Глава 3

Сюндэй Оэ, как это явствовало из его писем, сменил множество разныхпрофессий и четыре года назад неожиданно для себя самого сделалсяписателем. Его первое произведение вышло в свет тогда, когда в Японии еще не былосоздано практически ни одного детективного романа, и, как первое в своемроде явление, оно было встречено сочувственно читающей публикой. Оэ сразуже стал любимцем читателей. Нельзя сказать, чтобы он был особенно плодовитым писателем, тем неменее время от времени на страницах газет и журналов появлялись его новыепроизведения. То были сплошь зловещие, леденящие душу сочинения. Каждое изних, казалось, было пропитано кровью, коварством и пороком настолько, чтовсякий раз мороз пробирал по коже. Однако, как это ни парадоксально, егопроизведения таили в себе некую притягательную силу, и популярность Оэ немеркла. Что касается меня, то я обратился к детективному жанру почтиодновременно с ним, оставив ради этого занятие детской литературой. Попричине крайней немногочисленности детективных произведений мое имя тожене осталось незамеченным в литературных кругах. Оказавшись собратьями поперу, мы с Оэ тем не менее настолько отличались друг от друга в своихпроизведениях, что нас можно было назвать антиподами. Кроме того, он писалв мрачной, болезненной и навязчивой манере, а мои произведения отличалисьясностью, основанной на здравом смысле. Таким образом, мы с Оэ сразу же оказались в положении соперников.Случалось и такое, что мы публично на страницах журналов бранили другдруга. Вернее сказать, к моей досаде, чаще всего в положении атакующейстороны оказывался я, что же до Сюндэя, то он, хотя время от времени ипарировал мои нападки, по большей части не снисходил до споров со мной,предпочитая отмалчиваться. И продолжал публиковать одно за другим своиисполненные жути произведения. По правде говоря, браня книги Оэ, я не мог не ощущать на себе ихгнетущей силы. Казалось, что автор был одержим какой-то своеобразнойстрастью, которая была подобна, если можно так выразиться, тлеющему огню,не способному разгореться ярким пламенем. Но для читателя, может быть, вэтом и таилась непонятная притягательная сила. И ежели предположить, чтоэту силу питает, как утверждает в письмах Сюндэй, неугасимая его ненавистьк Сидзуко, все это тогда можно до некоторой степени понять и объяснить. Признаюсь, что всякий раз, когда книги Сюндэя получали восторженнуюоценку, я испытывал жгучую ревность. Во мне даже возникала ребяческаявраждебность к нему, и в глубине души я вынашивал желание во что бы то нистало превзойти соперника. Однако около года тому назад он вдруг перестал писать и бесследноисчез, словно канул в воду. И это отнюдь не было следствием падения егопопулярности. Истинная причина его внезапного исчезновения мне неизвестна,только исчез он без следа, к вящей растерянности сотрудников газет ижурналов, которые имели с ним дело. Даже я, при всей нелюбви к этомучеловеку, испытывал некое чувство утраты. Быть может, это покажетсянелепостью, но мне явно недоставало любимого врага. И вот Сидзуко Коямада принесла мне первую, причем поразительную, вестьо Сюндэе Оэ. Признаться, в глубине души я обрадовался возможности вновьоказаться лицом к лицу со своим давним противником, правда теперь уже привесьма необычных обстоятельствах. Впрочем, если задуматься, возможно, Сюндэй на сей раз решил перейти квоплощению в жизнь своих сумасбродных литературных идей, и в этом не былоничего удивительного. Наверное, это было даже логично. Как выразился один из знавших Оэ людей, он был, что называется,"преступником в душе". Им двигало желание нести людям смерть, егообуревали те же страсти, что владеют убийцей, с той лишь разницей, чтосвои кровавые преступления он до сих пор совершал только на бумаге. Читатели его произведений наверняка помнят особую зловещую атмосферу,присущую его книгам. Помнят, что его романы насквозь проникнуты какой-тоненормальной подозрительностью, таинственностью и жестокостью. В одном изсвоих произведений он сделал следующее леденящее душу признание: "И вотнаступило время, когда он мог более довольствоваться одним лишьсочинительством. Смертельно устав от господствующих в этом мире скуки ибанальности, он прежде находил удовольствие в том, что запечатлевал своипричудливые фантазии на бумаге. Это, собственно, и побудило его взяться заперо. Но вскоре и сочинительство ему наскучило. Что же теперь сулит емуострые ощущения? Преступление, только преступление. Единственное, чего онеще не успел изведать, была влекущая сладость преступления". Повседневная жизнь Оэ изобиловала странностями и чудачествами. В средеписателей и журналистов он был известен своей болезненной мизантропией исклонностью к таинственности. Редко кому удавалось бывать у него. Какправило, дверь его дома захлопывалась перед любым посетителем, какое бывысокое положение тот ни занимал. Кроме того, он часто менял местожительства и, ссылаясь на дурное самочувствие, никогда не показывался написательских собраниях. Если верить слухам, он день и ночь проводил в постели, даже ел иработал лежа. Днем он плотно прикрывал ставни и, включив пятисвечовуюлампочку, копошился в полумраке своей комнаты, записывая на бумагу своидикие фантазии. Когда я узнал, что Оэ перестал писать и куда-то исчез, я подумал, ужене перешел ли он к претворению в жизнь своих сумасбродных замыслов, найдясебе пристанище где-нибудь в глухих трущобах Асакуса, которые не разописывались в его произведениях. И вот не прошло и полугода, как он и всамом деле обнаружил себя как раз в роли человека, готового косуществлению своих зловещих планов. Я решил, что смогу скорее отыскать Сюндэя Оэ, если прибегну к помощилитературных сотрудников газет или агентов по сбору рукописей дляжурналов, которые непосредственно связаны с печатающимися в них авторами.Однако, как я уже упоминал, Оэ был человеком со странностями и редкодопускал к себе посетителей, поэтому после наведения самых общих справок онем в редакциях журналов я понял, что необходимо найти человека, которыйбыл бы с ним близко знаком. По счастливой случайности как раз такойчеловек отыскался среди литераторов, с которыми я поддерживал дружескиеотношения. Речь идет об агенте по сбору рукописей для издательства "Хакубункан" пофамилии Хонда, который снискал себе репутацию ловкого журналиста. Одновремя Хонда был как бы специально приставлен к Сюндэю - в его обязанностивходило заказывать тому рукописи для журнала. Ко всему прочему, Хонда нелишен был и способностей детектива. Я позвонил ему по телефону, и он приехал ко мне. В ответ на мой первыйвопрос, по поводу образа жизни Оэ, он произнес этаким фамильярным тоном,будто давно находился с Оэ в приятельских отношениях: - Ах, ты о Сюндэе? Ну и стервец же он, право. - И, расплывшись вдобродушной улыбке подобно богу Дайкоку, охотно принялся отвечать на моивопросы. По словам Хонды, когда Сюндэй был еще начинающим писателем, он снималнебольшой домик на окраине Токио, в Икэбукуро. Однако по мере того, каклитературная слава его росла и соответственно увеличивались его доходы, онарендовал все более просторные жилища. Хонда назвал мне около семиадресов, которые за два года успел сменить Сюндэй: он жил на улице Кикуитев районе Усигомэ, потом в районе Нэгиси, затем на улице Хацусэте в Янака ив других местах. Когда Оэ переехал в район Нэгиси, он был уже модным писателем, и егобез конца осаждали сотрудники журналов. С той самой поры он сделалсянелюдимым и всегда держал дверь своего дома на запоре, жена же его входилаи выходила через черный ход. Увидеться с ним было практически невозможно:как правило, он делал вид, что его нет дома, а потом присылал посетителюписьмо, в котором говорилось: "Я не встречаюсь с людьми, поэтому прошуизложить Ваше дело в письменном виде". Не мудрено, что через некотороевремя у многих желавших встретиться с Сюндэем буквально опускались руки, атех, кому удавалось увидеться с ним, можно было по пальцам пересчитать. Ужна что привычны сотрудники журналов к капризам писателей, но тут и онивынуждены были отступиться. К счастью, жена Сюндэя была женщиной умной, изачастую Хонда заказывал рукописи и делал напоминания о сроках ихпредставления именно через нее. Впрочем, и с женой Сюндэя временами бывало не так-то простовстретиться: на запертой входной двери то и дело появлялись записки сострогими предупреждениями: "Болен. Посетители не допускаются". Или:"Отправился в путешествие". Или: "Уважаемые господа! Все запросыотносительно рукописей просьба направлять по почте. Никого принять немогу". Перед такого рода фокусами пасовал даже Хонда, и ему не раз приходилосьотправляться восвояси. В свете всего сказанного вполне понятно, что Сюндэй никого не уведомляло своих переездах - сотрудники журналов каждый раз были вынуждены самиразыскивать его, связываясь с ним по почте. - Говорят, что кое-кому доводилось беседовать с Сюндэем или по крайнеймере обмениваться шутками с его женой, но, по-видимому, это удавалось лишьтаким настойчивым людям, как я, - не без гордости заметил Хонда. - На фотографии Сюндэй выглядит весьма привлекательным мужчиной. Таковли он на самом деле? - спросил я. Рассказ Хонды становился для меня всеболее интересным. - Ну что ты! - откликнулся мой собеседник. - У меня такое впечатление,что сфотографированный здесь человек попросту не он. Правда, Сюндэйговорил мне, что этот снимок был сделан в молодости, но все равно неверится. Сюндэй совершенно не похож на этого привлекательного мужчину. Вжизни он выглядит безобразно обрюзгшим, наверное, потому, что малодвигается - ведь он все время проводит в постели. Кожа у него отвислая попричине все той же полноты. На лице отсутствует какое бы то ни быловыражение. Глаза мутные. Одним словом, вылитый Тодзаэмон. К тому же Сюндэйплохой собеседник и обыкновенно больше молчит. Просто диву даешься, какэтому человеку удается создавать такие занимательные произведения. Помнишьповесть Кодаи Уно "Эпилептик"? Так вот, Сюндэй - точная копия главногогероя. Подобно ему, он ни днем ни ночью не встает с постели - наверное, ужвсе бока отлежал. Я виделся с Оэ дважды или трижды, и всякий раз онбеседовал со мной лежа. Видимо, правду говорят, что он и пищу принимает впостели. Однако же есть в поведении Сюндэя некая странность, не вяжущаясяс его образом жизни. Мне приходилось слышать, что этот нелюдим, привыкшийцелыми днями валяться в постели, время от времени облачается в какое-тостранное одеяние и совершает прогулки в окрестностях Асакуса. Любопытно,что это происходит неизменно под покровом темноты. Будто он вор какой-тоили летучая мышь. Вот я и подумал: уж не страдает ли Сюндэй мучительнойзастенчивостью? Не движим ли он желанием утаить от людей свое физическоебезобразие? Чем громче становится его литературная слава, тем больше онстыдится своего уродства. Друзей он не заводит, посетителей не принимает.Так не служат ли его таинственные вечерние прогулки по многолюдным улицамсвоеобразной компенсацией за долгие часы одиночества? Изучив характерСюндэя и сопоставив собственные наблюдения с недомолвками его жены, явполне могу предположить, что дело обстоит именно так. По мере того как Хонда со свойственным ему красноречием приводил всеновые факты из жизни Сюндэя, в моем воображении все более отчетливовозникал образ этого человека. А под конец нашей беседы я узнал об одномпоистине удивительном происшествии. - Поверишь ли, Самукава-сан, - обратился Хонда ко мне, - на днях мнедовелось собственными глазами увидеть этого "исчезнувшего без следа" Оэ.Обстоятельства нашей встречи были столь необычны, что я не рискнул дажепоздороваться с ним, но то был, вне всякого сомнения, он. - Где ты его встретил? - невольно вырвалось у меня. - В парке Асакуса. Дело было под утро. Я возвращался домой. Признаться,я был немного навеселе. - Хонда улыбнулся и почесал в затылке. - Знаешькитайский ресторанчик "Райрайкэн"? Так вот, как раз возле этогоресторанчика стоял тучный человек в красном колпаке и шутовском наряде спачкой рекламных листков в руке. И это - ранним утром, когда улицы ещесовсем пустынны. Конечно, все это весьма смахивает на небылицу, ностранным человеком в колпаке был не кто иной, как Сюндэй Оэ. От удивленияя прямо-таки застыл на месте, не зная, как поступить дальше: то лиокликнуть его, то ли пройти мимо. Видимо, и он меня заметил, но лицо егооставалось по-прежнему бесстрастным. В следующую минуту он повернулся комне спиной, поспешно зашагал прочь и вскоре скрылся за поворотом. Сначалая решил было броситься за ним, но потом передумал, сообразив, что вступатьв беседу с человеком, застигнутым в таком виде, было бы неуместно, иотправился домой. Все это время, пока я слушал рассказ Хонды о странном образе жизниСюндэя, мне было не по себе, будто я видел какой-то неприятный сон. Теперьже, узнав о том, что он стоял в парке Асакуса в шутовском наряде, я простоиспугался. Мне даже показалось, что у меня на голове зашевелились волосы.Тогда я еще не мог уяснить, существует ли непосредственная связь междушутовским обличьем Оэ и его угрожающими письмами Сидзуко, но мне ужеказалось, что какая-то связь, безусловно, есть и нельзя не обращать на этовнимания (во всяком случае, встреча Хонды с Сюндэем в Асакуса по времениточно совпадает с получением Сидзуко первого от него письма). Воспользовавшись случаем, я решил выяснить, соответствует ли почеркавтора этого письма почерку Оэ, и, выбрав из всего письма одну страничку,по которой трудно было судить, кому и с какой целью оно написано, показалее Хонде. Взглянув на листок, Хонда не только с полной категоричностьюподтвердил, что это рука Сюндэя, но и сказал, что по стилю играмматическому строю написанное не может принадлежать никому иному, кромеСюндэя. Дело в том, что некогда Хонда попробовал ради интереса написатьрассказ в подражание Сюндэю и поэтому хорошо представляет себе манеруписьма последнего. - У Оэ фразы какие-то вязкие, и подражать его стилю довольно трудно, -заметил Хонда. Я готов был согласиться с этим суждением. Прочитав несколько писемСюндэя, я еще отчетливее, чем Хонда, представил себе особый стиль ихавтора. В тот же день под каким-то предлогом я попросил Хонду выяснить для меняадрес Сюндэя. - Хорошо, - согласился тот. - Можешь на меня положиться. Однако же это ни к чему не обязывающее обещание приятеля не успокоиломеня, и я решил наведаться в дом N_32 по улице Сакурагите, где, как сказалХонда, совсем недавно проживал Оэ, и попытаться что-нибудь выведать у егобывших соседей.