Глава 7. Анданте

Самые удивительные откровения прячутся в обыденности.

Прислушайся к своим шагам – и ты услышишь

ритм судьбы

Серые городские улицы оросились холодными августовскими слезами пасмурного неба. Шквальный ливень испортил уложенные волосы, безжалостный ветер отзывался грохотом в ушных раковинах. Пальто трепетало от яростных порывов, а взор застилала холодная вода, стекавшая ручьями по лбу и вискам. Прыгая через лужи, боясь промочить уже и без того порванные летние кроссовки, Джеймс Ольгерд спешил укрыться под козырьком ближайшего здания. То была цель его сегодняшней поездки и место, где он рассчитывал получить ответы на множество мучительных вопросов.

Впрочем, он много на что надеялся. Прокручивая в уме безумный ураган событий, разворотивший несколько последних недель жизни, молодой творец убеждался в собственной никчёмности. Практически все его решения носили импульсивный характер, ни один из его поступков не соответствовал тем идеалам, которые он сам для себя неоднократно определял.

Что он сделал сразу после того, как остался один в глухом безлюдном поле? То, что ему посоветовал отец. Что он говорил в полицейском участке? То, что ему посоветовал отец. Не то, что накопилось на душе, не то, о чём кричала обида на несправедливость. А совет другого человека, пусть и родителя.

Дождь молотил в козырёк и лился на асфальт водопадом. Ветер выл в проулках и пронизывал до костей дыханием осени.

Что Ольгерд собирается сделать сейчас? Посетить адвоката. Это его решение? Нет, это рекомендация его отца. Может адвоката молодой человек нашёл и выбрал сам? Тоже нет, это сделали отец и товарищ отца. И проблема была не в том, что Джеймсу не давали возможность самостоятельно выпутываться из передряг, самостоятельно решать проблемы. Проблема была в том, что и не смог бы. Он бы сгинул в тумане непредсказуемой жизни.

– Так и будешь писать? – раздался голос откуда-то сбоку.

Нахмурившись, Ольгерд повернулся в сторону говорившего и вздрогнул, узнав в непрошенном собеседнике слишком знакомые черты. Такой же русоволосый, с элегантным беспорядком в качестве причёски, с куда более мудрыми серо-голубыми глазами, перед ним стоял молодой человек в длинном тёмном пальто с замысловатыми золотистыми нашивками.

– Что? – глупо переспросил Фьер.

– Так и будешь об этом всём писать? – повторил вопрос давний знакомый. – Хотя чего я спрашиваю, конечно же будешь. Слишком уж свежа твоя боль, слишком уж велик соблазн поскорее всё сублимировать в искусство!

– Неправда, – покачал головой Ольгерд.

– Ещё какая правда, – усмехнулся собеседник. – Или ты забыл, что я вижу тебя насквозь?

По серым дождливым небесам докатилось эхо далёкого грома. Дождь замолотил с удвоенной силой, разве что ветер поутих.

– Ух, как это избито, – вновь едкая усмешка. – В этот день не было грома. Нет бы придумать что-то новое, изобрести свежий образ! Вместо этого жалкий шаблон: гром и молния. Ну конечно!

– Чего тебе надо? – безнадёжно спросил Джеймс.

– Мне? – раздался удивлённый смешок. – Ничего! Вопрос в том, чего тебе хочется.

– Сам и скажи, раз насквозь меня видишь, – пробубнил Ольгерд.

– О, с удовольствием, ведь вместо того, чтобы показать, ты рассказываешь. И каждый раз, когда у тебя всё рассыпается в прах, появляюсь я. Как сейчас, например. Но знаешь, что? Мне это надоело! Я решительно заявляю о своём увольнении.

– А что это за позерство? – возмутился Фьер. – Ты чертовски переигрываешь.

– Твоя правда, – успокоился собеседник. – Я переигрываю, пока ты передумываешь. Вместо того, чтобы чётко держаться конкретной позиции, ты скачешь с мысли на мысль, с вектора на вектор. Вот скажи мне, творец, о чём эта история?

– О любви, – развёл руками Джеймс.

– А вот и нет. Она о винегрете в твоей голове.

Давний знакомый рассмеялся, но смех его был уже не столь театральным, а искренне мрачным и даже немного зловещим. Разведя руками в чёрных кожаных перчатках, собеседник смерил Ольгерда оценивающим взглядом.

– Не, ну завернул ты знатно, конечно. Ещё и имя какое придумал. Сам?

– Конечно, сам, – закатил глаза молодой человек.

– «Конечно, сам», – передразнил знакомый. – А иначе и быть не может, ведь это всё, что ты только и можешь сам делать. Давай посмотрим правде в глаза: ловить с тобой решительно нечего. Нет, ну ты хотя бы научился ввязываться в авантюры – это, бесспорно, прогресс. Но в конечном итоге? Я же вижу тебя, спустя пару месяцев, к чему приведёт тебя эта дорожка, разве не понимаешь?

Ольгерд отрицательно покачал головой.

– К тому же самому. Ты сделаешь круг, как герой клишированного голливудского фильма для подростков. Вместо того, чтобы закрепиться на итогах своей драматургической арки, ты падёшь обратно в ту яму, из которой выбрался. Чтобы вновь из неё карабкаться наружу. Чтобы потом снова в неё свалиться. Скажи, тебе самому это не осточертело?

– Ещё как осточертело! – вскричал Джеймс. – И осточертела твоя болтовня, твои никому не нужные комментарии!

– Невинная наивность, – пролепетал собеседник с наигранной умилительной интонацией. – Не нужны были бы мои комментарии, ты бы не выпускал меня наружу, ты бы не давал мне права голоса, ты бы не выводил сейчас мои слова. Как ты не понимаешь? Я – твой спасательный круг, твой самый ревностный поклонник и критик, твой самый близкий друг и товарищ.

– Хорошо, что не любовник...

– Ой, это правда, ты, конечно, эго-маньяк, как и любой творческий человек, но нарциссизмом точно не страдаешь. Скорее, наоборот, ты вечно себя недооцениваешь. Это и роднит тебя с Ней.

– Нет уж, у меня точно не синдром самозванца, – нервно засмеялся Фьер. – Я ведь знаю, что много трудился и старался. Я знаю, что могу писать хорошо, когда хватает времени и сил. Я знаю, что заслуживаю награды...

Собеседник покачал головой, улыбнулся и покровительственно положил руку на плечо молодого человека. Взглянув в сторону, формулируя мысли, давний знакомый выразительно, по-менторски, заговорил:

– Ты мнишь себя психологом. Да что уж там, люди сами склонны тебе приписывать выдающиеся манипулятивные качества. Как там говорила баронесса? Как там ей вторила мама Адель? «Он всё сочинил, он же писатель». Бесспорно, ты только и делаешь, что сочиняешь. Снова и снова, ты предаёшься сочинительству, вворачивая в этот процесс свои любимые психологизмы. Хочешь поучать общество, как жить. А сам-то, как жить, знаешь?

– Знаю, – Ольгерд скинул руку собеседника со своего плеча и отстранился.

– Да, ты не любишь, когда тебя за ручку подводят к тому, в чём ты заблуждаешься. Не любишь, когда тебя тыкают носом в твои ошибки. Это ущемляет твою хрупкую веру в то, что ты хороший психолог. Ты же так тонко чувствуешь людей! Ты же так хорошо их понимаешь! Ты встретил Адель – и сразу понял, что её тревожит! Да, прелестная картина мира, жаль только, что она сочинена твоим больным рассудком.

– Что за бред ты несёшь? – совсем возмутился молодой человек, достал телефон и сверился со временем. Приближался час встречи с адвокатом.

– Ну не могу же я всё прямым текстом сказать. Тогда ты будешь знать, что эта мысль тебе навязана, а я для тебя – не авторитет, чтобы ты с навязанной мной мыслью согласился. Но, надеюсь, мои красноречивые витиеватые реплики подтолкнут твою рефлексию в верном направлении – и ты сделаешь правильные же выводы.

– Раз мы об этом всём судачим, я уже сделал правильные выводы, – мрачно отметил Ольгерд. – И раз снова и снова именно ты появляешься в моей жизни, значит, ты всё-таки авторитет.

– Какая честь, спасибо! – театрально поклонился собеседник. – Ну а для кого ещё я могу быть авторитетом? И кому ещё ты можешь быть настолько же интересен, насколько интересен мне? Только мы двое и есть друг у друга.

– Неправда, – Фьер настойчиво покачал головой. – Вот это уже точно неправда! У меня есть друзья!

– Друзья? – усмехнулся давний знакомый. – Это те, которые вспоминают о тебе раз в год под исход, когда им в голову приходит шальная мысль проведать твой вольер? Посмотреть на то, как забавно ты барахтаешься в клетке, которую сам себе построил?

– У меня есть родители!

– Да, драгоценные родственники, которые до последнего надеялись слепить тебя по своему образу и подобию, а потом, когда у них ничего не вышло – смирились. Не приняли, не решили безвозмездно тянуть тебя, потому что ты сейчас не более, чем жалкий балласт. Нет, они смирились. Как смиряются, решая отключить ракового больного в коме от аппарата жизнеобеспечения.

– У меня есть Адель! – вскричал молодой человек, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

– Конечно, конечно, у тебя есть Адель... Проверь переписку.

Раздался звук уведомления.

Взволнованно достав телефон, Ольгерд открыл переписку с подругой Адель, через которую надеялся достучаться до возлюбленной все последние дни. Как ещё можно преодолеть тишину чёрного списка не найдя связных, способных аккуратно, замысловато передать то или иное послание на ту сторону? Джеймс возлагал большие надежды на то, что его метод сработает, что через общую знакомую и подругу они с Адель смогут обмениваться мыслями и принимать совместные решения, действовать в команде...

«Ольгерд человек крайне интересный, но не очень взрослый».

Сообщение было переслано от Адель. Ничего, кроме этого, подруга пересылать не стала, а также указала, что больше выступать посредником не будет.

Сердце придавило чугунным валуном сомнений и тревог.

Молодой человек поднял ошарашенные глаза на собеседника.

– Не так уж всё и радужно, да? – тот сочувствующе поджал губы. – Две трети истории ты выстраивал волшебный мирок идиллии. Немного магии припас и на последнюю треть. Но посмотри правде в глаза, старый друг.

Ноги стали подкашиваться. Труднее всего было найти себе место. Труднее всего было подобрать верную интерпретацию словам и потому в голову лезли лишь неверные домыслы и теории.

– Нет, совсем уж себя не закапывай, – знакомый похлопал по плечу. – Там же не сказано, что ты ничтожество, что все признания были ложью и что всё, что вас связывает – это гвозди, забиваемые в крышку гроба твоих жизненных перспектив.

– Я не очень взрослый... – протянул Ольгерд.

– Да, и в чём она неправа? – усмехнулся собеседник. – На самом деле, вы двое и вправду нашли друг друга. Забавно, как изначальная философская концепция преобразуется в куда более неожиданное и куда более глубокое, даже смелое высказывание, да?

Фьер прислонился к бледной стене, задрал голову и прикрыл глаза, вслушиваясь в стук дождевых капель об козырёк просторного крыльца. На душе скребла неведомая живность, то ли кошачьего, то ли собачьего происхождения. Ясно было лишь то, что когти у этой твари были достаточно острыми, чтобы скрести душу до крови.

– Что ж, наша увлекательная интерлюдия подошла к концу, – вздохнул давний знакомый, – надеюсь, она была полезной. Для тебя, во всяком случае. Конечно, для пущего эффекта, мы немного опередили события. В действительности, ты получишь и увидишь это сообщение только через полторы недели, числа семнадцатого или восемнадцатого августа. Но слушай, у тебя там впереди происходит уже полнейшая отсебятина, к тому же и так эпизоды между собой перемешаны. Ты сам-то в них не запутался ещё?

Собеседник засмеялся. Ольгерд ответил ему тяжёлым взглядом.

– Что ж, – знакомый хлопнул в ладоши, одёрнул шикарное пальто и козырнул, – не смею вас более задерживать. Увидимся в других твоих историях, куда ты осмелишься впихнуть личные переживания. Хотя, если честно, у тебя все истории такие. Вспомни тот же «Дневник». Ой, прости, пожалуйста, наверное, в этой вселенной та повесть называется «Ежедневник»? «Записная книжка»? «Блокнот»? Придумал, конечно, конспирацию, как будто никто ни о чём не догадается...

– Собрался уходить – уходи, – прорычал Фьер.

– Не переживай ты так, – добродушно улыбнулся собеседник, – вдохновение, знакомые, девушки, чувства... Все эти вещи приходят и уходят, а внутренние демоны всегда возвращаются.

Знакомый широко улыбнулся и подмигнул.

Пророкотал гром.

Собеседник исчез.

Нервно достав телефон, Ольгерд проверил переписку. Сообщение никуда не делось. Он крайне интересный, но не очень взрослый. Но она же сама писала, что для неё взрослый – это человек старше тридцати. Ему же и двадцати пяти пока нет. Значит ли это, что её претензия оправдана? И претензия ли это? Ну очевидно претензия. Указание на его заблуждение, на его ошибку. Но какую?

Его давний знакомый прямо сказал, что они с Адель нашли друг друга. И что изначальная концепция, возвеличивающая красоту любви, как явления, теперь незапланированно становится глубже. Что, черт возьми, этот зазнайка имел ввиду? Вечно он влезает со своим философским снобизмом, со своим божественным провидением, является весь из себя такой сногсшибательно харизматичный! И ведь всегда угадывает момент, когда его ждёшь меньше всего...

«Ольгерд человек крайне интересный, но не очень взрослый».

В голове всплыл эпизод с Юэном Маршаллом. Паренёк, дерзкий и задиристый, появился в жизни и исчез. Врезался в память поведением, именем, характером. Один из тех эпизодических персонажей, которые играют столь важную роль для сюжета, что потом, даже при крохотном хронометраже, запоминаются зрителям. Нет, вряд ли Юэн Маршалл настолько запоминающийся. Но Ольгерду, как действующему лицу, как зрителю собственной жизни, он запомнился. Ведь шестнадцатилетний задира нёс в себе частицу одного большого паззла.

Что сказал давний знакомый? Они нарушили хронологию? Сообщение должно прийти через полторы недели, сегодня же пятое августа. А точно ли пятое? Почему он сегодня пришёл к адвокату?

Дождь молотил в оконное стекло, когда молодой человек глубоко вздохнул, сидя напротив упитанного мужичка в деловом костюме и возрастной залысиной. В тесном кабинете уместилось два стола – по штуке на каждого сотрудника небольшой юридической конторы. Вдоль стеночки прижимались чёрные стульчики. На пару из них и опустились Ольгерд вместе с давним отцовским товарищем, умудрившимся в короткие сроки отыскать достойных специалистов по решению противоправных ситуаций, подобных случившейся с молодым человеком.

– Итак, – мужичок закончил делать пометки в записной книжке, – вас вывезли в глушь, где угрожали и вымогали полтора миллиона рублей. Но что этому предшествовало? Расскажите с самого начала.

Ольгерд нахмурился, глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Вновь он пересказывает эту историю. Вновь он смакует избранные её детали. В этом цель визита к адвокату?

– Я устроился вожатым в лагерь, – начал он, – и в моём отряде оказалась девочка лет четырнадцати, Адель Азалис Эльдрав. В какой-то момент она обратилась ко мне с проблемой семейного характера. По вожатскому кодексу, – Ольгерд сделал паузу, – я обязан оказывать минимальную психологическую помощь, не оставляя ребёнка наедине с его трудностями. Собственно, я это и сделал, оказав Адель поддержку. Однако какие-то ребята, как мы потом предположили, сфотографировали то, как мы с Адель беседуем – и стали распространять под соусом того, что у нас с ней роман. Каким-то образом это дошло до родителей Адель. Через руководство мне запретили с ней общаться, что я не мог себе позволить: ребёнок мне доверил сокровенную проблему, так что, если бы я резко от неё отстранился, это нанесло бы девочке очень сильную травму.

– Разумеется, – кивнул адвокат.

– Поэтому мы с Адель решили обмениваться бумажными письмами. В этих письмах я продолжал оказывать ей поддержку. Незадолго до конца смены, тридцатого июля, Адель уехала из нашего лагеря и отправилась в другой, на полуфинал какого-то конкурса, или вроде того. Мы продолжали держать связь по переписке в мессенджере, так как ей по-прежнему нужна была моя поддержка.

– Почему вы так решили? – мужичок нахмурился.

– Она записывала мне голосовые сообщения, в которых плакала и говорила о том, как у других ребят родители интересуются, как у них день прошёл, а её мама во время звонка матом требует узнать, пришло ли какое-то письмо на электронную почту.

– Даже так?..

– Я по своей натуре очень эмпатичный человек. Я не мог оставить её наедине с той болью, которая её мучила. Спустя некоторое время смена подошла к концу. Второго августа, я ещё днём, когда уже вернулся в город из лагеря, стал получать угрозы с незнакомых номеров. Моя подруга тоже стала их получать. Из них стало ясно, что мои бумажные письма кто-то нашёл – на тот момент было неясно, кто именно. Я поделился ситуацией с Адель, спросил у неё, что за чертовщина происходит. Она записала серию голосовых, которые я так и не прослушал: к тому моменту мне уже позвонила баронесса фон Капра, вызвала к гипермаркету, и... В общем, я уже был в машине, где у меня забрали телефон. А когда всё заканчивалось, меня заставили удалить переписку.

Адвокат вздохнул, чуть прищурил глаза. Его коллега, – лысый мужик в клетчатой рубашке, – всё это время молча занимавшийся своей собственной работой, откинулся в кресле и уточнил:

– Значит, родители девочки нашли ваши письма?

– Да, – кивнул Ольгерд. – И на основе их решили, что я, как минимум, домогался Адель, а как максимум – так и вовсе её изнасиловал. Ну и мне кажется, когда есть такие подозрения, ты их решаешь адекватно, в правовом поле, через полицейских, например. А не сажаешь в тачку, вывозишь в глушь, где угрожаешь убить, либо засадить за решётку, а потом ещё и требуешь написать расписку, по которой тебе обязаны заплатить полтора миллиона за то, чтобы не было последствий.

Лысый надул щеки, утвердительно кивая. Упитанный, отложив записную книжку, вновь обратился к молодому человеку:

– А по факту, между вами и Адель что-нибудь было?

– Конечно же нет! – решительно выпалил Джеймс.

– Никаких тайных встреч, крепких объятий, ни, в конце концов, поцелуев? Только письма?

Молодой человек помедлил лишь секунду:

– Ничего не было.

– Значит, – на лице адвоката появилась тень улыбки, – предлогом для подозрений и угроз стали исключительно письма?

Фьер кивнул.

– А в полицейском участке что было?

– Они дали ложные показания. Сказали, что высадили баронессу фон Капра у самого гипермаркета. Сказали, что расписки никакой не было, угроз – тоже, и они вообще со мной просто захотели поговорить. Однако, в свою очередь, приобщили письма к делу и озвучили намерения подать встречное заявление.

– Они вырыли себе могилу, но умудрились в неё не свалиться, – присвистнул юрист. – Вы правильно сделали, что сразу написали заявление, это был очень грамотный ход. Вы теперь в относительной безопасности, даже если они подадут встречное заявление.

Ольгерд кивнул. Действительно, инструкция отца спасла его. Как же жаль, что он сам не смог додуматься до того, что посоветовал отец. Он же наверняка смог бы! Хотя, зачем обманывать самого себя...

– Однако здесь есть оказия, – мужичок поднял палец, отвлекая молодого человека от клубка мрачных мыслей. – В нашей правоприменительной системе почти не требуется каких-либо доказательств, чтобы подтвердить виновность подозреваемого в домогательствах.

– В смысле? – нахмурился молодой человек.

– Пусть на вашей стороне прецедент – вы первый сообщили о преступлении, а значит любое заявление с их стороны будет выглядеть, как самозащита, – принялся объяснять юрист, сопровождая речь взвешенными жестами, – но им, по факту, ничто не мешает пойти дальше. Они могут подговорить девочку наклеветать, подкупить врачей и подделать справки – от гинеколога, например, – и... Сколько, говорите, девочке лет?

– Четырнадцать, почти пятнадцать.

– Ей достаточно прийти и сказать, что что-то было – и вас посадят без всяких проверок.

Ольгерд вздохнул. Быстро заморгал. Нахмурившись, он склонил голову, запуская пальцы себе в волосы и активно раздумывая над услышанным, прокручивая всевозможные варианты развития событий. Да, конечно, как будто он крутой стратег и тактик. Какие там развилки будущего! Одни только фантазии и наивные грёзы, будто он сам ещё подросток.

«Ольгерд крайне интересный, но не очень взрослый».

Да, и в чём она не права? Смог бы ли он вырулить ситуацию в свою пользу, будучи ещё в поле? Теоретически, в своём воображении, да. Можно было хотя бы попытаться, рискнуть. Но он этого не сделал. Ему не хватило силы воли. Ему не хватило смелости не потерпеть, а побороться за их с Адель светлые чувства. И в итоге, всё, что ему остаётся, это грезить о будущем, тонуть в оглушительной тишине чёрного списка и гадать, что же было в тех последних отправленных голосовых.

«Бож!», – как сказала бы Адель, – он ведь не додумался даже переслать их в другой чат! Тогда даже при удалении переписки можно было бы их прослушать. Смекалка, воображение, авантюризм, харизма... Качества, которые он хочет в себе видеть, но которые не обнаружил в столь ответственный, столь переломный момент.

– Мистер Реттен, а какие прогнозы, хотя бы примерно, вы можете дать? – поинтересовался молчаливый отцовский товарищ у юриста.

– Ну это гадание на кофейной гуще, – усмехнулся адвокат. – Но я вижу два варианта. В первом случае, всё сойдёт на нет. Они в состоянии аффекта натворили дел, в полиции получили по башке, протрезвели – и теперь будут сидеть тише воды, ниже травы. Во втором случае, – мужичок побарабанил пальцами по столу, – они сейчас готовят встречный иск. И тогда вам медлить точно не стоит. Одно дело против другого дела в суде ещё даёт шансы на победу. Если же будет только их дело – вам гарантированный конец.

– И для этого достаточно, чтобы Адель на меня наклеветала? – спросил Ольгерд.

– Да, к сожалению, – развёл руками мистер Реттен. – У нас верят на слово жертвам. Без доказательств. Отсюда и прорастает вся эта новомодная «культура отмены». Презумпция невиновности предаётся забвению, когда в деле начинают фигурировать дети и подростки.

– Был один случай, – заговорил коллега юриста, – сошёлся один нормальный мужик, бизнесмен, с одной особо пробивной женщиной, а у той была дочь от первого брака. У мужика же был и бизнес, и квартира, и вообще он неплохо так на жизнь зарабатывал. Но вот время шло и решила мадам своего супруга в оборот взять, сказала ему: «перепиши квартиру на мою дочь». Тот, конечно, прифигел с такого поворота, ушёл в отказ. Тогда мадам свою дочь-подростка запугала, сказала, чтобы та вместе с ней сходила в полицейский участок и сообщила о том, что отчим к ней приставал. Так мужика в тот же день приняли и впаяли двенадцать лет.

– Пиздец, – прошептал Ольгерд.

– Ещё какой. И вышел он на свободу только тогда, когда девочка та выросла, поняла, какую дичь натворила, и написала расписку, что претензий не имеет, а показания дала под давлением матери. Её из-за сроков давности за ложные показания уже не привлекли, но мужик-то несколько лет в тюрьме провёл. Ни за что.

– Поэтому, – резюмировал мистер Реттен. – Я рекомендую вам довести дело до суда, пока они не успели подать встречное заявление.

Молодой человек протёр лицо руками, напряжённо думая.

– Я не думаю, что Адель будет клеветать на меня, – он отрицательно покачал головой. – Это было бы несправедливо.

– А вывозить вас в поле, шантажировать – справедливо?

– Так не Адель же это сделала, а её родители...

– Её родители, – настаивал адвокат, – которые очевидно действуют в преступном сговоре с этой баронессой. Раз они её так выгораживают, очевидно, она – организатор.

– Она ещё говорила, что у неё два суда параллельно идёт – и оба выигрышные.

– Ну вот, – мистер Реттен склонил голову, – может это суды с другими такими вожатыми? Может это отработанная преступная схема? Конечно, это гадание на кофейной гуще, мы не можем знать наверняка, так что решать вам, но на вашем месте следовало бы быть порешительней – и довести дело до конца.

Дождь перестал, но серое небо по-прежнему давило тоской и унынием, когда молодой человек шёл по блеклой улице. Как же важно было принять правильные решения, всё сделать правильно, чтобы зло было наказано, а добро и свет победили! Как же хочется не допустить, чтобы ошибки родителей Адель повредили ей самой. Не допустить, чтобы ведомые слепой яростью, они не сломали судьбы всем вокруг – и себе, и Ольгерду, и собственной дочери. Готовят ли они заявление? Возможно. Но в таком случае, Адель должна была вернуться из лагеря, причём ещё третьего числа. Но было уже пятое августа – и не было никаких признаков возвращения девушки обратно в город.

А сообщение? Точно, это нарушение хронологии. Сообщение придёт только через полторы недели. Но зачем было нарушать последовательность событий? Почему всё так спутано, так перемешано? Адель точно смогла бы дать ответ.

Он бы его почувствовал. После того, что было в лагере, между ними особенная связь. Людям этого не понять. Лишь единицам дано испытать то, что было даровано Ольгерду и Адель, а потому любые признания будут трактоваться превратно. Однако молодые люди могли чувствовать, что происходит с каждым из них – и это был факт. Ощущение возникало в голове, как случайная мысль извне, как шальная фантазия, как плод игры воображения, но то была истина, не подлежащая сомнению. И если бы девушка дала ответ на вопрос молодого человека, тот бы непременно услышал.

А смог бы понять?

«Ольгерд человек крайне интересный, но не очень взрослый».

Истинный смысл послания терялся. Из-за нехватки контекста? Но тогда бы Адель дала добро на то, чтобы этот контекст ему передали. Но этого не случилось. Значит, одной только этой фразы ему должно хватить, чтобы сделать правильный вывод. А до прихода чёткого понимания – лишь тосковать, страдать и блуждать в лабиринте, сотканном из сомнений, домыслов и депрессивных теорий, угнетающих и без того измученную душу.

Резкий звонок заставил вздрогнуть.

Адель, зажавшая рот, вжавшаяся в заднюю стенку шкафа, с ужасом смотрящая через узкую щелочку перед собой, почувствовала, что вот-вот сорвётся на истерический смех. Особенно от того, как тёмная фигура неизвестного с крайней неловкостью ощупывает сама себя, извлекает на свет смартфон и поспешно вырубает звук.

Этажом выше раздаются еле слышимые голоса и шаги.

Фигура приложила телефон к уху.

Секунда.

Вторая.

Третья.

Время тянулось чертовски медленно. От холода и нервов босые ноги задрожали, начав предательски подкашиваться. Адель зажмурилась. Отняла руки от лица. Вновь широко раскрыла глаза.

Тёмных фигур уже не было.

Ушли?

Девушка прислушалась. Кроме шорохов на втором этаже не было никаких признаков чьего-либо присутствия. Тихо дыша, Адель прислушалась к собственным ощущениям: сердце бешено стучало, лёгкие подрагивали от нехватки воздуха, по коже бежали мурашки от холода и накатывающего страха. Но где-то там, посреди всего этого животного ужаса, было и нечто совершенно противоположное.

Всё ярче и ярче разгоралось пламя. Свирепое. Непокорное. Могущественное, как божественный гнев. Это пламя не могло мириться со страхами и тревогами. Оно жаждало вырваться – и уничтожить средоточие тьмы, отравляющее душу склизкими мрачными ужасами. Дыхание стало глубже. Сердце замедлилось. Взгляд ожесточился.

Уверенно раскрыв дверцу, Адель вышла из шкафа, выставив перед собой руку – и сразу же повалилась на холодный линолеумный пол от удивления.

На первом этаже не было неизвестных тёмных фигур. Но буквально на мгновенье из её выставленной ладони наружу вырвался яркий свет, как вспышка фотоаппарата прорезавший ночной мрак корпуса.

От увиденного девушка пришла в себя только утром. Ни угнетающая зарядка, ни любопытные соседки по комнате – никто не мог её вырвать из самозабвенного анализа минувшей ночи. И только когда кто-то из вожатых, даже рядом не стоявших с Ольгердом по чуткости и профессионализму, сообщил, что в лагерь приехали её родители, Адель перевела взгляд с космической пустоты на сосновый лес перед собой.

У лагерных ворот, к которым её подвели, действительно стояли её матушка и отец. И их внезапный визит, вне Родительского дня, внушал чувство тревоги. В памяти сразу всплыла вчерашняя переписка с Ольгердом. Прослушал ли он сообщения, которые она ему записала?

– Ну наконец-то, ты в порядке? – сразу воскликнула её мама, когда Адель вышла за лагерные ворота в сопровождении вожатой.

– Нормально, – мрачно ответила девушка. – Тебе тоже привет.

– Принесите её телефон, сейчас же, – потребовала женщина у вожатой.

Молодая девушка-вожатая растерялась.

– Телефон её несите, – стальным голосом повторила Хельга Эльдрав. – Я знаю, они лежат у вас в коробке. Сейчас же принесите телефон моей дочери.

Вожатая, с пару мгновений побегав глазами между женщиной и воспитанницей, испуганно прошмыгнула в лагерные ворота и помчалась в отрядный корпус.

– Что происходит? – нахмурилась Адель.

– Сама прекрасно знаешь, – флегматично ответил девочке отец.

– Этот Ольгерд тебе и так уже всё разболтал, – строго заговорила матушка. – Ромео, блядь, и ты тоже, Джульетта недоделанная.

Девушка тяжело вздохнула.

– А я же ведь спросила у тебя про след от челюсти на плече, – женщина нависла над дочерью. – Признайся хоть сейчас: он совратил тебя?

– «Совратил»? – удивлённо переспросила Адель.

– Да! – матушка сорвалась на крик. – В письме он чётко писал: «я помню твоё сердцебиение и дыхание»! Что за сердцебиение и дыхание он помнит, а?

– А вам какая разница? – отстранилась девушка. – Какого хрена вы вообще читали письма, которые адресованы не вам?

– Ты за тоном-то следи, дура малолетняя! – прикрикнула Хельга и обернулась к супругу. – Он точно ей мозги промыл. Она даже не понимает!

– Что я должна понимать? – девушка возмущённо развела руками.

– Что он насильник! – рявкнула женщина.

– Да не насиловал он меня! – таким же криком ответила Адель. – Прочитали письма, которые были даже не вам написаны, сделали какие-то выводы, угрозы ему присылали...

– Вот, – хмыкнул Ян Эльдрав. – Сама всё знаешь и понимаешь.

– И что вам от меня теперь надо?

Стальной скрежет указал на возвращение вожатой. Запыхаясь, та подошла ближе и протянула Хельге продолговатый смартфон юной Адель.

– Спасибо, вы свободны, – холодно отреагировала женщина.

– Извините, но я должна...

– Вы свободны.

Повторно услышав приказ удалиться, вожатая нервно выдохнула и скрылась на территории лагеря, но далеко уходить не стала.

Женщина повозилась с телефоном, а затем сунула его дочери:

– Разблокируй.

– Чего? – девушка взяла смартфон в руки.

– Разблокируй, я сказала!

Дрожащими пальцами, Адель прочертила рисунок-пароль от телефона. Как только звуковой сигнал возвестил о снятии блокировки, матушка вырвала гаджет из рук дочери. Пару раз проведя пальцами по экрану, уже вскоре она открыла мессенджер. Среди множества каналов и переписок не было никакого намёка на переписку с Ольгердом.

– Хорошо, этот гондон больше ничего не писал, – от облегчения Хельга даже улыбнулась.

– Ну он же не дурак сразу писать, – вздохнул отец девушки. – Может ещё напишет.

– Нет уж, на хер надо, – нервно закачала головой женщина.

Открыв профиль Фьера в мессенджере, она в несколько нажатий отправила того в чёрный список. Затем, отыскав среди подписок канал, посвящённый творчеству молодого творца, моментально отписалась. Аналогичную процедуру она повторяла и в других социальных сетях, где Адель успела как-либо подписаться на Ольгерда, либо имела даже призрачную возможность начать переписку.

– Зачем вы это делаете? – у девушки заслезились глаза, но она пока ещё сдерживалась.

– Затем, что тебе не стоит общаться с этим психом! – прикрикнула матушка.

– Прочитав письма, мы решили с ним поговорить, – спокойно объяснил Ян Офрей, – мы поговорили, толком ни к чему не пришли. Он нёс всякую фигню, вертелся, как уж на сковородке. А потом, когда мы все уже разошлись, взял – и написал на нас заявление в полицию.

– Что? – нахмурилась от удивления Адель.

– Заяву накатал, – завершив задуманные операции в социальных сетях, Хельга убрала телефон в карман, так и не вернув тот дочери, – якобы мы его похитили и убийством угрожали. Представляешь, какой шизик!

Девушка отступила ещё на пару шагов. Взявшись за голову, она опустилась сначала на корточки, а затем и на колени. Недоверие. Горе. Смятение. Растерянность. Утрата? Слишком много эмоций, слишком много всего. Всем своим неподъёмным грузом мир обрушился на неё, стремясь раздавить, превратить в лепёшку. И рядом не было никого, кто мог бы её спасти.

– Вот так вот, – не унималась матушка, – а ты, малолетняя шлюха, ещё и решила с ним переспать. Ну ничего, мы этого педофила быстро за решётку посадим. Будет знать, как писать всякие письма и лезть к детям!

– К детям?! – громким дрожащим голосом вскричала Адель, вскочив на ноги. – Вот как обвинять единственного человека, поддержавшего меня, согревшего меня, в том, что он изнасиловал меня – так я ребёнок! А как распихивать меня по проклятым конкурсам, по проклятым соревнованиям, секциям, репетиторам, нагружать всякой активистской херней – так я взрослая, да?! Ты, – девушка указала пальцем на мать, будто то был пистолет, – ты постоянно меня гнобишь! Ты постоянно решаешь за меня, как жить! Ты никогда меня не поддерживала, никогда ничего доброго мне...

Хельга Эльдрав, плотно сжав губы, наотмашь зарядила пощёчину. Адель дёрнулась, схватившись за раскрасневшуюся половину лица, вновь рухнула на колени и умолкла, тихонько всхлипывая.

– Ты неблагодарная тварь, – холодно заговорила женщина. – Я забочусь о твоём же благополучии. Я забочусь о твоём же будущем. Думаешь, вот это безвестное чмо, писатель – это центр вселенной? Нда, он совсем тебе мозги промыл...

– Тебе надо на мальчиков твоего возраста смотреть, – согласился отец. – А ещё лучше, вообще ни на кого не смотреть, рано ещё. А ты на мужика взрослого повелась...

– Да какой он «взрослый»? – всхлипнула девушка. – Ему всего двадцать четыре...

– А тебе?! – вскрикнула Хельга Эльдрав. – Тебе двадцать?! Восемнадцать?! Может, хотя бы, шестнадцать?! Тебе четырнадцать, Адель! Ты ещё совсем маленькая, несмышлёная, наивная дурочка! Господи, – у матушки у самой полились слёзы, и та подняла свою вздрагивающую от всхлипов дочь с колен и крепко её обняла, – ну прости меня, прости. Надо было быть повнимательней, чтобы всего этого кошмара не случилось. Чтобы этот извращенец, чтобы этот шизофреник, псих, нищеброд без работы и денег, чтобы он даже на метр к тебе не подошёл...

– Есть более достойные молодые люди, – менторским тоном заговорил Ян Эльдрав. – Есть такие же активные ребята, как и ты. Есть ребята с перспективами, с образованием. У них будут деньги, они – надёжны. Потому что мыслят по-взрослому, мудро.

– Этот маньяк тебе не нужен, понимаешь? – матушка посмотрела в раскрасневшиеся глаза дочери. – Не нужен! А за то, что он тебе сделал, мы его посадим!

– Но он ничего мне не сделал, – Адель прикрыла глаза, отчего по раскрасневшимся щекам скатились слёзы, блеснувшие в солнечных лучах. – Он сделал мне только добро...

– Это ты так думаешь, что он сделал тебе добро. А на деле, он очень и очень плохой человек. В этом нет никаких сомнений – он же сам во всём признался в своих письмах.

Хельга несколько раз кашлянула и выпустила дочь из объятий. Приняв из рук супруга ингалятор, женщина твёрдо заявила:

– Он ответит перед судом за всё, что с нами сделал.

Реальность плыла перед глазами. Сердце ныло. Душа выла. Всё её нутро противилось тому, что она только что услышала из уст родителей. Ну не могут же они врать! Да и реакция Ольгерда в переписке была крайне странной, к тому же такие его действия... Ну не мог же он, после её-то голосовых сообщений, так поступить! Он же прослушал их! Или нет?

Адель передёрнуло от ожесточённой схватки нахлынувших сомнений и яркого пламени чувств, неутомимо горящего и согревающего. Может, это знак? Может, она и вправду ошиблась, и всё это время ей только казалось, что это Он? Всё-таки, не может же быть такого, чтобы между родственными душами была такая серьёзная разница в возрасте...

– Однажды, когда мне было девять лет, – молодой человек горько усмехнулся, переводя взгляд на сосны, утопающие в полуденных солнечных лучах, – я страдал от неразделённой любви. И тогда, одна мудрая женщина сказала мне: «Не переживай, та девочка – просто не твоя. Твоя суженая, может быть, ещё даже не родилась!». Прошло время, – Ольгерд вздохнул и чуть нахмурился, видимо, вновь проживая свои воспоминания, – и вот мне исполнилось тринадцать. Я вновь страдал от неразделённой любви. И так случилось, что та же самая мудрая женщина вновь меня успокаивала. Но в тот раз, – Фьер перевёл взгляд чутких, печальных серо-голубых глаз на Адель, – она сказала уже иначе: «Не переживай, та девочка – просто не твоя. Твоя суженая, может быть, ещё только в детский сад пошла».

Девушка схватила себя за светлые локоны и прикрыла сжимающими волосы руками лицо, вновь падая на колени. Вздрагивая и всхлипывая, она не могла поверить, что все эти знаки, все пережитые ощущения, всё, что только было – всё являлось заблуждением и ошибкой. Ну не может Джеймс Ольгерд быть таким, каким его описывают её родители! Они ещё в лагере на него взъелись, только вот почему?..

Достойные молодые люди? Зачем они нужны, если окрылённый силой обоюдной духовной любви её Ольгерд сможет добиться всего? Он же не занудный подросток, не знающий, зачем он вообще живёт. У него есть цели, у него есть амбиции. А у неё – вера, что он обязательно добьётся того, чего хочет! Добьётся же?..

– Каждый должен извлечь свой урок, – послышался мудрый вздох откуда-то со стороны, – он извлечёт свой, а ты – свой.

Адель резко поднялась, повернулась на голос и обомлела.

Перед ней стояла девушка с до боли знакомыми чертами. Русые волосы почти касались земли. Белое платье укрывало всё тело, но в то же время удивляло своей визуальной лёгкостью и воздушностью. А изумрудные глаза с чуткой внимательной мудростью наполняли душу трепетом и благоговением.

Лёгким взмахом руки удивительная собеседница заставила родителей Адель застыть. Да что там, само время будто бы замерло, давая встретившимся девушкам уникальную возможность искренне поговорить, не будучи услышанными и прерванными.

– Я помню, – кивнула Адель. – Он говорил мне, что август принесёт мне жизненный урок. Что мне надо будет научиться говорить «нет» тому, что приносит мне боль и дискомфорт, не боясь ответной реакции.

– Это верное воспоминание, – голос давней знакомой глубоким эхом отзывался в душе юной девушки, – но неверное суждение.

– А какое тогда верное? – нахмурилась Азалис.

– Ты сама должна почувствовать, – улыбнулась собеседница. – В том и смысл жизненных уроков. Они не преподносятся на блюдечке. До них нужно доходить своим умом. А уж тот, кто доходит, в итоге добивается своего.

Чего хочет Ольгерд? Очевидно, что он стремится к стабильности, к самореализации через творчество, к успешной карьере человека искусства. Он даже согласился на авантюру поехать работать вожатым в надежде, что сможет найти пути для самореализации. К чему это его привело? К ней, юной девушке, превыше всего жаждущей тепла, понимания и поддержки от такого мудрого человека, каким, несомненно, являлся Ольгерд.

Было очевидно, что всё случившееся должно его чему-то научить. Не общаться с несовершеннолетними? Это абсурд! Несовершеннолетние в итоге становятся совершеннолетними, и не принимать подростков за людей только из-за их возраста – наживать себе врагов с уязвленным эго. Напротив, Ольгерд отличался тем, что общался с ними, с подростками, на равных. Не опускался до их уровня, но помогал тянуться к его уровню. К его свободомыслию, к его эрудиции, к его искренности и чувственности.

А чему случившееся должно научить её? Не общаться с парнями, которые значительно старше её? Не доверять свои проблемы и переживания? Вариантов, будто бы, масса. Почти все касались нравоучительных запретов, обычно диктуемых поборниками морали.

– О чём ты мечтаешь? – внезапно спросила знакомая.

– Я и не знаю, на самом деле, – горько усмехнулась Адель. – Мне очень хочется в финал конкурса, потому что я прошла в полуфинал. А в остальном, как будто бы, я получила то, о чём как раз можно мечтать: своего, того самого, человека.

– А ты его получила? – собеседница подняла правую бровь.

– Ну, да, особенно учитывая то, что было...

– Да, ты до сих пор вспоминаешь те моменты. Прокручиваешь в голове свои мысли и впечатления, закипающие от полярности. Неистовое счастье и животный страх осуждения. Экстатическая пьянящая радость и леденящий душу страх быть отвергнутой. Самые разные кошмары терзают твою душу наряду с неописуемыми радостями. Но то – лишь следствие вашей связи. Связи, что срастила вас в лагере.

– И не только в лагере, – Адель сложила руки на груди.

– Да? Ты можешь с ним поговорить? Ты можешь встретиться с ним в любой момент, когда того пожелает твоя душа? Нет никаких обстоятельств, которые останавливают твои искренние нежные порывы сердца?

Девушка вздрогнула и чуть не потеряла равновесие, когда сосновый лес резко сменился городскими улицами, лежащими недалеко от её места жительства и школы. Время всё так же застыло в безмятежности: сияли фары, спешили люди, мчались машины – и всё это в одно мгновение, которое сейчас тянулось минутами. Повисла абсолютная, даже пугающая тишина. Ветра – и того не слышно в городе, утонувшем в непрерывном настоящем времени.

– Можешь ли ты встретиться с ним? – повторила вопрос собеседница, всё так же стоящая рядом.

– Наверное, да, – задумалась Адель. – Я же могу ходить гулять, а уж куда я хожу и с кем – это...

– ...было в прошлом, – заключила знакомая. – Сейчас у тебя забрали телефон. И вряд ли тебя ждёт полная свобода и после. Наверняка тебя будут контролировать. Скорее всего, тебя будут убеждать наклеветать на Ольгерда. Воспротивишься ли ты?

– Конечно!

– Ценой свободы своих родителей? Ценой всего своего беззаботного будущего?

– А причём здесь свобода родителей? – ответила вопросом на вопрос юная девушка.

– Значит, ты поверила в то, что они просто с ним поговорили, – печально усмехнулась собеседница. – Действительно, это же так похоже на него. Писать заявление в полицию в ответ на обыкновенный разговор.

– Я не знаю, наверное, – развела руками Адель.

– Твоё право выбирать, кому верить, – в зелёных глазах знакомой заблестели загадочные искорки, – это влияет лишь на тяжесть преподаваемого урока. Ты задавалась вопросом, заслужила ли ты такого человека, как он. А какого человека?

– Того самого...

Девушка начала отвечать, но тут же осеклась. Знакомая ловко поймала её в разговорную ловушку. Каков Джеймс Ольгерд Фьер, если он может написать заявление из-за обыкновенного разговора? Если он способен на такое, значит, он не более чем импульсивный инфантил, которого легко запугать, который даже не способен отличить подлинные угрозы от безобидной беседы. А если ему и вправду угрожали? Значит, родители лгут...

Адель витала в своих мыслях, пока белоснежная собеседница вела её через удивительные улицы, припорошенные золотистыми листьями. Окружение откликалось торжественной меланхолией и печальным восторгом. Примерно такие же эмоции она испытывала, пока читала «Дневник». Или он звался «Блокнот»?

– Мысли. Теории. Домыслы. Вы, двое, действительно нашли друг друга, – послышался насмешливый вздох собеседницы. – Разве что вас сроднило не то, о чём вы двое подумали.

– Нас сроднила наша родственность, – настояла Адель. – Мы похожи. У нас схожие биографии, у нас схожее мироощущение. Он понимает меня, он чувствует меня. Я тоже его понимаю и чувствую, просто не до конца из-за того, что не хватает жизненного опыта...

– Не это ли повод задуматься? – знакомая повернулась.

Город сменился сосновым лесом. Время возобновило свой ход, как ни в чём не бывало. Матушка оживлённо с кем-то переписывалась уже в своём телефоне, пока отец задумчиво уставился в одну точку перед собой. Собеседница никуда не исчезла, но будто бы была невидима и неслышна никому, кто присутствовал поблизости.

– А почему вы забрали мой телефон? – осмелилась поинтересоваться девушка.

– Потому что нефиг тебе переписываться со взрослыми мужиками, – ответила Хельга Эльдрав, после чего закатила глаза, вздохнула, убрала личный смартфон и нахмурилась. – Почему ты думаешь, что он делал тебе добро?

– Я так почувствовала, – искренне призналась Адель.

– Он просто втирался к тебе в доверие, – объяснила матушка. – Он говорил тебе то, что ты хочешь услышать. Давал тебе то, что ты хочешь получить. Он делал всё, чтобы ты доверилась ему, чтобы ты чувствовала себя с ним в безопасности – и согласилась на любые его предложения. Если даже он тебя не насиловал, в чём мы всё ещё не уверены, он явно намеревался это сделать!

Девушка покачала головой.

– Бедная моя, – продолжила женщина, – а ты ведь ещё и влюбилась в него, да? Вот этого такие люди и добиваются! Любви маленьких девочек! Чтобы потом нагло ими воспользоваться. «Ромео и Джульетта»! Нет, это не трагическая история любви. Это «Лолита» в чистом виде! Он – маньяк. В этом нет сомнений.

– Но почему? – к глазам Адель вновь подступили слёзы.

– Потому что это ненормально! – всплеснула руками матушка. – У взрослых нет любви, понимаешь? Это в детстве, в подростковые годы, ещё можно верить в любовь, в бабочки в животе. Но взрослые люди прекрасно понимают, что это всё – сказка. Нет никакой любви. Есть расчёт, есть цели, которые человек реализовывает либо один, либо совместно с кем-то... либо пользуясь кем-то, как такие вот «писатели».

– Твоё право выбирать, кому верить, – загадочным голосом повторила белоснежная собеседница, – разуму родителей или собственному сердцу.

– Я не знаю, – растерянно покачала головой Адель.

– Конечно не знаешь, – вздохнула матушка. – Ты ещё такая маленькая. Ты ещё совсем не знаешь и не понимаешь людей. Моя ошибка, что я за тобой не уследила. Ну да ничего, больше я такого не допущу. Больше ты никогда не окажешься в лапах такого чудовища!..

Был ли Джеймс Ольгерд Фьер чудовищем? Поступил ли он по отношению к ней, как чудовище? Что вообще делает человека чудовищным? Испокон веков люди пытались составить свод порядков, законов жизни, определяющих, что допустимо, а что нет, что считается адекватным, а что считается безумным.

Девушка подняла влажные от слёз глаза. Перед ней стоял Ольгерд. С его тяжёлым задумчивым взглядом, спадающими на лоб волосами, неуловимой печалью, скрытой в глубине милого лица. До чего же высоким он был! Она еле доставала макушкой ему до плеч.

Адель всмотрелась в его серо-голубые глаза. Мудрые, грустящие о чём-то своём. Может ли он быть таким злодеем, каким его ей преподносят люди, судящие о нём по одному только разговору и написанным письмам? Чистосердечным искренним посланиям, отвечающим на её признания, на её вопросы, которых её родители не видели – и не захотят видеть. Но делает ли их вера в грешность Ольгерда, вера в нереализованный злодейский план, менее опытными? А наделяет ли один только жизненный опыт кого-то исключительным правом судить?

– Знаешь ли ты настоящего Ольгерда? – повторила вопрос загадочная давняя знакомая, и тот многократно отразился глубоким эхом в недрах юной невинной души.

– Я его чувствую, – прошептала Адель.

– Чувствуешь? – встревожилась матушка. – Где? Ты помнишь, где он к тебе прикасался?

– Не в том смысле, – всхлипнула девушка. – Всё. Довольно. Уезжайте.

Повернувшись, она направилась к воротам в лагерь. Вожатая, благо, далеко не ушедшая, в пару шагов метнулась к калитке и впустила воспитанницу обратно, смерив родителей девочки настороженным взглядом.

– О чём вы беседовали? – поинтересовалась она, когда лагерные ворота остались далеко позади.

– Неважно, – бросила Адель, пытаясь набросить на себя маску спокойствия: лишь бы соседки и случайные ребята не донимали её глупыми расспросами.

Каков же на самом деле Джеймс Ольгерд Фьер? Необъяснимым образом она видела его насквозь, она понимала его, чувствовала, как саму себя. Превыше всего этот человек внушал ей уверенность в самой себе, наполнял её душу теплом, поддерживал и давал советы – по-настоящему мудрые. Могло ли всё это быть фальшью? Могло ли всё это быть игрой на её наивности и неокрепшей психике?

Всё общество кричало, что могло. Ещё в лагере их старались разлучить, потому что подозревали подобное. Сейчас, когда она уже в другом лагере, они вынуждены расплачиваться за то, что посмели разделить друг с другом чувства, осуждаемые всеми вокруг.

– У меня есть вопрос, – с хитрой улыбкой обратился к ней Ольгерд, – насчёт продолжения сказки.

Он сочинял истории для их отряда. Увлекательные притчи, которые казались излишеством для большинства, но попадали ей в душу и сердце. В первой же притче, рассказывающей о золотом древе в жестоком ельнике, она в образе одинокого ростка узнала саму себя. В последующих историях девушка тоже находила себя в том или ином образе. Это настолько её вдохновило, что через их ассоциативные мифические образы дракона и лисы она осмелилась рассказать собственную историю. Но так и не придумала конца.

– Я тебе сказала, – с не меньшей хитростью улыбнулась Адель, – сочиняй, твори, как твоей душе угодно.

– Я и сотворил, – улыбнулся Ольгерд. – И я оставляю финал открытым. «Ей предстояло принять самое волшебное решение в её жизни» – это в ответ на предложение дракона убежать от жестоких людей, быть всегда вместе, в счастье и безопасности. Но, – творец поднял на неё внимательный взгляд, – какое решение приняла лиса?

Адель засмущалась. Отвела взгляд. На её лице засияла игривая женственная улыбка, первая настолько откровенно флиртующая.

– Конечно, этого не будет в этой истории. Но мы же напишем продолжение...

– Мне очень понравилась теория, – вспомнила девушка. – Девочка из нашего отряда сказала, что дракон и лиса обязательно будут вместе, а через три года у них будут дети.

– Ого, – присвистнул Ольгерд. – А лиса как на это смотрит?

– Ну, – вновь игривая улыбка, – наверное, она именно так и смотрит.

Какая у него была реакция? Чёрт возьми, какая у него была реакция? Как он ответил на такой явный, жирный намёк? Промелькнуло ли что-то похабное, что-то лукавое, довольное, психопатическое? – девушка искренне не помнила. Вновь и вновь она старалась вызвать в памяти окончание разговора, но ничего не могла припомнить. Столь важный фрагмент, столь важная улика – были стёрты из её памяти.

– Знаешь ли ты настоящего Ольгерда Фьера?

– Я узнала, – кивнула Адель белоснежной собеседнице, так никуда и не исчезнувшей. – Я узнала его из «Дневника».

– Тогда почему не веришь собственному знанию? – усмехнулась знакомая, лукаво прищурив изумрудные глаза. – Почему допускаешь то, что он может быть злодеем, раз знаешь обратное?

Солнце блеснуло закатными лучами. Ещё один день пролетел незамеченным. Ещё один день воспоминаний, анализа и тяжёлых дум. Она выпала из лагерной жизни. Она выпала из конкурсной активности. Она перестала идти на контакт. Все её мысли были сосредоточены вокруг поиска ответа на единственный вопрос. И раз за разом, Адель склонялась к единственному способу определить безусловную истину.

Раздался стук судейского молотка.

Молодой человек открыл глаза. Просторный холл, обшитый изысканными деревянными панелями, выглядел слишком вычурно, чтобы походить на классический отечественный судейский зал с паскудного цвета стенами, неудобными стульчиками и дешёвыми офисными столами.

Пространство делилось на две половины. Одна, самая переполненная людьми, была отведена под родителей юной Адель. Те сидели за своим резным деревянным столом тёмного цвета и встревоженно вслушивались в речи выступающих, изредка нервно перешёптываясь между собой.

Другая половина, наполненная людьми в меньшей степени, отводилась Ольгерду Фьеру. Трудно было понять, что творилось у него на душе. К своему удивлению, он скорее обнаруживал там отрешённое спокойствие. Казалось, что всё предопределено, и весь этот судейский спектакль – лишь формальность, необходимая для вынесения вердикта. Приговора, который он уже вынес в глубине души.

Судья, возрастная женщина с поразительно мудрыми глазами, восседала за высокой трибуной с гербом страны. Несколько раз стукнув молотком, она кивнула прокурору. Мужчина в слишком уж вычурно парадной полицейской форме, с квадратным лицом и ёжиком на голове, повторно отчеканил ранее заданный вопрос:

– Значит, Фьер, вы утверждаете, что не совершали по отношению к Адель Азалис Эльдрав каких-либо действий сексуального характера?

– Нет, – устало ответил молодой человек.

– Лжец! Насильник! – вскричала какая-то женщина с противоположной половины зала.

Судья снова застучала молотком, требуя тишины.

– Почему, когда руководство велело вам прекратить общение с Адель Азалис Эльдрав, вы этого не сделали?

– А какое руководство? – Фьер ответил вопросом на вопрос, переглянувшись с адвокатом. – Я не подписывал никаких бумаг и никаких обязательств. Поэтому руководствовался исключительно собственными представлениями о добропорядочности.

– И в ваших представлениях о добропорядочности уместно писать признания в любви несовершеннолетней? – настаивал прокурор.

– В чувствах нет ничего противозаконного, – сжал губы Ольгерд. – Я видел, что Адель нуждается в моём тепле и моей поддержке. Я дарил ей всё это, пока не стало ясно, что нас объединяет нечто большее.

– По-вашему, это нормально, когда взрослый человек «дарит тепло» несовершеннолетнему ребёнку? В каком формате он вообще может его дарить?

– Ваша честь! – адвокат Ольгерда, мистер Реттен, поднял руку.

– Вопрос снимается, – мгновенно отреагировала судья.

Прокурор чертыхнулся.

В зале вновь поднялся шум.

Молодой человек тяжело вздохнул. Упитанный юрист тотчас же к нему склонился и хлопнул по плечу:

– Повторюсь, переживать не о чем. Ваше дело против их дела. Если девочка на вас не наклевещет, то вам ничего не грозит.

А не наклевещет ли? Прошли дни и недели с потери связи. Долгий период молчания, как бездонная пропасть, как казалось, давно разорвал любую тёплую связь, которая могла быть между ними. Все эти дни и недели целая масса людей – родители, психологи, прочие специалисты – все они могли методично, упорно ломать её. Отравлять сомнениями её чувства, взращивать в ней недоверие к собственным ощущениям, рушить её сердце, чтобы добиться единственного результата: лжи, достаточной для ликвидации неугодного им Ольгерда Фьера.

Он почувствовал на себе чей-то взгляд. Инстинктивно обернувшись, он заметил на стороне родителей Адель свою давнюю коллегу – Стеллу ван Корвус. Она сверлила его напряжённым, даже презрительным взглядом, в котором, однако, осталось место и для сочувствия. Впрочем, то благополучно сгорало в пожаре недоверия. Не мудрено: девушка сидела рядом с баронессой фон Капра, с лица которой не сползала довольная улыбка.

– Фьер! – вновь обратился к молодому человеку прокурор, когда зал успокоился. – На каком основании вы продолжили общение с Адель Азалис Эльдрав после того, как она покинула лагерь, в котором вы работали?

– А мой клиент в нём работал? – вступил в дискуссию мистер Реттен. – Есть ли документы, подтверждающие, что Ольгерд Фьер несёт какие-либо обязательства перед руководством лагеря в лице баронессы Айрен фон Капра?

– Если он там не работал, то на каком основании там находился? – подбоченился прокурор.

– Это вопрос к баронессе, а не к моему клиенту, – мгновенно парировал адвокат.

Джеймс краем глаза взглянул на бывшую начальницу.

Внезапно объявили перерыв. Баронесса фон Капра, довольно наблюдавшая за процессом, но в последнее мгновение заметно напрягшаяся, незамедлительно подняла своё грузное тело со скамьи и направилась в покои ожидания. Стелла ван Корвус, недавно повышенная до личной помощницы, шла следом, судя по выражению лица, погрузившись в тяжёлые мысли.

И они действительно были. В самом начале общения Ольгерд искренне восхитил её своей харизмой, своей искренностью и самокритичностью. Он умел признавать ошибки, он умел за них извиняться. Но за время лагеря многое поменялось. От случая к случаю, не без помощи Элизабет Брут, Стелла замечала, как Ольгерд изворачивается, выгораживает себя, лишь бы не признавать свою неправоту. А был ли смысл не доверять Элизабет? Это же её близкая, лучшая подруга!

Больше всего её ранила его ложь относительно Адель. На протяжении многих дней он делал вид, что соблюдает предписания баронессы, что держится на расстоянии, лишь изредка перебрасываясь парой слов. Теперь же, когда переписка вскрыта, когда Фьер нагло, во всеуслышание, выражал противоправные чувства по отношению к Адель, Стелла была в нём разочарована. Он пугал её. Благо, рядом ещё были те, кто готов был говорить правду.

Такие, как баронесса.

Дверь личных покоев ожидания закрылась. Женщина, не теряя ни мгновенья, кинулась к столику у окна напротив. На том красовалась пара бутылок коньяка, блестел в лучах солнца стеклянный кувшин с соком, благоухали подносы с аппетитными закусками: икорные тарталетки, рулеты с ветчиной и сыром, брускетты. Всё здесь было призвано утолить ненасытный голод баронессы.

Откупорив бутылку коньяка, фон Капра незамедлительно налила себе стопку в маленькую хрустальную рюмочку. Из кувшина с соком она налила половинку большого стеклянного стакана. Затем, опрокинув в себя стопку и запив ту глотком сока, Айрен чуть сморщилась и протянула:

– Этот говнюк пожалеет, что перевёл на меня стрелки.

– Вы о ком? – поинтересовалась Стелла, молча стоявшая в сторонке.

– Об этом адвокате. Нашлись же у этого извращенца деньги на такое удовольствие! Ну ничего. Он всё равно сядет. Ещё и должен будет. Но уже не полтора миллиона, а три.

– «Уже не полтора»? – нахмурилась девушка.

Баронесса, успевшая куснуть икорную тарталетку, осеклась. Медленно прожевав угощение, она повернулась к помощнице. Стелла, нахмурившаяся и обеспокоенная, чуть отстранилась:

– Родители Адель уже сказали, что не было никакой расписки. И угроз тоже не было. И что вы никуда не ездили...

Женщина грозно прошипела:

– Спизданешь это кому-то – сядешь вместе с Фьером, поняла?

– Я не собираюсь...

– Хорошо, – высокомерно прервала фон Капра. – Ни я, ни студия не должны пострадать от этих мелочных дрязг. Более того, моё дело только расцветёт от этого случая. Три миллиона рублей на дороге не валяются.

– Но на каком основании Ольгерд будет должен денег? Суд приговорит его к сроку, но не к уплате штрафа...

– Приговорит, – Айрен опрокинула ещё одну стопку коньяка. – В крайнем случае, расписка снова всплывёт. Она же у меня.

– У вас?! – ошарашенно воскликнула Стелла.

Отойдя от баронессы ещё на несколько шагов, ван Корвус рухнула на диван, разместившийся вдоль стены, под большим зеркалом. Женщина же, не прекращая пить и поглощать закуски, ответила с довольной улыбкой:

– Конечно у меня. Не оставлять же её этим балбесам.

На лбу проступил пот от волнения. Чуть-чуть перехватило дыхание. Одной оговорки было достаточно, чтобы картина мира, сложившаяся в голове у двадцатитрехлетней Стеллы ван Корвус картина мира и ситуации начала постепенно осыпаться.

– Думаешь, это они решили поговорить с ним? Думаешь, это они решили потребовать денег? – улыбнулась баронесса. – Нет, Хельга Эльдрав хотела сразу бежать в полицию. Тогда бы вскрылось то, что Ольгерд работал без подписания документов, без предоставления справок. Студия понесла бы непоправимый урон. Моя репутация получила бы урон!

Женщина опрокинула ещё одну стопку коньяка и запила ту соком.

– Это было недопустимо, ты же прекрасно это понимаешь, моя хорошая? Поэтому я нашла способ не только отвадить от нас подозрения, но и заработать. А деньги нам нужны. Деньги никогда лишними не бывают, особенно когда это полтора миллиона рублей. Или тем более три.

– Значит, вы организовали тот разговор? – голос Стеллы дрожал.

– Конечно же я! Даже более того, я всё просчитала заранее! – баронесса радостно засмеялась. – Одинокий недолюбленный парень, писатель без имени и поклонников, верящий в глубокие чувства, наивно ищущий чудесный рецепт успеха. Забитая собственными родителями девочка, витающая в облаках, верящая в своё волшебство, а не прикладные навыки. Я специально записала её к нему в отряд. Вопросом времени было, когда между этими двумя психическими инвалидами вспыхнет искра.

Стелла смогла лишь поправить чуть съехавшие очки.

– Когда искра вспыхнула, ей надо было спровоцировать пожар, – улыбнулась фон Капра, опрокидывая ещё одну стопку коньяка. – Элизабет сфотографировала этих двоих голубков, а я отправила снимок матери Адель. Естественно, инфантильная дура сразу взорвалась эмоциями и стала кидаться максималистскими требованиями. Она, конечно, хотела, чтобы я уволила его на хрен. Но это разрушило бы всю схему, так что я просто ограничила Ольгерду и Адель общение. А у любого действия, как известно, всегда есть противодействие. Дай им возможность общаться – и они бы просто пиздели неделями напролёт, либо вовсе надоели друг другу через несколько дней. Лиши же их этой возможности – и простого пиздежа будет уже мало, им захочется большего. Так и получилось. И как удачно, что именно в этот момент наш литературный долбоеб начал обмениваться с Адель письмами. Не пришлось даже ничего подтасовывать или как-то сгущать краски – триггер сам собой создался, а потом попал в руки к адресату – к Хельге Эльдрав.

Ван Корвус аккуратно предположила:

– Чтобы она взъярилась...

– ...и начала творить хуйню, что она и сделала, – рассмеялась баронесса, отчего её пухлое бледное лицо приняло особенно болезненный и жуткий вид. – Холодный расчёт, здравомыслие – это не её сильные качества... Если бы она подошла сознательно к этой ситуации, она бы быстро поняла, что ничего зловещего или преступного здесь нет. Более того, она бы поняла, что наш «великий писатель» нищий только сам по себе, тогда как на деле является выходцем из очень хорошего класса общества. Она бы осознала, какая это выгодная партия, даже несмотря на разницу в возрасте. Однако, Хельга впала в невменяемое состояние, так что оставалось лишь грамотно подтолкнуть её к делу. И всё получилось, мы выманили Ольгерда, запугали его, заставили написать расписку: ура, полтора миллиона у меня в кармане! Но чёрт бы его побрал! – махнула рукой фон Капра. – Этот обмудок догадался написать заяву в ответ на наш с ним «разговор». Как хорошо, что я и это предусмотрела...

– И это?..

– Естественно. Кому он должен полтора миллиона по расписке? Яну Офрею Эльдраву. На чьей машине мы ездили в поля? На машине Яна Офрея Эльдрава. Все стрелки указывают на него. И по итогу, если и посадят, то отца Адель, а не меня. В то же время, могут приговорить и Ольгерда. А уж коли приговорят, я позабочусь, чтобы он кроме тюремного срока ещё и стряс бабки со своих родственников – и как следует расплатился по счетам.

Стелла ван Корвус широкими глазами смотрела на начальницу. Та, всё больше предаваясь пьяному угару, широко улыбнулась:

– И стоит лишь подтвердить, что Адель не девственница; стоит лишь позаботиться, чтобы она признала факт полового акта с Ольгердом – и деньги будут у меня. Мальчик же отправится далеко и надолго. Ян Офрей, занудный лошара, тоже туда отправится. И тогда всё будет замечтательно!

– Но это же разрушит Адель её перспективы... Разрушит её...

– Забей на неё! – перебила баронесса. – Не мы её разрушили. Это он, Ольгерд, её разрушил. Он хитрый извращенец, обманом втёршийся к ней в доверие и совративший. А уж то, что она это признает – нет никаких сомнений. Ещё никто и никогда не выдерживал такое давление общества.

Стелла вскочила с дивана и выбежала из покоев. От откровений кружилась голова, перешибало дыхание, а всё человеческое нутро металось из одного края в другой. Внутренняя женская солидарность твердила, что Ольгерд виноват, он нарушил границы допустимого, он домогался, совратил Адель, его следует наказать за произошедшее!

Рациональная же половина её сознания, воспитанная психологическими лекциями в университете, привыкшая всё анализировать по нескольку раз, сейчас ставила под сомнение всё, во что Стелла искренне поверила до этого. Ольгерд домогался – есть ли тому подтверждения, кроме двусмысленных фраз в его письмах? Ольгерд совратил Адель – но девушка всё ещё не выступила с прямым обвинением. Более того, сейчас баронесса прямым текстом обозначила, что всё спланировала заранее. Она видела духовный надлом Фьера. Видела духовный надлом Адель. Она свела их вместе искренне надеясь, что между ними вспыхнет искра.

Даже когда перерыв закончился, Стелла всё ещё не могла прийти в себя. Глубоко дыша, она сдерживала удушающую паническую атаку, карабкающуюся по ней острыми когтями.

Джеймс Ольгерд, погруженный в свои мрачные переживания, тяжело смотрел перед собой, мысленно блуждая в лабиринте напольного узора.

Раздался громкий стук судейского молоточка.

– К сожалению, судья меняется в середине процесса, – раздался озорной, до одури знакомый, голос. – Впрочем, сам процесс только к тому располагает.

Зал накрыла волна тревожного шёпота. Фьер поднял глаза на трибуну.

За ней стоял высокий русоволосый молодой человек в шикарном тёмном пальто с золотистыми нашивками. Он широко улыбался.

Ramin Djawadi – Reveries

Marvin Kopp – Two Souls

Max Richter – Zilpha

Greg Dombrowski – While Justice Sleeps