Глава 10

Судя по записи в моем дневнике, докладную записку я составил 28 апреля.Однако, прежде чем  отнести  ее  следователю,  я  решил  дать  возможностьСидзуко ознакомиться с ней. Мне хотелось, чтобы она наконец успокоилась  ипоняла,  что  бояться  угроз  Сюндэя  Оэ  больше  нет  оснований.  С  этимнамерением на следующий день я и отправился к Сидзуко. С  тех  пор  как  яначал подозревать г-на Коямаду, я посетил Сидзуко дважды, производя  в  еедоме нечто вроде обыска, однако до сих пор своими соображениями с  ней  неделился.   Как раз в это время решался вопрос о разделе имущества  покойного  г-наКоямады, и Сидзуко изо дня в день осаждали родственники. Оказавшаяся почтибеспомощной под натиском обрушившихся на нее новых хлопот,  она  встретиламеня с нескрываемой радостью, как будто мое появление снимало с нее  бремявсех забот и проблем.   Как только Сидзуко, как обычно, провела меня в свою  комнату,  я  сразуже, без предисловий, сказал ей:   - Сидзуко-сан, теперь вам не о чем  больше  тревожиться.  Сюндэй  Оэ  ссамого начала был в этом деле ни при чем.   Это мое заявление озадачило Сидзуко. Конечно же, она  ничего  не  моглапонять. Тогда я достал свою докладную записку и принялся читать ее вслух втой же манере, в  какой  нередко  читал  друзьям  свой  новый  детективныйрассказ. Во-первых, мне не терпелось успокоить Сидзуко, посвятив ее в сутьдела, а во-вторых, мне было интересно узнать ее мнение о  записке,  с  темчтобы исправить  неточности  в  моих  рассуждениях,  если  они  там  будутобнаружены.   Конечно, читать  Сидзуко  те  страницы,  где  говорилось  о  садистскихнаклонностях г-на Коямады, было с моей стороны жестоко. И  верно,  Сидзукопри этом густо краснела и, казалось, готова была сквозь землю  провалитьсясо стыда. Когда я перешел к рассуждениям о перчатке, она заметила:   - Да, я хорошо помню, что должна быть еще одна пара, и  никак  не  могупонять, куда она запропастилась.   Мое предположение о том, что г-н Коямада погиб в результате несчастногослучая, она встретила с заметным удивлением, но ничего  не  сказала,  лишьслегка побледнела.   Когда я кончил читать, она задумчиво протянула; "Да-а..." -  и  надолгопогрузилась в свои мысли. Постепенно на  лице  ее  стало  проступать  чутьзаметное выражение умиротворенности. Казалось, узнав  о  том,  что  письмаСюндэя были подделкой и что теперь ей не нужно опасаться  за  свою  жизнь,она впервые за долгие месяцы обрела душевное спокойствие.  Кроме  того,  яподумал (да будет прощено мне это эгоистичное предположение!), что,  узнавоб отвратительных поступках г-на  Коямады,  она  избавилась  от  угрызенийсовести из-за запретного чувства ко мне.   - Так вот, значит,  как  он  меня  истязал,  а  я-то,  я...  -  наконецпроговорила Сидзуко, и в этих ее  словах  чувствовалась  радость  женщины,увидевшей возможность оправдать себя в собственных глазах.   Было время ужина, Сидзуко вдруг засуетилась и, достав вино  и  закуски,принялась угощать меня. Я же, довольный тем, что моя докладная записка  невызвала никаких возражений с ее стороны, только и  делал,  что  подставлялсвой бокал всякий раз, как она предлагала мне налить еще. Я быстро пьянею.Вот и тогда вино вскоре ударило мне в голову, только вопреки обыкновению япочему-то впал в меланхолическое настроение и принялся молча  разглядыватьсидящую передо мной женщину.   Сидзуко выглядела довольно изможденной, но это  не  лишало  ее  обычнойпривлекательности. Бледность была природным свойством ее кожи, и в теле еепо-прежнему таилась грациозная и упругая сила. Она всегда словно светиласьизнутри, и это непостижимое очарование не было  утрачено  ею.  Контуры  еефигуры в кимоно из старинной  фланели  казались  мне  как  никогда  преждеобворожительными. Глядя на выразительные  линии  ее  рук  и  ног,  скрытыхколеблющейся при  каждом  движении  тканью,  я  мысленно  дорисовывал  всеостальное.   Пока мы с Сидзуко вели рассеянную беседу, в  моей  затуманенной  головесозрел сумасшедший замысел. Он состоял в  том,  чтобы  снять  какой-нибудьуединенный домик, который стал бы местом наших тайных встреч с Сидзуко.   Едва дождавшись ухода  прислуги,  я  привлек  к  себе  Сидзуко  и  сталпокрывать ее лицо поцелуями. Сжимая ее в объятиях  и  ощущая  через  тканьтепло ее тела, я на ухо шептал ей о только что созревшем у  меня  замысле.Слушая меня,  Сидзуко  не  только  пыталась  отстраниться,  но,  напротив,согласно кивала головой.   Как описать наши встречи, эти двадцать  дней  блаженства,  пролетевшие,словно в бреду?   Я снял небольшой домик в Нэгиси, по виду напоминающий старинный  амбар,и договорился, чтобы в наше отсутствие за ним следила старушка из соседнейлавчонки, торгующая дешевыми сластями. Этот  домик  и  стал  местом  нашихупоительных свиданий. Мы заранее  уславливались  с  Сидзуко  о  встрече  иприходили туда, как правило, в дневное время.  Здесь,  в  этом  домике,  явпервые изведал, что значит яростная, неистовая страсть женщины.   Впрочем,  здесь  не  место  углубляться  в  мои   любовные   перипетии.Когда-нибудь я напишу  об  этом  отдельную  книгу,  сейчас  же  ограничусьрассказом о любопытном факте, который узнал от Сидзуко  в  одну  из  нашихвстреч.   Речь идет о парике г-на Коямады. Оказывается, он стыдился своей  лысиныи не хотел показываться жене в столь неприглядном виде. Поэтому он и решилприобрести парик. Когда он поделился своим намерением  с  Сидзуко,  та  сосмехом принялась его отговаривать, но он  заупрямился,  точно  ребенок,  исделал по-своему.   - Почему вы до сих пор молчали об этом? - спросил я Сидзуко.   - Но мне было неловко рассказывать о таких вещах, - ответила она.   После двадцати дней наших тайных встреч с Сидзуко  я  подумал,  что  непоявляться долее в ее доме неприлично,  и  как-то  раз  с  невинным  видомявился в  ее  гостиную.  Проведя  с  ней  час  в  самых  что  ни  на  естьблагопристойных беседах, я вызвал такси и поехал  домой.  По  неожиданномустечению обстоятельств шофером оказался тот самый Миндзо Аоки, у  которогоя когда-то купил перчатки. И вот из-за  этой  случайной  встречи  я  сновапогрузился в, казалось бы, навсегда оставивший меня кошмар.   Если не считать перчаток, все было таким же, как месяц назад:  и  руки,лежащие на баранке, и старое синее демисезонное пальто  (оно  было  надетопрямо на рубашку), и напряженные плечи, и ветровое стекло, и зеркальце надним.   Я вспомнил, как в  прошлый  раз,  решив  испытать  водителя,  произнес:"Сюндэй Оэ". И в моей голове сразу же всплыли и лицо Оэ на  фотографии,  изловещие его произведения, и воспоминания о его странном образе  жизни.  Вконце концов у меня даже возникло ощущение, что Сюндэй сидит рядом со мнойв машине. Неожиданно для самого себя я вдруг обратился к шоферу:   - Послушайте, Аоки, когда вам все-таки подарил перчатки г-н Коямада?   - Что? - В точности как месяц назад, шофер повернулся ко мне и с тем жеизумленным выражением лица произнес: - Как вам сказать? Точно помню, что впрошлом году, в ноябре... Постойте, постойте, как раз в тот день я получилзарплату и еще подумал, что в этот день мне часто делают подарки.  Значит,это было двадцать восьмого ноября. Точно, ошибки быть не может.   - Так, значит, двадцать восьмого ноября... - повторил я за  ним  как  взабытьи.   - Не пойму я что-то, почему эти перчатки  не  дают  вам  покоя.  Может,какая история с ними связана?   Не отвечая на его  вопрос,  я  всматривался  в  небольшое  пятнышко  наветровом стекле. Мы, должно быть, проехали четыре или пять кварталов, а  явсе так и сидел, погруженный в свои мысли. Вдруг я встрепенулся и,  тронувводителя за плечо, чуть ли не закричал:   - Послушайте, это было  в  самом  деле  двадцать  восьмого  ноября?  Высможете повторить это на суде?   Водитель забеспокоился.   - На суде, говорите? Видать, дело  серьезное.  Но  перчатки  я  получилточно двадцать восьмого. У меня и свидетель есть, мой помощник. Он  видел,как я получал эти перчатки. - Аоки отвечал обстоятельно,  видимо  понимая,сколь важен для меня его ответ.   - Знаете что, поворачивайте назад! - приказал я  шоферу,  и  тот,  явноперепугавшись, послушно развернул машину.   Подъехав к дому Коямады, я выскочил из  машины  и  вбежал  в  переднюю.Схватив за руку служанку, я без всяких предисловий выпалил:   - Скажите, верно, что в конце прошлого года в  этом  доме  снимались  имылись щелоком все потолочные перекрытия? - Как я уже говорил, об этом мнестало известно со слов Сидзуко в тот день, когда я поднимался на чердак.   Служанка наверняка решила,  что  я  спятил.  Смерив  меня  недоверчивымвзглядом, она сказала:   - Да,  верно.  Только  не  щелоком,  а  обычной  водой.  Мы  приглашалиспециального человека. Это было как раз двадцать пятого декабря.   - А что, потолки мылись во всех комнатах?   - Да, во всех.   В это время в прихожей появилась Сидзуко,  по-видимому  услышавшая  нашразговор.   - Что случилось? - спросила она, с тревогой глядя мне в лицо.   Я повторил ей свои вопросы, и она ответила на них  точно  так  же,  какслужанка. Наскоро откланявшись, я снова сел в машину и  велел  везти  менядомой.  Удобно  устроившись  на  мягком  сиденье,  я   принялся   мысленнорассуждать.   Итак, 25 декабря в  доме  Коямады  во  всех  комнатах  снимали  и  мылипотолочные перекрытия. Кнопка, найденная  мною  на  чердаке,  вне  всякогосомнения, была от перчаток, принадлежавших г-ну  Коямаде.  Тогда  выходит,что эта кнопка оторвалась от перчатки прежде, чем попала на чердак. О  чемже говорит этот факт, по своей загадочности сопоставимый разве что  толькос теорией Эйнштейна?   На всякий случай я побывал в гараже у Миндзо Аоки и побеседовал  с  егопомощником. Тот подтвердил, что перчатки были получены именно  28  ноября.Повидался я и с подрядчиком, который производил уборку в доме Коямады.  Онназвал мне тут же дату, что и Сидзуко со служанкой, а именно  25  декабря.Он также заверил меня, что тщательно снимал все  потолочные  перекрытия  иникаких, даже самых мелких предметов на чердаке остаться не могло.   Для того чтобы, вопреки очевидной  софистике,  утверждать,  что  кнопкабыла оставлена  на  чердаке  именно  г-ном  Коямадой,  приходится  сделатьследующее единственное  допущение.  А  именно:  оторвавшаяся  от  перчаткикнопка осталась в кармане г-на Коямады. Не подозревая об  этом,  он  отдалперчатки своему шоферу. Спустя по меньшей мере месяц, а еще более вероятно- три месяца (ведь угрожающие письма  начали  приходить  в  феврале),  г-нКоямада поднялся на чердак, кнопка  выпала  у  него  из  кармана  и  такимокольным путем оказалась на чердаке.   Однако странно, что кнопка от перчатки осталась не в кармане пальто,  ав пиджаке. (В самом деле, перчатки чаще всего  держат  в  кармане  пальто.Предположение же, что г-н Коямада поднимался на чердак в пальто, абсурдно.Впрочем, и костюм не вполне подходит для такого случая.) Кроме того,  сталбы такой богатый человек, как г-н Коямада, зимой ходить в том же  костюме,который носил в ноябре? Передо мной вновь возникла зловещая тень  чудовищаво мраке - Сюндэя Оэ.

А что, если меня ввела в  заблуждение-одиозная  личность  г-на  Коямады(материал, поистине достойный современного  детективного  романа)?  Тогда,быть может, г-н Коямада не погиб в результате несчастного  случая,  а  былубит?   Сюндэй Оэ... Что и говорить, прочно вошел в мою жизнь  этот  загадочныйпризрак.   Стоило сомнению поселиться в  моей  душе,  как  все  события  сразу  жепредстали передо мной в ином свете.  Если  задуматься,  просто  смешно,  скакой  легкостью  я,  всего  лишь  писатель-фантаст,  пришел  к   выводам,изложенным в моей докладной записке. К счастью, я еще не успел  переписатьее набело: во-первых, меня не покидало чувство, что в ней что-то не так, аво-вторых, все это время моя голова была занята  Сидзуко.  Но  теперь  этообстоятельство играло мне на руку.   Если основательно вникнуть в существо  дела,  в  нем  окажется  слишкоммного улик. Они буквально поджидали меня на каждом углу, так и просились вруки. А ведь не кто иной, как Сюндэй, писал,  что  именно  в  том  случае,когда имеешь дело с избытком улик, следует насторожиться.   Прежде всего, нельзя признать убедительным мое утверждение,  будто  г-нКоямада писал угрожающие письма Сидзуко, ловко подделывая  почерк  Сюндэя.Еще Хонда говорил мне, что воспроизвести своеобразный стиль  Сюндэя  оченьтрудно. Это было тем более  не  под  силу  г-ну  Коямаде,  дельцу,  весьмадалекому от литературных занятий.   Тут я вспомнил о рассказе Сюндэя  под  названием  "Почтовая  марка",  вкотором  повествуется  о  том,  как  страдающая  истерией  жена  какого-топрофессора медицины из ненависти к мужу подстроила все таким образом,  чтона  него  пало  подозрение  в  убийстве.   Уликой   послужило   написанноепрофессором письмо, в котором он подделывает почерк своей жены. Я  подумало том, что в деле  Коямады  этот  Сюндэй  мог  прибегнуть  к  аналогичномусредству, рассчитывая заманить свою жертву в ловушку.   В известном смысле  в  этом  деле  многое  как  бы  взято  из  собраниясочинений Сюндэя Оэ.  Так,  подсматривание  с  чердака  и  роковая  кнопкаперенесены  в  действительность  из  рассказа  "Развлечения  человека   начердаке", копирование почерка Сюндэя дублирует  уловку  героини  "Почтовоймарки", а следы на спине Сидзуко с той же  очевидностью  внушают  мысль  осексуальных извращениях, как  и  в  соответствующем  эпизоде  из  рассказаСюндэя "Убийство в городе В". Да что ни возьми: и порезы на теле  Коямады,и его труп в туалете  на  пристани  -  все  детали  этого  дела  явственносвидетельствуют о почерке Сюндэя.   Но не слишком ли очевидна эта цепь совпадений? С начала и до конца  надвсеми событиями реял призрак Сюндэя Оэ. Мне  даже  казалось,  что  и  своюдокладную записку я составлял,  неосознанно  следуя  его  замыслу.  Уж  невселилась ли в меня воля этого Сюндэя?   Не разум, а интуиция  мне  подсказывала,  что  где-то  Сюндэй  все-такидолжен быть. Я даже видел холодный, колючий блеск его глаз. Да, но где же?   Обо всем этом я размышлял,  лежа  поверх  одеяла  на  кровати  в  своейкомнате. В конце концов, устав  от  всех  этих  неразрешимых  вопросов,  язаснул. А когда проснулся, меня осенила ошеломляющая догадка. Несмотря  нато что на дворе стояла ночь, я бросился звонить Хонде.   - Послушай, ты говорил мне, что у жены Сюндэя круглое лицо, -  закричали в трубку, как только Хонда подошел к телефону. Некоторое время на другомконце  провода  царило  молчание  -  видно,  Хонда  не  сразу  узнал  меняспросонья.   - Да, - наконец откликнулся он.   - Скажи, она носит европейскую прическу?   - Да.   - И ходит в очках?   - Да.   - И у нее есть золотые коронки?   - Есть.   - Она страдает от зубной боли, не так ли? И часто  приклеивает  к  щекеболеутоляющий пластырь.   - Все верно. Ты что, встречался с ней?   - Нет, мне рассказали их  бывшие  соседи  с  улицы  Сакурагите.  Скажи,пожалуйста, когда ты встречался с ней, у нее по-прежнему болели зубы?   - Да, видно, у нее от природы больные зубы.   - Ты не помнишь, пластырь у нее был на правой щеке?   - Точно не помню, но, кажется, на правой.   -  А  тебе  не  кажется  странным,  что  молодая  женщина,  к  тому  жепричесанная на европейский манер, лечит зубы таким старозаветным способом?Сейчас уже никто не пользуется пластырем.   -  Да,  пожалуй,  это  несколько  странно.  А  почему  ты,  собственно,спрашиваешь об этом? Неужели тебе удалось напасть на след?   - Кажется, удалось. На днях мы подробно потолкуем с тобой обо всем.   Поговорив с Хондой и убедившись в достоверности известных мне фактов, ясел к столу и до самого утра  чертил  на  бумаге  геометрические  условныефигуры, знаки и формулы, так что со стороны могло показаться, что я  решаюкакую-то задачу по математике. Чертил и вымарывал. Чертил и вымарывал.