Грейнджер отрывает взгляд от изображения и теперь уже смотрит на меня со всей строгостью, на которую способна. По замершим зрачкам-точкам я почти что вижу, как она прокручивает услышанное в сознании, проверяя на подлинность и логическую состоятельность. Сомневается, как и положено служителям закона. Скорее всего, теряется в полные естественных догадках из-за того, что я говорю обо всем этом лишь сейчас, но зацепившись за крохотное озарение, что заставляет карие глаза дернуться к рисунку, а затем вновь вернуться наверх, произносит негромкий вопрос полный отвращения:

— Она накладывает заклинание лишь на одного. Навязывает ему мысль об убийстве близкого, а после и себя самого. Так это работает?

Отвратительно.

Молча и отрывисто кивнуть лучший ответ в данной ситуации, ведь я думаю о том же последние сутки. Едва сдерживая ярость, представляю, как все эти люди, ставшие именами в папке на моем столе, были вынуждены видеть в последние мгновения жизни своих обезумевших друзей и родственников, поставивших в центр своего существования мечту об их убийстве. Тошнота продолжает кружить у корня языка.

— Я не понимаю, — Грейнджер принимается растирать ладонью собственную шею. Кончики волос, собранных в высокий хвост, цепляются за изящные пальцы без украшений и, натягиваясь, очевидно доставляют дискомфорт, который она предпочитает не замечать. Как и следы от ногтей из раза в раз цепляющих нежное место за ухом. — Нанесение руны на тело не самое простое занятие. Не практично и рискованно. Почему не просто Империус? Зачем прилагать столько усилий? Не думаю, что Лестрейндж внезапно испугалась использования непростительных заклинаний.

Она права. Вот только забывает о том, что для Беллатрисы опасная игры на границе дозволенного всегда в приоритете. Это ее суть и выбор. Она умеет достигать результата, но всегда, абсолютно всегда выжимает из процесса все, что может получить. Давит до предела, не чувствуя границ.

Лестрейндж без сомнения способная и сильная волшебница. А еще она беспорно страдает ярким и многогранным растройсвом личности. Не до конца психопатка, не полностью сумасшедшая. Из-за того и неимоверно опасна. Она любительница чистоты, что разводит вокруг себя лишь грязь. Настолько изощренная в своих манипуляциях, что не коснись они меня напрямую, я бы вполне себе мог выразить восхищение. И это еще более отвратительно.

— Сейчас в первую очередь нужно понять, как именно она наносит метки, — говорю я наконец, растворяя в плотно сжатом кулаке остаток сигареты с помощью магии. Прежде чем исчезнуть, она успевает обжечь мне ладонь. — И почему они не остаются на теле.

— Нам нужно найти ее, — говорит Грейнджер себе словно мантру, смотря прямо перед собой. Сквозь пространство. — Как можно скорее.

— Хоть один выживший значительно бы упростил эту задачу. Без информации о том, что происходит с жертвами на первоначальном этапе, до попытки покушения, все это расследование просто прогулка на ощупь в темноте.

— У нас есть человек, который недавно видел ее и остался жив.

Моментально поняв о чем идет речь, я растягиваю губы в улыбке. Удерживаюсь от смеха и касаюсь пальцами подбородка, что немного колет кожу проступающей щетиной.

— Неужели вы собираетесь нарушить правила, аврор Грейнджер?