Глава 8. Престо

Иногда особенно важно слышать

ритм собственного сердца.

Сомнения давили удушающим грузом, равно как и серое августовское пасмурное небо. Машина мчала по трассе, пока за окном мелькали сельские домики, заливные и посевные поля, смурная мокрая вата облаков и прочие автомобили, куда-то самозабвенно спешащие. Шершавая неприязнь, скребущая на сердце, угнетала долгую поездку из области в город. Обычно, при выездах куда-либо, они о чём-то да переговаривались, но сейчас, после порции грубых нравоучений и уколов в самое сердце, Адель хотелось как можно меньше видеть обоих родителей. Но в четырнадцать лет ей не посчастливилось обзавестись правами и личным транспортом. Мало кому улыбается удача и в дальнейшем: с тоской, девушка вспомнила Ольгерда. Безвестный, но целеустремлённый, он почти ничего не имел за душой. Возможно потому, что сама душа вытеснила всё прочее: простое материальное уступило непостижимому духовному.

Вот и мост через реку. Старый, изношенный, он бетонной громадой высился над широким руслом тёмных вод, измельчавших и отравленных непреклонной урбанизацией. Впрочем, судить о великом прошлом посеревшей природы Адель могла только по свидетельствам людей более возрастных, либо по статьям в интернете. Воочию она и не застала никакой другой жизни и какой-либо другой природы. Потому и оживала её душа в сосновом лесу, в хвойном буйстве зелени, сверкавшем в золотистых солнечных лучах.

Вот и город. Безобразные многоэтажные муравейники, тяжёлый воздух, нескончаемые понурые лица горожан. Здешние провинциальные улицы не были ей родными, а потому не откликались даже тусклым эхом ностальгии. Напротив, при взгляде в окно, Адель только сильнее погружалась в тоску. В один из последних дней, Ольгерд пообещал ей, что научит по-другому смотреть на мир, на людей, на город, что поможет увидеть прекрасное даже в чем-то настолько безобразном. Очевидно, такой возможности у него не будет. Очень и очень долго.

Только музыка её спасала. Ставший бессмертным в своих треках исполнитель напевал отвлечённые смыслы под гитарные всплески, постепенно сплетающиеся в воздушные народные мотивы. Его песни всплывали в памяти, когда Ольгерд зачитывал сочинённые притчи перед отрядом. Но даже умиротворяющим беззаботным песням не дано было унять тяжёлые волны тревоги и погребальной тоски, накатывающие снова и снова. Взять даже то, как сильно Адель хотела поделиться с Фьером треками этого исполнителя и непосредственно своими музыкальными вкусами. И как тяжело теперь понимать, что подобной возможности у неё не будет. Очень и очень долго.

– Как депрессивно, – вздохнула белоснежная знакомая, взирая в окно печальными зелёными глазами, – будто сама жизнь кончилась с вашей разлукой.

Адель ответила тяжёлым вздохом. Серые облака разверзлись дождём. Тот принялся оживлённо стучать по корпусу автомобиля и оживлёнными струйками стекать по стёклам. Блеклые улицы начали тонуть в бурых потоках небесных слёз, смешанных с вездесущей грязью.

– Ты всё ещё не начала думать в верном направлении, – продолжила знакомая. – Так жизненные уроки не постигнуть.

Девушка молчала, хоть и сняла наушники. Всё равно привычная музыка не заглушала тягучие густые завывания судьбы. Да, музыка, которую слушал Ольгерд, и которой вдохновлялся в процессе написания своей автобиографической повести, как нельзя лучше отражала действительность. Её даже не пришлось искать и включать. Сама душа, резонируя с миром, играла на собственных струнах жуткие тёмные эмбиенты, унося в безбрежные дали, неподвластные смертному воображению. Впрочем, к ней это не относилось, ведь они с Ольгердом были бессмертными. Так, во всяком случае, мечталось или казалось.

– Уже думаешь не о себе, а о вас, – вздыхала собеседница. – Но ведь нет никаких «вас». У тебя есть только ты. Общие обстоятельства, но урок-то не общий.

– Не утверждай того, чего не знаешь, – лаконично ответила Адель.

– Чего? – переспросила матушка с переднего сиденья.

– Ничего, – мрачно бросила девушка.

Автомобиль затормозил у современного медицинского центра. Дождь и не думал прекращаться, а потому до дверей пришлось бежать, кутаясь в куртки от порывов холодного ветра. Но такая мысль пришла в голову только родителям Адель. Сама же девушка, оказавшись под проливным дождём, всё ещё слыша внутренним духовным слухом гнетущие мотивы, растворилась в набирающем силу ливне.

Матушка схватила её за руку и повела за собой:

– Хватит спать, мы опаздываем!

Утопая в наплывах воспоминаний и мыслей, Адель безвольно последовала за женщиной, позволяя вести себя в любом направлении. Вот они поднялись на крыльцо. Вот миновали двери. Вот бахилы – как же неудобно их надевать, каждый раз об обувь пачкаются руки. Городская грязь вездесуща, её никак не избежать.

– Мы отвалили за приём бешеные деньги, – сообщила матушка, стягивая с дочери ветровку. – Так что следуй указаниям врача, пожалуйста.

– Ладно, – холодно ответила девушка.

Современный кабинет. Стерильное кресло выглядит, как экспериментальный стол из жутких фантастических триллеров. Любезная бабуля-врач не вызывает доверия, хоть и пытается всеми силами к себе расположить. Удобный крохотный стульчик, на который Адель села сразу, как только вошла.

– У нас есть подозрение на то, что нашу дочь совратили, – сообщила матушка бабуле. – Проведите осмотр, пожалуйста, проверьте... цела ли она.

– Я разделяю ваше беспокойство, – кивнула гинеколог. – Но вы должны понимать, что девственная плева может быть травмирована массой путей, необязательно половым актом.

– Что вы имеете ввиду? – нахмурилась Хельга Эльдрав.

– Ваша дочь – подросток, а подростки склонны прибегать к самоудовлетворению. Некоторые, в погоне за ощущениями, прибегают не к наружным способам, так скажем, а к внутренним, «проникающим». Кто-то обходится пишущими ручками, кто-то – пальцами, а некоторые...

– Моя дочь ещё маленький ребёнок! – возмутилась матушка. – Проведите осмотр, потом скажите мне результаты! Такие гадости, – произнесла она, уже выходя, – и про мою маленькую дочь!

Бабуля-гинеколог вздохнула. Взглянув на отстранённую, погруженную в мысли, Адель, она вздохнула ещё раз. Сделав пару пометок в медицинской карте, она помогла девушке подняться со стульчика и провела ту к ширме.

– Разденься, пожалуйста. Сможешь?

– Ладно, – глухо ответила девушка.

В жизни каждой девушки случается этот момент. Вот он случился и у неё. Разуться. Сознательно расстегнуть пуговицу и ширинку. Сознательно стянуть джинсы.

– Ты у гинеколога, разденься полностью, пожалуйста, – просит бабуля.

Прикрыв глаза, сознательно избавиться от трусов. Ладно лифчик, она даже в лагере носила пижаму на голое тело, не стесняясь своих соседок. Но тут речь о совсем нижнем белье. Всю свою сознательную жизнь она снимала его только в исключительных случаях...

– Проходи, садись, – командовала бабуля, уже надевшая маску и резиновые перчатки, – вот так, одну ногу – сюда, другую – сюда.

Уже очень давно она не ощущала себя настолько уязвимой. Даже столкнувшись с агрессией мамы, даже осознавая неизбежность долгой разлуки, неумолимое приближение одиночества, она не чувствовала себя так беспомощно. Вроде бы она на приёме у врача, причём у врача-женщины. Конечно, это немного успокаивает. Но лишь немного. Тревога, страх неизвестности и жутких последствий – всё навалилось разом.

– Что ж, посмотрим, – произнесла врач, склоняясь ниже.

Спустя несколько минут девушка, всё такая же отстранённая, вышла из кабинета. Бабуля, проводившая её сочувствующим взглядом, сразу обратилась к родителям Адель:

– Я провела осмотр, как вы и просили, – она протянула листок с записанными результатами. – Будьте добры и последовательны в своих взглядах. Маленьких детей не совращают, а насилуют. Совратить же можно только тех, кто уже хотя бы чуть-чуть, но хочет сам. А маленьким детям такое не свойственно.

Матушка явно хотела что-то возразить, но гинеколог бесцеремонно скрылась в своём кабинете. Хельга закатила глаза и вчиталась в содержимое листка. Вздрогнула. Протянула тот супругу. Ян Офрей так же внимательно его прочитал, а затем посмотрел на супругу встревоженным взглядом.

– Значит, это всё-таки правда, – в глазах у матушки заблестели слёзы, и она отвернулась.

Адель тихо смотрела в одну точку, отстранённо сплавляясь по тихим водам тёмных туманных музыкальных грёз. В глубине её мыслей уже вовсю вершились судьбы и развеивались фатальные тайны человеческих чувств.

Дождь забарабанил по окнам. Казалось, что все присутствующие в зале суда замерли в тревожном предвкушении. Так оно, скорее всего, и было. Таинственный, но чертовски знакомый, молодой человек в шикарном тёмном пальто с золотистыми нашивками, вставший за судейской трибуной, впитывал своей харизмой внимание каждого. Все они – зрители, прокуроры, адвокаты, ждущие своей минуты славы приглашённые свидетели, непосредственно чета Эльдрав – все внимали словам молодого судьи.

– Сегодняшний процесс беспрецедентен. Впервые в судебной практике мы рассмотрим сразу два встречных дела, переплетённых друг с другом на столь глубоком уровне, что не каждому из присутствующих удастся в должной мере осознать. Родители, подозревающие молодого писателя в растлении их несовершеннолетней дочери-подростка. Молодой писатель, за своё добродушие подвергшийся угрозам и шантажу. Сегодня нам предстоит раз и навсегда определить, на чьей стороне правда. Сегодня мы узнаем, стали ли мы пешками в чьей-то коварной игре, марионетками сложносочинённой истории, или же воочию наблюдали зарождение удивительного и прекрасного чувства. Да продолжится процесс!

Молодой судья стукнул молотком. Все заняли свои места.

Джеймс нахмурился, не сумев вспомнить, когда именно все успели встать. Не мог вспомнить и то, как именно оказался в здании суда. Всем сердцем он опасался подвергать и свою, и, тем более, репутацию Адель негативным последствиям. Ведь теперь об этом разбирательстве наверняка где-то напишут, наверняка выйдут репортажи, все вокруг будут обсуждать молодого инфантильного писателя и юную девушку, которых связали чувства, осуждаемые в приличном обществе. Но что ещё важнее, все будут говорить о родителях Адель. Для всех вокруг она станет дочерью поехавших параноиков, решивших, не разбираясь в ситуации, угрожать и шантажировать малознакомого парня.

Да, он не хотел всех этих разбирательств. И в то же время, будто бы, только так можно было расквитаться со всеми, кто действительно сотворил зло. Только так можно было раз и навсегда понять, оказался ли он сам злодеем. Бросить вызов судьбе, полностью отдать своё будущее в руки той, что стала ему ближе и роднее всех прочих людей – и принять любые последствия. Поэтому, наверное, суд и состоялся.

Но как он сюда попал?

Ольгерд огляделся. Все эти зрители, свидетели, команды молчаливых юристов, конспектирующих каждое слово, вездесущие СМИ – как они сюда попали? Практически ни у кого из них не было отчетливого лица, все они были слеплены будто по неведомому шаблону.

– Кто вы такой? – осмелился строго поинтересоваться прокурор у молодого судьи.

И вправду. Таинственный собеседник своими чертами был чертовски знаком, но Ольгерд не мог вспомнить его имени. Нахмурившись, он прошерстил всю свою память.

Сердце учащённо забилось. Все его воспоминания ограничивались лишь эпизодами, обрывочными и перемешанными между собой. Но как такое возможно? Ведь у него, бесспорно, была своя жизнь – долгая, почти четвертьвековая, полная переживаний и самых разных впечатлений, взлётов и падений. Её отголоски, отпечатки он ярко ощущал, но ничего не мог доподлинно вспомнить.

– Мы остановились на вас, мистер Реттен, – напомнил молодой судья, нагло игнорируя любопытство прокурора. – Вы утверждали...

– ...что нет доказательств того, что мой клиент был подчинённым у баронессы фон Капра, – подхватил адвокат Ольгерда. – А раз не было подписано никаких документов, становится непонятно, что же он тогда делал в лагере и на каком основании там находился. Я считаю, что все эти вопросы можно и нужно задать самой баронессе.

– Я же считаю, что на это не нужно тратить времени, – вступился адвокат со стороны четы Эльдрав. – Непонятно, в чём мы вообще пытаемся разобраться, когда у нас есть чистосердечное признание самого Фьера в одном из писем, адресованных Адель: «я помню твоё сердцебиение и дыхание».

Молодой творец вздрогнул. Ему показалось, как нечто сдавливает его грудную клетку, желая выдавить его, как тюбик с краской. Слова из писем будто бы вспыхнули перед глазами, закручиваясь в острую терновую плеть, обвивающую его шею.

По залу прокатилась волна осуждающего мычания и одобрения слов адвоката. Всем не понравилась формулировка из письма. Большинству её было достаточно, чтобы закрыть Ольгерда за решёткой до скончания веков. И тем самым очернить не только весь его будущий творческий путь, но и судьбу самой Адель, которую будут вспоминать, как жертву молодого писателя. Но кого это волнует, когда речь заходит о навешивании популярных ярлыков, способных объяснить все существующие злодеяния?

– То есть, вы проигнорируете тот факт, что мой клиент оказался в лагере без подписания соответствующих бумаг, без предоставления соответствующих справок и разрешений, без прохождения какого-либо контроля – и тем самым получил шанс предположительно совершить злодеяние? – возмутился мистер Реттен.

– Нет, это тоже важный момент, – стушевался юрист противников. – Но не настолько важный, как факт совершённого сексуального насилия! Сопутствующие факторы здесь не играют серьёзной роли. Только вдумайтесь, – адвокат четы Эльдрав воспрял духом и даже поднялся в полный рост, – этот молодой человек, писатель, сочинил всю историю с его, так называемым, похищением, просто чтобы выставить себя жертвой. А меж тем, очевидно, совратил малолетнюю! Юная Адель – настоящая жертва всей этой истории. Как ещё можно себя обелить совратителю, если только не выставить себя ещё большей жертвой в глазах общественности?

– А зачем родителям «настоящей жертвы» тянуть с подачей заявления? – не унимался мистер Реттен. – И зачем родителям «настоящей жертвы» требовать, по сути, выкуп за свою пострадавшую дочь?

– «Выкуп»? В показаниях ясно сказано, что никакой расписки не было. Это всё выдумано нашим писателем!

– «Выдумано»? Может ещё выдуман и тот факт, что там, в глухом поле, присутствовала баронесса фон Капра? – едко усмехнулся мистер Реттен.

– Разумеется! – адвокат развёл руками, явно желая показать масштабы очевидности отстаиваемой позиции. – Это ведь есть в показаниях!

– Есть в показаниях и отсутствует на записи с камер видеонаблюдения, – хмыкнул упитанный юрист, поднимаясь из-за стола и поднимая над головой папочку красного цвета. – Здесь распечатки кадров с камер, установленных на парковке гипермаркета, на перекрёстке и на трассе, ведущей к выезду из города. Ни на одной из них автомобиль Яна Офрея Эльдрава, после того как в него садятся мой клиент и баронесса, нигде не останавливается. Предлагаю суду ознакомиться с материалами.

Адвокат протянул папочку прокурору. Тот, внимательно осмотрев распечатки, передал их уже молодому судье. Последний с улыбкой осмотрел каждый листок один за другим, после чего объявил:

– Для дачи показаний приглашается баронесса Айрен фон Капра.

Женщина, вполне ожидавшая такого поворота событий, с пренебрежительным видом поднялась со своего места и проковыляла к свидетельской трибуне. Окинув недоверчивым взглядом молодого судью, она с немалой степенью высокомерия обратилась к прокурору:

– Вы всерьёз верите в распечатки? Это же фотомонтаж, очевидно.

– У нас есть не только распечатки, – мгновенно сориентировался мистер Реттен.

Хлопнув взволнованного Ольгерда по плечу, он протянул подошедшему прокурору флешку. Ту, быстро сориентировавшись, подключили к телевизору, оказавшемуся чуть слева от судьи, если смотреть из зала.

На чёрной плазме, после короткой загрузки, вспыхнули изображения с камер. На них действительно был отчётливо виден неказистый седан, припаркованный на стоянке у гипермаркета. Вот, к нему подходит Фьер в сопровождении баронессы и, после недолгого промедления, садится на заднее сидение. Женщина садится следом. Почти сразу к машине подходит мужчина, стоявший неподалёку – и тоже располагается сзади, уже с противоположной стороны. Это, очевидно, Паоло де Альскар. Мгновением позже автомобиль срывается с места, покидает парковку, а там, нигде не задерживаясь, поворачивает на Окружную трассу, ведущую прямиком до шоссе и выезда из города.

– Как вы видите, ваша честь, – заключил мистер Реттен, – баронесса фон Капра не покинула транспортного средства. Следовательно, сведения о том, что она его покинула на перекрёстке у гипермаркета – ложь. Вывод: баронесса фон Капра присутствовала на месте преступления, а значит, должна проходить по рассматриваемым делам минимум, как свидетель. Как максимум, она должна стать одной из подозреваемых по делу о вымогательстве в особо крупном размере.

– Вы подозреваете сговор? – поинтересовался прокурор.

– Он здесь на лицо, – кивнул адвокат.

– Вас не высадили из машины, – молодой судья напрямую обратился к баронессе. – Вы вместе с четой Эльдрав, Паоло де Альскаром и непосредственно Джеймсом Ольгердом Фьером покинули пределы города.

Баронесса усмехнулась, глядя на зацикленные записи с камер. Картинно закатив глаза, она твёрдо ответила:

– Нет.

– Камеры говорят об обратном, – вставил свою реплику прокурор.

– Нет, меня высадили на перекрёстке, как я и сказала, – настаивала фон Капра. – А это всё, – она обвела рукой изображения в телевизоре, – видеомонтаж.

– Ходатайствуем о проведении экспертизы на подлинность, – заявил мистер Реттен.

– Это ни к чему. Я тот вечер провела со своими подчиненными, – улыбнулась женщина. – Пригласите Элизабет Брут, она подтвердит и мои слова, и обвинения против Ольгерда. Пригласите Стеллу ван Корвус, мою личную помощницу, она тем более всё подтвердит. Этот писатель, – она пренебрежительно указала на Джеймса, – всё подстраивает под свою картину. Прежде чем ему верить, не забывайте о том, что у него диагноз: он психически больной.

– Почему вы взяли его на работу вожатым, если были в курсе его диагноза? – прокурор сложил руки на груди.

– Потому что на тот момент я ничего не знала, – развела руками баронесса. – Если бы я знала, то он, конечно же, такую ответственную должность не получил.

– Но в показаниях сказано, – мистер Реттен внимательно перечитал материалы дела, найдя там соответствующие строчки, – что вы не являетесь ответственным лицом. Что вы сами работали в лагере воспитателем, а мой клиент там был не более, чем волонтёром.

Женщина заметно напряглась. Краснота её щёк, явно вызванная недавним алкогольным возлиянием, постепенно рассеивалась. Карие глаза вперились в адвоката молодого творца.

– Он и был волонтёром. Но как волонтёр, он выполнял работу вожатого.

– Даже если так, это значит, что он в рамках своей волонтёрской работы имел непосредственный доступ к детям, – не отступил мистер Реттен. – Почему же никто не удостоверился, что он пригоден для подобного рода деятельности?

– Это не моя забота, – закатила глаза баронесса.

– Ваша, – нахмурился прокурор. – Учредительная документация вашей детской студии была внимательно изучена. Открытая по франшизе, она, однако, была вами выкуплена на деньги первого мужа, с которым вы вскоре развелись. С того самого момента вы, мадам, являетесь единоличным владельцем юридического лица, на которое записана детская киностудия.

– Вы – директор, – резюмировал мистер Реттен. – И как директор, именно вы принимаете все решения.

– Убедиться в том, что Ольгерд Фьер пригоден для работы с детьми – это ваша забота, – констатировал прокурор. – Почему вы этого не сделали?

Баронесса, поначалу выглядевшая крайне уверенно, потупила глаза. Напряжённо обдумав свои слова, она вскоре вновь напустила дерзости и ответила:

– Я убедилась. Я подключила парня к съёмкам. На них он показал себя профессионально и ответственно, не было никаких эксцессов. На основе этого опыта я и поняла, что он полностью подходит и справится с куда более простой работой, чем съёмочный процесс проекта с участием детей.

– По-вашему, каждодневная забота и развлечение детей – это более простая работа? – усмехнулся молодой судья, до этого внимательно слушавший говоривших.

– В конце концов, у него был опыт работы аниматором. Это явно потяжелее, чем спокойно общаться с творческими ребятами и изредка проводить для них какие-то мероприятия. Повторюсь, не было никаких предпосылок к тому, что случится нечто плохое. Но оно случилось. И мои подчинённые – Элизабет и Стелла – могут это подтвердить.

– Именно из-за пресловутой простоты вы заплатили... десять тысяч рублей? – с пытливой улыбкой поинтересовался судья.

– Я ничего ему не платила, он же волонтёр. К тому же, это не имеет отношения к делу, уважаемый, – театрально ушла от ответа баронесса.

– Не имеет к уголовному, – согласился таинственный молодой человек, чьи черты были столь знакомы, но чьё имя никак не удавалось вспомнить. – Но имеет к трудовому. Видите ли, даже волонтёрская деятельность регламентируется законом, даже волонтёры подписывают договора с волонтёрскими организациями, от лица которых осуществляют свою деятельность. Основная суть волонтёрства заключается в том, что те или иные вещи совершаются безвозмездно, а не за финансовое вознаграждение. Здесь же речь идёт об оказании конкретных услуг, не подкреплённых никаким договором, и получением за них вознаграждения.

– Повторюсь, не было никакого вознаграждения, – настаивала женщина. – Вот, видимо, желая получить какую-то компенсацию, писатель наш и решил увязаться за запавшей на него мелкой девчонкой.

– Полегче с выражениями, – возмутилась Хельга Эльдрав.

– Прошу прощения, – отмахнулась баронесса.

– Тогда почему в личной переписке с Ольгердом Фьером, вы скинули ему фотографию совершённого перевода на указанную сумму средств? – поинтересовался прокурор, тогда как на экране вспыхнул скриншот переписки.

Женщина уже не на шутку напряглась, но быстро сориентировалась:

– Я ни с кем из сотрудников или звёзд не заключаю никаких договоров. Я верю людям на слово, рассчитываю на них. Если они меня подводят – я просто разрываю с ними сотрудничество, не будучи обременённой что-то им возмещать.

– С точки зрения трудового законодательства... – начал было мистер Реттен.

– Сегодня мы решаем немного другие вопросы, – перебил его молодой судья. – Хорошо, баронесса фон Капра, можете занять своё место.

Женщина хмыкнула и бросила испепеляющий взгляд на Ольгерда. Тот вздрогнул, чувствуя досаду от того, что даже в суде баронесса так легко уходит от всех подозрений и вопросов. Медленно ковыляя, но не из-за хромоты, а из-за своего солидного лишнего веса, черноволосая мадам довольно улыбалась Стелле ван Корвус. Только сейчас молодой творец заметил, что там же, совершенно рядом, сидит и Элизабет. Обе его коллеги были здесь и обе периодически сверлили его осуждающими взглядами.

– А что ещё им делать?

От вибраций родного голоса, Фьер вновь вздрогнул и осмотрелся. По правую руку сидит мистер Реттен, внимательно конспектирующий дальнейший план действий. По левую же руку сидит кто-то другой. Медленно повернувшись, Ольгерд испуганно вздохнул:

– Что ты здесь делаешь?

Совсем рядом с ним сидела Адель, одетая в воздушное белое платье. Её дивные русые волосы, не обременённые светлой краской, каскадами струились по складкам белоснежной ткани до самого пола. Её проникновенные изумрудные глаза пронзали его насквозь.

– Меня здесь нет, – ответила она.

– В смысле нет, если я тебя вижу?

– Ты видишь многое. Но только то, что тебе предписано видеть. А надо видеть по-настоящему.

Фьер нахмурился.

Гробовая тишина.

Всё замерло. Исказилось. Странный шелест страниц прокрался мурашками по стенам. Сердце застучало сильнее, чем прежде. Ольгерд вспомнил, что не помнит, как вообще попал в зал суда. Он пришёл сюда... или приехал? Очевидно, его сопровождал мистер Реттен. Или тот пришёл позже? Какие у всех, однако, говорящие имена, хоть и скрытые за тайным лингвистическим шифром. Но ничего, ключ наверняка спрятан на самом видном месте, иначе и быть не может, он, Джордан, всегда так делает.

Джордан? Кто такой Джордан? Откуда это имя появилось у него в голове?

Мутные образы замельтешили перед глазами. Среди них были знакомые и понятные – сосновый лес, золотистые солнечные лучи, играющие на шелковых локонах, взгляд любимых зелёных глаз. Были и совершенно чуждые – люди в странных костюмах, бронированные кареты, летающие автомобили, личности, совершающие вещи, неподдающиеся рациональному объяснению. Всё это чертовски напоминало ему о написанных им историях.

– Пока ты думаешь, Она уже знает, – вновь заговорила Адель, одетая в белое платье.

– «Она»? – переспросил Ольгерд.

– Она, – беззаботно ответила девушка. – Настоящая Она. Та, что была скрыта под именем Адель.

– «Скрыта»? – ещё сильнее удивился молодой творец.

– Ты много думаешь, – загадочная собеседница отвернулась. – Но понимать так и не научился.

– А что я должен понять? – от количества вопросов уже начала болеть голова.

– Кто такой Джеймс Ольгерд Фьер, – пояснила девушка.

– Я – Джеймс Ольгерд Фьер, – безумно улыбнулся молодой творец.

– Вот видишь, ты не понимаешь. А ведь скоро будет уже слишком поздно, – собеседница повернулась обратно, бросив пугающий взгляд светящихся изумрудных глаз. – Они уже близко.

Дождь барабанил в окно всю дорогу, пока они ехали к зданию суда. Белоснежная знакомая, тактично исчезнувшая во время приёма у гинеколога, вновь появилась рядом:

– Ты уверена в том пути, который избрала?

– Я не знаю, – прошептала Адель.

Её отстранённый взгляд стал куда более взволнованным. Часы в телефоне отмеряли минуты до мгновения, которое определит их с Ольгердом будущее. Встреча двух родственных душ была предрешена, вспышка их чувств была неизбежна. Развитие же чувств и их совместная симфония, начавшаяся в беседах под сенью соснового леса, терялись среди сотен вариаций. Какая из них воплотится? В какой из реальностей оказались именно они?

– И знаешь ли ты Ольгерда Фьера? – вновь повторила свой жуткий вопрос собеседница, добавляя его в общую копилку.

Чего только Адель ни предпринимала. Вспоминала услышанные притчи, вызывала в памяти беседы и монологи, прокручивала взгляды и выражения лиц. Всевозможные попытки постигнуть удивительную личность необыкновенно интересного человека обернулись одним единственным итогом: только объективное стороннее разбирательство могло окончательно определить, что произошло на самом деле. Это может разрушить их судьбы. Её судьбу, в первую очередь.

Она уже так привыкла думать о них во множественном числе. Воспринимать себя и Ольгерда как часть единого целого. Как ни крути, между ними была особенная связь. Никто бы не смог в должной степени осознать того, насколько они друг с другом близки. И уж тем более, лишь единицы смогли бы вообще смириться с тем фактом, что между людьми столь разных возрастов подобная связь вообще может быть.

В памяти всплыла лестничная площадка, отчего по телу пробежала сладкая истома, так часто посещавшая её в течение многочисленных попыток вспомнить и осознать, кто такой Джеймс Ольгерд Фьер. Именно там закрепилась возникшая связь. Именно там произошло то, что Она будет вспоминать и прокручивать в голове, слыша размышления о Его возможной злодейской натуре. Но является ли Он злодеем?

Автомобиль затормозил. Старая знакомая исчезла, вновь оставляя Адель наедине с тяжёлыми мыслями. На её месте сидел задумчивый Паоло де Альскар, с необъяснимой тревогой смотрящий в окно. Он явно чего-то ждал и чего-то боялся. Это же он присылал угрозы Ольгерду, и он ездил вместе с родителями в то глухое поле. Может, он опасается правосудия? Нет, здесь явно скрыто нечто большее.

– С богом, – выдохнула матушка.

Выбежав из машины под безжалостный ливень, все четверо поспешили укрыться под козырьком, нависающим над высокими дверями здания суда. Немедля ни секунды, сначала родители, затем Адель, а следом и Паоло де Альскар, прошли через двери и очутились в просторном холле, больше похожем на парадное лобби отеля. Девушка вздрогнула от обволакивающего тепла, контрастирующего с пронизывающим холодным ветром и ледяными каплями дождя.

– Надеюсь, всё будет хорошо, – мимоходом пробормотала матушка, идя к гардеробу.

– Главное, что мы всё сделали правильно, – поддержал её супруг, чуть приобняв. – Не прямо-таки всё, конечно. Но хотя бы сейчас мы поступаем правильно.

Паоло де Альскар, идущий рядом с Адель, с необъяснимой тоской взглянул на родителей девушки. В душу стали заползать тревожные подозрения, но в них не особо хотелось верить. Всё-таки, Паоло был давним и хорошим другом семьи. Он никогда не делал ничего плохо и не был похож на человека, способного плохое сделать. Впрочем, именно сейчас у девушки зародились сомнения на его счёт.

Громко хлопнули створки входных дверей, отзываясь в душе всепоглощающим предчувствием необъяснимого ужаса.

Девушка взволнованно обернулась.

Одетые в длинные чёрные плащи, двое мужчин в чёрных перчатках почти синхронно достали пистолеты с глушителями, направляя их в сторону Адель.

Адель, одетая в белое платье, если, конечно, это была она, исчезла. Ольгерд помотал головой, отгоняя привидевшийся морок.

– Элизабет Брут, – послышался голос молодого судьи. – Что ж, это не первый раз, когда ты так созвучно маскируешь имя, притом, что подразумеваешь вовсе не какую-нибудь Лизу.

Удивившись столь неожиданному замечанию, молодой творец внимательно посмотрел на старого знакомого. Тот, одёрнув воротник, отбросил в сторону папочку с исписанными мелким почерком бумажками, и возмущённо обратился к Фьеру:

– Да и вообще, напридумывал же ты имён! И нет бы, придерживался цельности. Так нет, здесь у тебя сборная солянка. Безумный винегрет из «американизмов». Как будто доблестных русских имён тебе мало! Нет бы, назвал кого Ромой, Сашей, Вовой или Эдиком... Олегом, в конце концов! Хотя признаю, так будет слишком много чести.

Ольгерд зажмурился, не веря, что всё это ему высказывают с трибуны суда и высказывает, причём, человек настолько ему знакомый, что он даже не помнит его имени. Кто же он такой? Как же его зовут?

Открыв глаза, молодой творец вздрогнул. Зал суда куда-то исчез. Он сидел в удобном кожаном кресле посреди уютного кабинета, обшитого деревянными панелями. Загадочный собеседник стоял у окна, за которым бушевал серый августовский ливень, смывающий летние краски, навевающий хандру на многочисленных любителей бесконечных каникул и жары. Сердце било в унисон неистовому дождю, барабанящему по стеклу.

– Где я? – только и смог поинтересоваться Ольгерд.

– Всё там же. Просто в иной вероятности.

– «Вероятности»?

– И что она в тебе нашла? – усмехнулся знакомец, поворачиваясь к Фьеру. – Да, вероятности. Разве ты не слышал о том, что наши решения, либо их отсутствие, приводят к последствиям и обстоятельствам, порой, совершенно друг другу противоречащим?

– Слышал, – удивился Джеймс. – Но причём здесь это?

– Притом, что ты в иной вероятности. Но не переживай. Твоей нерешительности оказалось достаточно, чтобы создать критический риск и для тебя, и для многих других.

На письменном столике рядом красовался большой монитор, который по щелчку знакомого включился. На экране явно велась трансляция с камер наблюдения, висящих у здания суда. По улице текли бурные потоки дождевой воды и гоняли автомобили, поднимая тысячи брызг, окатывая грязной водой тротуар и редких пешеходов.

– Что это? – молодой творец вопросительно взглянул на собеседника.

– Смотри, – напряжённо приказал тот.

Из транспортного потока выскочила неприметная машина. То был автомобиль Яна Офрея – Ольгерд сразу его узнал. Как только он припарковался у здания суда, из него вышли сам владелец машины, его супруга Хельга и друг семьи Паоло де Альскар. В последнюю очередь на улицу вышла Адель.

Фьер вздрогнул, вспоминая все их общие моменты, ставшие фундаментом зародившихся трепетных чувств.

– Ты слишком увлёкся вашим прошлым, – вздохнул собеседник, – и совсем не следишь за вашим настоящим.

Буквально через мгновение после того, как Адель вместе с родителями зашла в здание суда, из потока машин появился жуткий чёрный автомобиль с жёлтыми фарами и резко припарковался у зала суда, поднимая волну брызг. Из него абсолютно равнодушно вылезло двое мужчин в чёрных плащах. Игнорируя дождь, они твёрдой походкой направились ко входу в здание суда.

Оказавшись под козырьком у дверей, они остановились и надели на руки чёрные перчатки. Затем, они одёрнули полы длинных плащей и перезарядили пистолеты с глушителями. Мгновение – и незнакомцы молча вошли внутрь.

Изображение сменилось. Теперь на экране велась трансляция из зала суда. На ней было видно, как оживлённо спорят адвокаты. Как к свидетельской трибуне вызывают Элизабет Брут. Как в дальнем ряду сидят двое мужчин в чёрном, хладнокровно наблюдая за процессом. И как Ольгерд беззаботно спит, совершенно за ним не наблюдая.

– Что? – спросил молодой человек, от непонимания хмурясь и качая головой.

– Подумай, – усмехнулся собеседник. – И попытайся в кои-то веки что-то предпринять.

Джеймс встревоженно посмотрел на монитор. Взглянул на знакомого. Затем вскочил с кресла и бросился к выходу, но тот оказался заперт. Через мгновение дверь и вовсе пропала, растворившись в глухой стене, обшитой деревянными панелями.

Он обернулся на собеседника, но тот исчез. Будто бы его никогда и не было. На мониторе продолжалась трансляция, периодически сбоящая от помех.

На ней Ольгерд проснулся.

Сердце застучало в унисон неистовому ливню, когда к свидетельской трибуне наконец вышла его коллега по вожатскому делу.

– Элизабет Брут, – окликнул вышедшую девушку прокурор. – Что вы можете сказать об Ольгерде Фьере?

– Типичный шизанутый конч, – сухо констатировала бывшая коллега. – Бесконечно врёт, делает вид, что ни в чём не виноват, либо что во всём раскаивается. А тем временем, тихо, в крысу, продолжает творить свои гнусные делишки.

– Вы были свидетелем его гнусных дел?

– Безусловно. Я лично видела, как он постоянно отирался рядом с Адель. Не отлипал от неё ни на минуту. Я не удивлена, что он в итоге её совратил и изнасиловал. Это в духе подобных двуличных тварей, прикрывающихся диагнозами и прочей туфтой.

– Баронесса утверждает, что провела вечер с подчиненными. Вы можете это подтвердить?

– Да. Мы все, в том числе и Стелла, тем вечером встретились и подвели итоги смены, – спокойно ответила Брут. – Провели разбор полётов. Что удалось, что не удалось. Как не допустить повторения ошибок. Много и долго разговаривали, но в одном сошлись твёрдо: с Ольгердом больше дел иметь нельзя. Никому!

Фьер, сидящий в зале, напряжённо вздохнул. Пускай, это лишь оценочное суждение. Но из оценочных суждений плетётся ткань общественного мнения. Факты никого не волнуют, важны лишь эмоции, которые голословные обвинения всегда вызывали гораздо лучше, чем сухая правда.

– А вы видели конкретные домогательства Ольгерда к юной Адель? – продолжил спрашивать прокурор.

– Да, – не задумываясь, кивнула Элизабет.

– В чём они заключались?

– В объятиях. Слишком частых и тесных. В регулярных прикосновениях. В постоянных попытках где-то и как-то уединиться.

– Каким образом вы зафиксировали эти самые попытки? – спросил уже мистер Реттен.

– Я следила за Ольгердом.

– По своей инициативе?

– Да. Семья Эльдрав мне близка, я знаю их давно. Так же давно, как и саму баронессу. Поэтому, когда появились подозрения, что с Адель что-то может быть не так, я стала следить, чтобы предотвратить возможную катастрофу.

– Как считаете, вам это удалось? – прищурился прокурор.

– Нет, к сожалению, – вздохнула Элизабет. – Зло всегда находит момент, когда добро слепо. Так получилось и с этим конченым насильником.

Эх, до чего же она талантлива! С каким мастерством подбирает выражения, вставляет верные слова, мимикрирует под окружение, превращаясь в последнюю мразь в обществе друзей и становясь доброй самаритянкой в обществе посторонних. Игнорируя её вспыльчивый характер, напрочь промытые культурой обиды на всё и всех мозги, Ольгерд ловил себя на том, что даже смог бы испытывать к Элизабет симпатию. Впрочем, то вполне могло быть следствием банального стокгольмского синдрома. Ибо подобный человек в его жизни уже появлялся и оставил после себя массу с трудом затянувшихся шрамов. Наверное, узнав об этом, человек бы очень сильно возгордился своими аморальными успехами. Это ведь было в его жизни, верно?

Вопрос завертелся перед глазами. «Что было в твоей жизни?». Вспомнились туманные намёки белоснежной фигуры, похожей на Адель. Концепции и идеи, смелые и не очень предположения – вся эта мысленная буря заколыхалась и задрожала, закрутилась по спирали, превращая сам мир вокруг в одну сплошную мистическую вибрацию. А сквозь него задвоилось и пространство вокруг. Тесный кабинет и зал суда наслоились друг на друга, словно в двойной экспозиции, и завибрировали, вызывая головную боль.

Молодой судья, безымянный давний знакомый, одёрнув воротник шикарного пальто, с довольной улыбкой пробежался глазами по бумажкам у себя на столе и прищурившимися глазами посмотрел на Элизабет:

– Почему вы так убеждены в исключительном злодействе Ольгерда Фьера?

– Потому что, – ответила девушка. – Вообще, я с самого начала предчувствовала неладное. Не стоит забывать, что все парни, по-своему, но козлы. Конечно, мы сошлись с этим конченым мудаком на почве схожего чувства юмора. Но потом, когда он начал распускать слухи...

– Слухи? – нахмурился молодой судья.

Фьер, глубоко дыша, пытаясь прийти в себя от визуальных искажений окружающего пространства, поднял пристальный взгляд на коллегу. В памяти сразу всплыл эпизод с совершенно неудачной и неуместной шуткой, озвученной между делом среди молодых ребят.

– Ещё до смены, – пояснила Элизабет, – мы шутили, что про вожатых точно будут сочинять фанфики. Мол это нормальная история, особенно учитывая, что у Ольгерда достаточно симпатичная внешность... как и у многих психопатов.

– Смелое обобщение, – усмехнулся судья.

– И тем не менее, – настояла Брут. – Мы шутили, что про нас будут сочинять фанфики. Тем более, про нас со Стеллой. Подросткам с буйной фантазией легко спутать хорошую дружбу с чем-то романтичным. Однако подобные истории рождаются сами по себе, Ольгерд же решил дополнительно их спровоцировать.

– Каким образом?

– Без понятия. Но к нам стали подходить совсем уж мелкие дети и интересоваться, правда ли между мной и Стеллой что-то есть. Очевидно, эти вопросы возникли не на пустом месте!

– Но, как вы верно заметили, подросткам с буйной фантазией легко спутать хорошую дружбу с чем-то романтичным, – улыбнулся судья.

– Подросткам. Но не детям лет восьми-девяти!

– То есть, имея доступ в интернет, на всех уровнях пронизанный маниакальным гедонизмом, растя в массовой культуре, посвященной романтизации и сексуализации всего на свете, дети не могут сами предположить нечто подобное и подойти с вопросом? – твёрдо спросил таинственный знакомец.

– Эти дети, обычно, очень стеснительные и зажатые. Они бы не решились...

– Многие, даже очень зажатые, дети раскрепощаются в детских лагерях, – заметил судья. – Более того, если дети смогли это сделать, значит, вожатый в совершенстве справился со своими обязанностями. Странно, что вы этого не знаете, с вашим-то... стажем в семь лет.

Элизабет Брут сжала челюсти, сдерживая нахлынувшую злость. Очевидно, её авторитет, шаткий и неустойчивый, грозился рассыпаться прямо на глазах. Собрав всё оставшееся хладнокровие в кулак, она попыталась реабилитироваться:

– Задача вожатого – следить за порядком, улаживать конфликты...

– ...А также способствовать раскрытию потенциала, заложенного в каждом из детей, – прищурился молодой судья, пронзая Элизабет ледяным взглядом. – Именно стимуляции внутреннего «Я» посвящены все отрядные игры и лагерные мероприятия. Вечерние свечки учат быть откровенным с собой и окружающим миром. Игры на знакомство учат коммуникабельности и коллективизму. Различные конкурсы, игры по станциям – всё это было придумано с одной важнейшей целью: пробудить внутреннее «Я».

Девушка возмущённо смотрела на судью, мысленно того испепеляя.

– Из материалов дела, а следователи опросили всех детей, присутствовавших в течение лагерной смены, – уверенно заговорил мистер Реттен, вступая в дискуссию, – мой клиент регулярно находился на улице среди детей. Периодически он спонтанно инициировал игры с ними – «Крокодил», «Слова», «Города», карточные игры, настольные игры. А как вы выполняли вожатские обязанности?

– Я тоже регулярно...

– Это был риторический вопрос, мисс Брут, в материалах дела на него уже есть ответ, – перебил адвокат. – По воспоминаниям детей, вы большую часть времени проводили в вожатской комнате за ноутбуком, либо перемещались по лагерю с поручениями от баронессы фон Капра, либо общались с мальчиками, – мистер Реттен сверился с бумажками, – из пятой комнаты.

– К чему вы клоните? – забеспокоилась Элизабет.

– Вы подозреваете Джеймса Ольгерда Фьера в растлении юной Адель. При этом, он большую часть времени проводил с целой группой детей, многие из которых вспоминают о нём с теплотой, отмечают, что сначала думали о нём в негативном ключе, во многом, благодаря поощрению пренебрежительного к нему отношения со стороны мальчиков из пятой комнаты. С которыми, в свою очередь, – адвокат исподлобья взглянул на Брут, – вы проводили то немногое время, когда не были заняты своим ноутбуком и поручениями баронессы.

– В отличие от этого шизика, я никого не насиловала! – крикнула девушка.

– Так и подозреваемый Фьер никого не насиловал, – усмехнулся молодой судья. – Ему вменяют совращение и растление, а не насилие. Растлили ли вы кого-то из мальчиков пятой комнаты?

– Нет, – твёрдо заявила Элизабет. – К тому же им всем больше шестнадцати!

– Но они всё ещё несовершеннолетние, – прищурился таинственный знакомец. – Спасибо за вашу искренность, мисс Брут. Можете занять своё место в зале суда.

Коллега Ольгерда, пройдясь возмущённым взглядом по судье, по мистеру Реттену и по самому Фьеру, будто бы он был причастен к случившемуся опросу, прошла обратно к лавке, где восседала баронесса. Одёрнув воротник элегантного пальто, молодой судья объявил:

– Мы попытались выяснить у Элизабет Брут, состоялась ли её встреча с баронессой вечером второго августа. Также мы выясняли, при каких обстоятельствах мисс Брут наблюдала за домогательствами подозреваемого Фьера к юной Адель Азалис Эльдрав. Последовательным решением было бы пригласить сюда другую коллегу подозреваемого Стеллу ван Корвус, – знакомец сделал паузу, – но мы поступим иначе. Дело в том, что во время перерыва суд получил расписку о явке с повинной.

Ольгерд нервно огляделся. Мистер Реттен ответил ему таким же непонимающим взглядом. Казалось, что происходит некое абсолютно непредвиденное событие.

– Согласно этой расписке, – молодой судья бросил внимательный взгляд на Джеймса, – суд постановляет немедленно заключить под стражу Паоло де Альскара, Элизабет Брут и баронессу фон Капра.

– Что?! – возмущение придало черноволосой женщине невиданную ловкость, когда та резко вскочила со своего места.

– Перечисленные лица обвиняются в даче ложных показаний следствию и перед судом. Суд не выносит им приговора до полного выяснения истинных обстоятельств.

– Но кто подал явку с повинной? – взволновался мистер Реттен.

– Ян Офрей Эльдрав, – лаконично ответил ведущий уникального судебного процесса.

Мужчины, одетые в тёмные плащи, направили пистолеты прямо в Адель. Она не успела даже дёрнуться, как прозвучали тихие выстрелы – и время неестественно замедлилось. Пули, словно зависшие в воздухе, медленно пронзали воздушное пространство, стремясь настигнуть инстинктивно съежившуюся девушку.

Испуганно дыша, та потеряла равновесие и рухнула на пол. Как только её руки соприкоснулись с холодом блестящей плитки, время резко вернулось в норму. Пули, пролетевшие мимо, попали в колонну поблизости.

Убийцы сделали несколько шагов в сторону девушки, готовясь повторно выстрелить, но внезапно исчезли, растворившись в двойной экспозиции, накрывшей окружающее пространство. Пол странно завибрировал. Просторный холл искажался, меняясь прямо на глазах: колонны растворялись в стенах, окна становились выше, двери – ниже. Менялся даже свет на улице, резко переключаясь между полуденной ясностью и августовской серостью приближающейся осени. Испугавшись ещё больше, Адель зажмурилась.

– Знаешь ли ты Джеймса Ольгерда Фьера? – вновь прозвучал вопрос белоснежной знакомой, которая, казалось, уже давно исчезла.

Вновь появилось двое мужчин в чёрном. С равнодушными, механическими лицами, они твёрдой походкой направились к девушке, на ходу перезаряжая свои пистолеты. Глушители куда-то исчезли.

– Знаешь ли ты себя? – спросил тот же голос, и его эхо отразилось от стен девичьего рассудка, провоцируя незримую цепную реакцию.

Адель открыла глаза. Те светились изумрудным светом радужки, заполонившей всю видимую часть глазного яблока.

Выпрямившись в полный рост, девушка уверенно повернулась к убийцам. Выставив руки тем навстречу, она спровоцировала воздушную волну, откинувшую последних на несколько метров. Пространство вздрогнуло, пророкотало, и от мест падения мужских тел по полу и стенам пошли волны, как от камней, брошенных в воду.

Неизвестные ловко вскочили на ноги и сразу же открыли стрельбу.

Ловко взмахивая руками, Адель перенаправляла каждую пулю в случайном направлении. Воздух наполнился известковой и мраморной пылью, плитка вздыбилась, холл вновь начал искажаться на глазах. Чувствуя, как неведомая мощь наполняет её изнутри, девушка выставила перед собой открытую ладонь – и убийцы вскричали, оказываясь в струе неистового пламени.

Пространство вздрогнуло.

Адель открыла глаза, ставшие такими же, как и всегда.

Зал суда, больше напоминающий круглую арену. В самом центре – круг от света прожектора. В световом цилиндре парит молодой человек с элегантным русым беспорядком на голове. На нём длинное тёмное пальто с золотыми нашивками, которое в подобном состоянии невесомости скорее напоминает крылья.

Медленно переступая ногами, девушка приблизилась к необъяснимому зрелищу, не менее иррациональному, чем схватка с неизвестными, одетыми в чёрное. Молодой человек, видимо заслышав её приближение, открыл глаза, пронзив Адель проникновенным серо-голубым взглядом.

– Кто ты? – спросила та.

Таинственный молодой человек, кажущийся удивительно знакомым, загадочно улыбнулся.

– В расписке Ян Офрей признал, что он и его супруга дали ложные показания в полиции под угрозами физической расправы со стороны баронессы фон Капра и Паоло де Альскара.

– Что? – вновь удивился Фьер.

– В качестве дополнительного подтверждения, суду были предоставлены скриншоты сообщений Паоло де Альскара, где тот угрожает Джеймсу Ольгерду расправой. Суд приглашает де Альскара к даче показаний.

Вновь исказилось пространство, утопая в двойной экспозиции. Нет, это уже была тройная экспозиция: сквозь очертания судейского зала просвечивала круглая арена с прожектором и парящим таинственным знакомцем, а через смутные границы арены уже был различим тесный кабинет, обшитый деревянными панелями.

Почему всё так запутанно? Всё такое настоящее и неестественное. Всё такое сказочное и обыденное. Противоречия сплетались в гипнотический узор, уносящий куда-то вдаль, в какие-то неведомые измерения. Это было очень похоже на соприкосновение с Адель. Да, будто бы сейчас, в эту самую минуту, их руки снова сплелись, и привычная действительность перестала существовать. Но почему всё ощущается вот так?

Казалось, что некий неподконтрольный разум, некая сверхъестественная сущность топорно перекраивает всё под себя. Наносит свои грубые, жирные, негармоничные мазки поверх готовой композиции. Весь вылизанный, отшлифованный стиль сурово рушился, превращая происходящее в жуткий театр абсурда.

Ольгерд похлопал себя по груди и только сейчас заметил, что и сам одет в чёрное пальто. Поношенное, оно даже рядом не висело по изысканности и необыкновенности с тем, которое носил таинственный знакомый. Голубая рубашка с оттопыренным стоячим воротником отлично сочетается с его серо-голубыми глазами. Да и вообще, голубой – это его цвет. Хотя ему больше нравятся фиолетовый и зелёный.

Грудную клетку сотряс глубокий вдох.

Тесный кабинет. Телевизор, транслирующий изображение из здания суда. Адель, сжигающая заживо убийц струёй огня из выставленной ладони.

Зал суда. Паоло де Альскар, полноватый мужичок лет сорока, сероглазый и неказистый, грубо затолканный в стеклянный куб для временного заключения, был выведен из него к свидетельской трибуне. Озираясь по сторонам, он нервничал всё сильнее и сильнее, пока полицейские вели его, крепко держа за плечи.

Прокурор, наконец-то взявший инициативу, принялся за расспрос:

– Эти угрозы, – на телевизоре, как по волшебству, появились непосредственно снимки переписок, наглядно фиксирующие угрозы, поступившие с незнакомых номеров, – написаны вами?

– Я вызывал его на разговор, – чуть дрожащим голосом оправдался де Альскар.

– То есть, формулировки «тебе мало голову проломить», «ходи оглядывайся», «моя бы воля, мы бы вломились к тебе домой и поговорили уже сегодня ночью» – это всё приглашение на разговор?

Сероглазый промолчал.

– Согласно показаниям, вы писали угрозы по своей инициативе. На каком основании?

– Захотелось, – потупил взгляд де Альскар.

– Здесь неприменимо слово «захотелось». Вы угрожали физической расправой. На каком основании? Кем вам приходится Адель, чтобы вы шли на такие меры?

– Она дочь моих друзей...

– Судя по показаниям, – перехватил инициативу молодой судья, – Хельга Эльдрав сообщила о письмах в первую очередь именно вам, а не своему супругу Яну Офрею. Почему?

– Я не знаю, – совсем растерялся де Альскар. – Может захотела так...

– Почему вы не помогли обратиться в полицию? – хмуро спросил прокурор.

– Да не знаю...

– Почему вы участвовали в преступлении против Джеймса Ольгерда Фьера? – холодно спросил молодой судья. – Это вы, хотя бы, знаете?

Паоло де Альскар помедлил, вытер пот со лба рукавом. Бросив мимолётный взгляд на Хельгу, он тихо произнёс:

– Я хотел избавиться от Яна Офрея.

– «Избавиться»? – переспросил прокурор.

– Да, – кивнул сероглазый, – чтобы он не мешал нашему счастью. Я, – он поморщился, схватившись рукой за грудь, – я люблю Хельгу Эльдрав.

Всё произошло слишком быстро. В тот же момент де Альскар упал рядом с трибуной, кряхтя и сильно жмурясь. Уже в следующую секунду сама мать Адель сильно закашлялась. Потянувшись за ингалятором, она обнаружила, что тот пуст. Кашель усиливался. Сердце стучало, как бешеное. По лбу потекли ледяные струйки пота. Почему Ольгерд так хорошо ощущает её самочувствие?

– Скорую! – крикнул кто-то из толпы.

При возникновении мысли пол пришёл в движение, выписывая неведомые узоры. Стены заходили ходуном. Завибрировало всё вокруг. Лица присутствующих смазались, как портреты, на которые пролили краску. Всё задрожало, затряслось, затрепетало, крича о своей ненатуральности.

Запахло сладкой старой бумагой. Какой же чертовски знакомый запах.

– Проснись, – пророкотал жуткий глубокий голос.

Ольгерд оглянулся. Пальто таинственного знакомого превратилось в огромные крылья, а он сам парил под потолком. Это не был молодой судья. Это был бледнолицый аристократ с длинными чёрными волосами и сияющими изумрудными глазами.

Изумрудные глаза...

Заблагоухал сосновый лес. Щебет птиц прорезал тишину. Лучи солнца скользнули по ветвям и призрачной вечерней дымке.

Адель сидела рядом. Но ведь это не Адель. Это всё ширма, прикрытие, маскировка правды. Бумажное существо, папье-маше, призванное воплотить тот образ, что запечатлелся в отягощённом долгим путешествием рассудке. Годы поисков. Годы недоверия. Похоть, алкогольные трипы, багровые ссоры и белые слёзы, пролитые над сизыми тропами судьбы.

– Вспомни, – вновь раздался голосовой рокот.

Жутко заболела голова. Тьма сгустилась вокруг, смешивая все эпизоды в одну единую кашу. Хотелось только кричать. Кричать от неготовности, от неподготовленности, от неприятия и непринятия. Мысли зароились, слова тяжёлыми чернильными ошмётками хлестали по лицу, надрывали костюм, прогрызали дыру в груди, утаскивая в незримое и непознанное.

– Для дачи показаний вызывается Стелла ван Корвус.

Ещё одна коллега. Единственный персонаж истории, поступки которого трудно поддаются чёткой трактовке и предсказанию. Она может спасти. Она может уничтожить. Нежная рука вытерла пот со лба, разгоряченного безжалостным июльским солнцем. Всё смешивается, чтобы окончательно встать в единую общую картину.

Девушка поправила тёмные локоны и очки, явно нервничая. Прокручивая в голове предубеждения и недавний разговор с начальницей, Стелла бросила тяжёлый взгляд покрасневших глаз на своего коллегу. А ведь в какой-то неуловимой степени, он ей понравился. Эрудированный, чуткий, самоотверженный. Вся сопутствующая картина обстоятельств настолько не гармонировала с впечатлением, производимым его искренностью, что невозможно было до конца определить, где же прячется правда.

Стелла шмыгнула носом, собирая волю в кулак. Да, очевидно у него что-то было к юной Адель. И вся эта история, вся эта круговерть событий выглядела слишком кинематографичной, слишком литературной. Такого в жизни не бывает. Можно было бы так думать, но вот! – случилось же, и теперь именно в её руках лежит ключ к расплате над антагонистом истории.

Молодой судья, чертовски похожий на её коллегу, но выглядящий куда более твёрдым, уверенным, волевым, внимательно на неё смотрел. В глубине его взгляда прятались все те качества, которые её и зацепили в молодом безвестном писателе. Но они были преумножены, развиты, реализованы в максимальной степени, о чём её коллеге оставалось лишь мечтать.

– Стелла ван Корвус, – обратился к ней прокурор, – что вы можете сказать о...

– Необычный человек, – выпалила девушка, не дожидаясь окончания вопроса. – Противоречивый, странный, пугающий. Неподдающийся объяснениям. Талантливый. Загадочный. Добрый. Да, всё-таки он добрый.

– Вы видели домогательства со стороны...

– Я видела, что они много общаются, – кивнула Стелла, вновь отвечая на опережение. – Я видела, да и он делился со мной... с нами, что очень сильно переживает на её счёт. Он видел и чувствовал, что ей нужна его забота, поддержка, нужно его тепло – и он искренне хотел их дать. Даже если это пойдёт вразрез с требованиями начальства.

– А скажите, – внезапно спросил молодой судья, – вы верите в то, что он мог совершить вменяемое ему преступление?

– Он рассказывал, что хочет заботиться о детях в своём отряде, как о собственных братьях и сёстрах, с которыми у него не ладятся отношения. Нет, – покачала головой девушка, – я не верю, что он может быть насильником.

– Элизабет Брут, – вступил в разговор мистер Реттен, – ваша подруга и коллега, сказала, что в означенный вечер ваша начальница проводила с вами разбор полётов. Родители Адель написали расписку, согласно которой, баронесса принудила дать их ложные показания. Где же, в итоге, находилась Айрен фон Капра вечером второго августа?

Стелла ван Корвус глубоко вздохнула. Нахмурилась. По её бледной щеке скатилась одинокая слеза. Быстро ту смахнув, она уверенно взглянула в стеклянный купол, где сидели и её руководительница, и её подруга Элизабет. В обычно строгих, грубых, пренебрежительных глазах сейчас впервые заиграли нотки беспокойства, попытки разжалобить сердце давней подруги.

– Я знаю только одно, – ответила ван Корвус. – Баронесса не встречалась с нами в тот вечер.

Карие глаза женщины вспыхнули адским пламенем ненависти. Но девушка, поправив очки, не остановилась:

– Более того, она намеренно подтолкнула семью Эльдрав к совершению всего того, что они сделали. Она специально способствовала развитию отношений между Ольгердом и Адель, чтобы создать риск совершения противоправного деяния.

– Дешёвка! – вскричала баронесса, стуча по стеклянной стенке бокса для задержанных. – Неблагодарная пизда! У тебя нет никаких доказательств!

– Есть, – всхлипнула Стелла ван Корвус, нажимая кнопку воспроизведения на экране своего телефона.

Громко, на весь зал, зазвучал записанный на диктофон монолог баронессы, произнесённый в покоях ожидания. Молодой судья, не прослушав и половины, громко объявил:

– Айрен фон Капра признаётся виновной в организации преступного сговора с целью вымогательства в особо крупном размере. Суд приговаривает её к двадцати годам лишения свободы и, по предварительному ходатайству мистера Реттена, штрафу в размере миллиона рублей. Её дети будут помещены в специальные детские учреждения до достижения ими возраста совершеннолетия, либо до оформления попечительства законными родственниками.

– Бляди! Сволочи! Поверили ебнутой шмаре и ебнутому писателю! – кричала баронесса, стуча по стеклу.

В куб зашли полицейские, скрутили женщине руки и застегнули у той на запястьях наручники. Из кармана широких оверсайз-штанин они вытащили смартфон, который, выйдя из куба, сразу же передали прокурору.

– Элизабет Брут причастной к организации...

– Нет! – крикнула девушка. – Я не вымогала деньги! Я не писала угроз! Я лишь хотела, чтобы наказали педофила!

– Педофилами, мисс Брут, – соизволил отреагировать молодой судья, – называют людей, испытывающих навязчивое сексуальное влечение по отношению к детям, не достигшим пубертатного возраста. Если у подозреваемого Фьера и присутствовало, либо присутствует сексуальное влечение по отношению к Адель, это называется гебефилией. Однако, учитывая комплекцию тела девушки и её внешние данные, а также достижение ею, на данный момент, пятнадцатилетнего возраста, предполагаемое патологическое влечение подозреваемого следует классифицировать, как эфебофилию. По каждому из этих классов патологий предусмотрены разные сроки заключения.

– Душнила! – крикнула Элизабет, пытаясь хоть как-то отыграться на ведущем судебного процесса.

– Так или иначе, Элизабет Брут вменяется дача ложных показаний в пользу обвиненной в тяжком преступлении баронессы фон Капра. Вопрос же теперь в том, – молодой судья сделал паузу, – виновен ли сам Джеймс Ольгерд Фьер в растлении несовершеннолетней?

Всплыл в памяти сосновый лес. Сквозь искажённое пространство проявился полумрак вожатской комнаты. И поздний визит, совершённый втайне ото всех – от ребят, от друзей и коллег. Молодой творец, всё ещё до конца не способный дать объяснение удивительно складному развитию процесса и жутким искажениям собственного зрения, взволнованно посмотрел на таинственного знакомого.

– К даче показаний приглашается Адель Азалис Эльдрав, – твёрдо постановил тот.

Невысокая, хрупкая, с отстранённым взглядом изумрудных глаз, бледным лицом, обрамлённым градиентом русо-блондинистых кудрей, девушка поднялась с неведомой скамьи где-то в зале и прошла к свидетельской трибуне. Украдкой, но она бросила взгляд на Ольгерда. Это была их первая встреча спустя мучительные несколько месяцев.

– Дорогая Азалис, – обратился к ней прокурор. – Вступала ли ты в интимную связь с Джеймсом Ольгердом Фьером?

Девушка перевела взгляд изумрудных глаз на молодого творца, заставив того благоговейно вздрогнуть. У них обоих вспыхнули в памяти одни и те же моменты. Они оба вспомнили поздний вечер, темноту пустой вожатской и благодать воцарившегося уединения.

Адель вдохнула, готовясь озвучить ответ. Ольгерд покорно прикрыл глаза.

«Знаешь ли ты Джеймса Ольгерда Фьера?»

Молодой человек, выглядящий удивительно знакомым, ласково улыбнулся. Парящий в лучах прожектора, он постепенно опустился на поверхность судейской арены, одаривая девушку трепетным, сочувствующим взглядом.

– Так кто ты такой? – повторила вопрос Адель. – Почему ты выглядишь таким знакомым?

– Потому что ты меня знаешь, – на лице таинственного знакомого заиграла неловкая улыбка. – Потому что ты – настоящая.

– Настоящая? – нахмурилась девушка.

– Конечно, – усмехнулся собеседник. – Ты ведь уже поняла, что здесь происходит. Неспроста. Тебе мало этого мира, этих, – он небрежно обвёл рукой судейский зал, – декораций.

Адель осмотрелась. Прожектор постепенно стух, уступая иным источникам света, постепенно проявившимся. Уютные жёлтые фонари подсветили алые бархатные сидения, спиралью выставленные вокруг.

– Кто ты? – настойчиво повторила вопрос девушка.

Ответ витал в воздухе. Неслышимый шёпот, исходящий откуда-то из вселенской пустоты, наполнял душу смутными подозрениями и туманными предчувствиями. Сердце застучало. Душа затрепетала ещё сильнее, чем тогда, при первой встрече с Ольгердом. Ведь сейчас рядом с ней был некто, совершенно похожий на него, но более... настоящий.

– А ты? – внимательно посмотрел на неё молодой человек.

– Меня зовут Адель, – ответила девушка.

И осеклась. Чувство причастности к невероятному спектаклю, к непостижимому прикрытию, к жуткому, до безумия, маскараду наполнило её рассудок, разрушая несущие стены привычной картины мира. Почувствовав приступ паники и дивного восторга, она задрожала. По телу пробежали мурашки ужаса и судороги благоговейного оргазма, никогда ею не испытываемые.

Шёпот Вселенной. Потусторонние сущности. Пламя из рук. Предчувствие будущих событий. Всё это относилось к Ней-настоящей. Всё это наделяло Её-бумажную силами, разрушающими привычный уклад вещей.

Правда не стала ложью. Открылась лишь великая, потрясающая душу истина.

Наполненные восторженным ужасом изумрудные глаза встретились с внимательным и чутким взглядом молодого писателя.

– Теперь ты знаешь, – улыбнулся собеседник. – Я – Олег Соловрион.

Martin Stig Andersen – Unfathomable

Martin Stig Andersen – Submarine

Nima Fakhrara – Hostage

Ramin Djawadi – This World