Глава 6. Ноктюрн

Доверяй своим мечтам, ведь именно они

наполняют жизнь новым звучанием

Одиноко сидя за потёртым столом, смотря на качающиеся на ветру сосновые кроны, он особенно глубоко прочувствовал значение поговорки «лето – маленькая жизнь». В детстве и отрочестве оно, без сомнения, так. С возрастом же все времена года смешиваются в единый бульон рутины, солёным ароматом слёз сопровождающий повседневный быт рабочими обязанностями, погоней за эффективностью, успехами и требуемыми начальством показателями. В его случае, правда, каждодневное угнетение заключалось в ином. Превыше всего душу молодого человека разъедало одиночество и бесперспективность.

Здесь же, в лагере, бичи его ментального здоровья ослабли, дав вздохнуть полной грудью. Впервые за многие годы он ощущал себя принятым, важным, по-настоящему нужным. И всё же, насовсем его переживания не ушли, ибо все столь важные и ценные для него эмоции исходили не от сверстников, а от детей. А чувство симпатии, внезапно в нём возникшее, кружило голову и затягивало вериги самоосуждения, ведь объектом привязанности стала совсем ещё юная Адель.

На уме крутился разговор, случившийся в вожатской вскоре после получения требований прекратить общение с девушкой.

– Ты же понимаешь, что это нарушение субординации? – тревожно уточняла Стелла ван Корвус.

– Что именно? – хмурился Ольгерд.

– То, как ты с ней общаешься. Да, она в твоём отряде. Но у нас, у вожатых, нет «своих» и «чужих» детей. Мы обязаны каждому уделять внимание.

– Я его уделяю, – спокойно заметил молодой человек. – Не только с Адель общаюсь.

– Да, ты общаешься с несколькими ребятами, но остальные...

– Мне нужно им навязываться?

Стелла вздохнула и отвела взгляд в сторону. Чуть поразмыслив, она ответила:

– Нет, навязываться не надо.

– Я открыт к общению со всеми. Если ко мне кто-то подойдёт поговорить – я поговорю. Если со мной хочет общаться Адель и её круг здешних друзей – я буду говорить с ними. Когда я придумываю какие-либо игры на ходу, я стараюсь привлечь и других детей, ты сама, наверняка, это замечала. И в то же время...

– И в то же время, блядь, – резко заявила Элизабет Брут, всё это молча сидевшая рядом, – ты пиздишь с Адель с утра до вечера. Все, блядь, это видят! Ты будешь это отрицать?! Дети подходят к нам с вопросами, блядь: «А у Ольгерда и Адель, что, отношения?», «А это нормально?»

– Детям свойственно фантазировать, – молодой человек повысил голос. – Мы сами шутили перед сменой, что меня из-за моей симпатичной внешности постоянно будут с кем-то «шипперить», что сочинение всяких романов между мной и кем-либо ещё неизбежно.

– Но, блядь, это не значит, что надо давать повод! – громко крикнула коллега.

– Элиз, успокойся, – попросила Стелла, а затем обратилась к Ольгерду. – Но она права. Вы несколько дней подряд сидели у всех на виду и общались. Ребята нам рассказывают, что на каждой свечке Адель сидит рядом с тобой. Вы постоянно вместе. Это и провоцирует слухи.

Вожатый лишь горько усмехнулся. По своему жизненному опыту он прекрасно знал, что слухи рождаются не на основе фактов, а на основе больных фантазий. Его же коллеги, сплавляющиеся по волнам феминистской повестки, в чём-то были опытнее, но во многом, к сожалению, заблуждались. Буквально пара лет разницы в возрасте создавала пропасть между двумя полярными мировоззренческими концепциями. Тем удивительней было, что при разнице в десять лет с Адель такой пропасти не наблюдалось.

– Что ты усмехаешься? – спросила ван Корвус.

– Когда мне было одиннадцать, – Ольгерд поднял внимательный взгляд на Стеллу, погружаясь в детское воспоминание, – я активно ухаживал за одноклассницей, которая мне очень нравилась. Делал неловкие комплименты, дарил подарки, краснел и млел от одного её только появления в классе. И знаете, что?

Коллеги молчали.

– Одноклассники стали называть меня маньяком и педофилом. За то, что я пытался завоевать расположение своей, по сути, ровесницы. Ну может на год она была меня помладше. Суть одна. Как думаете, я кого-то насиловал в одиннадцать лет? Вёл ли я вообще половую жизнь в одиннадцать?

– Нас твоя личная жизнь не интересует, – закатила глаза Элизабет.

– И при этом все вокруг только о ней и говорят, – усмехнулся молодой человек. – Детишки, которым только дай повод нафантазировать отборный треш, сочиняют мне романы с Адель, с вами, с кем-либо ещё. Если вас так беспокоят слухи, – Ольгерд развёл руками, направляясь к выходу из вожатской, – сочувствую. Лично меня же слухи, не имеющие отношения к действительности, преследуют всю жизнь. Поэтому у меня к ним уже иммунитет.

– У тебя иммунитет, – заметила Стелла. – А у Адель иммунитета нет.

– Любящих родственников у неё тоже нет, – парировал Фьер. – Если хотя бы на время лагеря я могу дать ей то, что ей жизненно необходимо, я ей это дам.

– Но это не входит в твои обязанности! Это противоречит твоим обязанностям! Это нарушение субординации!

Молодой человек уже не слушал. Сдерживая бурлящее в душе возмущение, он вышел из комнаты и резко закрыл за собой дверь, ставя громкую точку в разговоре.

– Теперь ты понимаешь, какой это пиздец? – склонилась Элизабет к своей коллеге и подруге. – Именно поэтому я и помогаю баронессе, фиксируя Ольгерда и Адель, когда они вместе.

– «Фиксируешь»? – нахмурилась Стелла.

– Забей, – махнула Брут, поворачиваясь к своему рабочему ноутбуку, – главное, пойми, что это всё – нездоровая фигня.

– Но вспомни, – нахмурилась ван Корвус, – он сам рассказывал о том, как в первый раз поговорил с Адель. У него схожие проблемы, из детства. Может поэтому...

– Какая, нахуй, разница? – перебила Элизабет. – Сколько ему лет, а сколько ей? Они не должны общаться, пока это не вытекло во что-то большее.

Джеймс открыл глаза, отпуская посетившее его воспоминание, и вдохнул свежего лесного воздуха. Мирно покачивались сосны на ветру. В вышине шуршала хвоя. Скрытые от глаз, умиротворяющим щебетом переговаривались птицы.

Беспокойный разум не замечал окружающей благодати. Вновь и вновь он прокручивал плёнку, запечатлевшую возмутительные разговоры, подтачивая веру Ольгерда в собственную правоту. С одной стороны, его душа, моральные принципы, само представление о справедливости – весь его внутренний стержень твёрдо постановлял верность и необходимость предпринимаемых действий. С другой стороны, ядовитый змей сомнений напоминал об отсутствии вожатского опыта, о тонкой грани между заботой и гиперопекой, между светлыми чувствами и маниакальной зависимостью.

Но ведь если бы что-то было не так, он бы уже это понял, верно? В конце концов, сама Адель давно бы ему об этом сказала. В современном обществе, особенно у подрастающего поколения перестало быть нормой скрывать своё недовольство, ведь так? Сомнительно. Юная девушка, как никто другой, умела притворяться, что у неё всё хорошо. В то же время, Ольгерд чувствовал её истинное положение духа, видел сквозь маску. Значит ли это, что он заметит её негативное отношение к себе?

Адель, всё это время бродившая в лесу, наконец-то вернулась. У неё был сосредоточенный взгляд, но обращённый не в лесную лагерную действительность, а куда-то вовне – в измерения, недоступные простым смертным.

Вдруг, девушка взглянула на него, молча помахала рукой. Тихо, словно боясь потревожить чей-то священный покой, воспитанница миновала молодого человека и направилась к корпусу.

Ну неужели это и правда Она? Но разве такое возможно? И, в конце концов, разве такое допустимо? Ольгерду двадцать четыре года, ей – четырнадцать. Даже тот факт, что через полтора месяца она разменяет пятнадцатый год, не дарил облегчения. Впрочем, кому требуется это облегчение?

Вопросы сменялись сомнениями. Сомнения сменялись переживаниями. В одну минуту он себя жестоко осуждал, а уже в следующую искал оправдания против собственных же обвинений. Единство взглядов, единство интересов, вкусов и мироощущений. Единство душ. Искра породила крохотный веер пламени, постепенно расползавшийся – и вот уже на ментальном фронте завыли горны, возвещавшие о скором безжалостном пожаре.

Весь день Ольгерд искал её взгляда. Каждый раз, когда Она появлялась в поле его зрения, он обращал к ней мысленный зов – и она оборачивалась, смущённо улыбаясь. В тот же момент его веки прикрывали действительный взор, высвобождая взор духовный. Пронзая всевозможные тревоги, суровый эзотерический аналитик и целитель доставал ланцет, и живьём – без анестезии – вонзал тот в сердечную мякоть, всматриваясь в багровые кровавые струи.

Содрогаясь, молодой человек чувствовал, как к глазам подступают слёзы, но сдерживал их. С раннего детства его осуждали за них. Сейчас уже он сам себя за них осуждал. Всё, что он сам себе мог позволить – это лишь взгляд, преисполненный глубокой печали.

Ведь он мог всё сочинить. Если так подумать, то кто он в глазах воспитанницы? Просто человек, который впервые за многие годы смог дать ей то, в чём она искренне нуждается, но боится заявить о том в открытую. Он – источник тепла, заботы и понимания. Не более того. С чего он вообще взял, что это Она? Для такого великовозрастного двадцатичетырёхлетнего чудовища, уже почти четверть века барахтающегося в болоте несбыточных надежд, не существует Той Самой.

Вечерняя свечка.

Ребята рассаживаются вокруг стола. Чуть сбоку, в стороне, переступают с ноги на ногу две девушки-помощницы. Одна – дочка баронессы, Аннет, крупная под стать матери, добродушная ей в противоположность. Другая – её лучшая подруга, Сандра, с самого начала стремившаяся передразнить Ольгерда. Токсичное проявление симпатии? Искреннее проявление неуважения?

Всё-таки, в этом лагере все ребята, от мала до велика, оказывались слишком неоднозначными, чтобы быть в чём-то абсолютно уверенным. В большинстве сидело зерно таланта, способное прорасти в уникальное древо – это читалось столь явно, что Фьер вдохновился и даже написал о том небольшую притчу. Но вместе с любым даром человеку даётся и проклятие. От того каждый ребёнок страдал от собственных внутренних демонов. Какие-то были видны невооруженным взглядом. Какие-то ещё требовалось поискать. А нужно ли?

– Сегодняшнюю свечку я хочу начать с признания, – Ольгерд поднялся со своего места, чувствуя, как Адель, традиционно сидящая сразу по левую руку от него, провожает его взглядом. – У меня есть младшая сестра, плюс-минус одного с вами возраста. И как старший брат, я очень сильно её люблю и мне очень хочется о ней заботиться. Однако, – молодой человек вздохнул, – ей самой старший брат не нужен. Ей не нужна моя забота и поддержка. Это её выбор, который я уважаю и потому не смею навязывать ей то, что ей не нужно. И всё же, – Фьер внимательно осмотрел ребят, ступая вокруг стола: часть из них его внимательно слушала, другой было откровенно всё равно и те активно переговаривались с Сандрой и Аннет, – во мне есть нужда выражать братскую любовь, заботу и поддержку. Вы все для меня как младшие братья и сёстры. И я хочу сказать, что всегда рад помочь кому-либо из вас. Если у кого-то есть какой-то тяжёлый груз на душе, можете не бояться, можете подходить и делиться со мной – и я искренне буду рад вам помочь. Кто-то из вас, – он бросил взгляд на Адель, которая завороженно его слушала, – уже это сделал. И равно как я помог одному человеку, я буду рад помочь каждому из вас. Просто не молчите.

Душещипательный монолог, впрочем, не возымел должного эффекта. Искренне надеясь таким образом дать понять, что для распускания слухов нет повода, и он действует исключительно, как временный старший брат, в глубине души Ольгерд горько усмехнулся: не те формулировки были выбраны, не те слова были сказаны. Он допустил ошибку.

После свечки вожатый подошёл к Сандре:

– Я хочу сам для себя понять, – он внимательно посмотрел в глаза помощницы. – Я что-либо делаю не так?

– В каком смысле? – беззаботно уточнила девушка.

– Мне нужна обратная связь, – улыбнулся Ольгерд. – Я же не слепой. Я видел, как ты перешёптывалась сразу с несколькими ребятами, пока я говорил. Вы явно меня недолюбливаете.

– Ну, у людей бывает животная неприязнь, – Сандра развела руками. – Это не значит, что ты какой-то плохой. Если говорить лично о моих наблюдениях, то меня смутило твоё общение с Адель.

Сердце молодого человека громко стукнуло.

– На одной из свечек она сидела прям очень близко, приобнимала тебя. Мне это показалось странным, так что я, естественно, сообщила об этом баронессе.

Ольгерд чуть прищурился.

– А так, все люди разные, – помощница поспешила в корпус, поспешно завершая беседу, – в том, что ты такой, какой есть, нет ничего плохого. Здесь все своеобразные!

Так может и не было никаких слухов? Может была одна только Сандра? Ей что-то показалось неправильным, она об этом сообщила – и это преподнесли ему, как «многочисленные слухи»? Вопросов становилось всё больше.

Уже в корпусе, Ольгерд столкнулся с Адель. Та впервые решила дать ему пять и пожать руки вместо традиционных объятий. В тот же миг он почувствовал, что она таким образом передала какой-то бумажный свёрток, и взволнованно встретился с девушкой глазами.

– Сладких сно-о-ов, – протянула Адель.

– Сладких снов, – сдержанно ответил Ольгерд, отпуская руку воспитанницы и аккуратно пряча бумажку себе в карман.

– До за-а-автра, – помахала рукой девушка, не отводя от него глаз.

– До за-а-автра, – передразнил её Фьер.

Как только воспитанница скрылась в своей комнате, молодой человек поспешил в вожатскую. Чувствуя, как бешено колотится сердце, как участилось дыхание, он всей душой надеялся, что в комнате всё ещё не будет коллег. Сгорая от нетерпения и любопытства, молодой человек быстро вошёл внутрь и, убедившись, что остался вне поля чужого зрения, чуть ли не дрожащими руками извлёк бумажный свёрток – и развернул.

Неаккуратным, поспешным почерком на обрывке бумаги были выведены строчки, от которых сердце забилось только сильнее. Слова благодарности сменялись словами беспокойства, нежные фантазии соседствовали с глубоким и чутким переживанием. Адель искренне волновалась за то, что Джеймса могут уволить, что своей слабостью и потребностью в поддержке она подвела его, подставила, вынудила рисковать своим рабочим местом. В то же время, девушка признавалась в урагане чувств от самого факта их общения, подчёркивала, что ей дорого и важно их общение. Указывала на то, что ребята вокруг очень странные, мрачные, безразличные, что делает Ольгерда ещё более ценным. В конце же воспитанница просила искренне поделиться своими мыслями и ощущениями по всей сложившейся ситуации.

У Фьера подкосились ноги, и он опустился на край своей кровати. Вновь в душе зароились сомнения, тонущие во взрывающихся конфетти. Всё его нутро ликовало от счастья, что пусть даже через бумажные письма, но они смогут держать связь. Разноцветным фейерверком в ночное небо взмыло восхищение элегантной простотой и практичностью подобного решения Адель.

Радуясь, что коллеги всё ещё не вернулись, Ольгерд нырнул в рюкзак с вещами и извлёк большую тетрадь, в которой, вздрагивая от шаманского сердечного танца, принялся выводить каллиграфические строки.

В первую очередь, он успокоил воспитанницу. Даже если ему и грозит увольнение, в том нет ничего страшного и уж тем более, в том нет вины самой Адель. Помогать и поддерживать её – его сознательный выбор, поэтому ответственность за происходящее несёт исключительно он сам. При этом, он искренне благодарен девушке за столь добрые слова. Уже очень давно никто ему их не говорил. Это растапливает его сердце.

Во вторую очередь, Ольгерд усмехнулся, что ситуация весьма похожа на поэму Шекспира, где молодые люди не могут спокойно друг с другом общаться исключительно из-за протестов окружающего общества. Поразительно, что на волне собственных больных фантазий, кто-то решил выдать искреннюю поддержку и хорошее общение за нечто недопустимое. Впрочем, – констатировал молодой человек, – такова природа людей. Те склонны втаптывать в грязь всё то светлое и чистое, что им самим недоступно.

Ещё раз искренне поблагодарив Адель за письмо и за тёплые слова, Джеймс вырвал листок из тетради, аккуратно его свернул, и спрятал в карман. Пламя, вспыхнувшее в сердце, стало теплее и ярче, побуждая поскорее приблизить следующий день – и возможность передать собственное письмо. Преисполненный трепетным волнением, молодой человек посмотрел в окно на укрытый сумраком сосновый лес.

Этажом ниже, на тот же сумрак через окно посмотрела Адель. Рядом о чём-то оживлённо щебетала подруга, видимо жалуясь на очередную провальную серию просматриваемого интернет-сериала. Девушка отвечала ей общими фразами. Вся её душа сейчас крутилась вокруг Ольгерда и того, как он отреагирует на её письмо. Ответит ли? А если ответит, то что именно?

В течение дня она напряжённо думала. Сомнений в том, что это был Он, не было никаких. В том, что столь светлое явление в её жизни будет омрачено вмешательством матушки, у неё сомнений не было. И всё же, до вестей от Ольгерда девушка искренне надеялась, что всё обойдётся. Что впервые в жизни пробудившиеся чувства смогут согревать её счастьем и спокойно зреть до момента, когда их уже никто не посмеет осудить. Однако жизнь внесла свои коррективы.

Если нависает угроза репрессий за сам факт живого общения, необходимо искать альтернативные варианты. Блуждая по лесу, Адель сосредоточенно перебирала варианты. Могут ли они переписываться через интернет? Конечно. Однако связь в лагере оставляет желать лучшего, поймать её, чтобы вдоволь друг с другом наговориться – задачка не из простых. Могут ли они ловить моменты, когда никто не видит? Скорее всего, да, но такие моменты редки и если факт подобных встреч вскроется...

Тогда Адель и поняла, что ей необходим листок бумаги и ручка. Старые добрые записки, даже в цифровой век пользующиеся популярностью в школах во время уроков – вот решение ситуации. К тому же, на бумаге не так сложно изложить всё то, что у неё на душе. Хотя сказать хочется очень много.

Подруга пожертвовала лишь небольшой листок из блокнота. Экономя место, сокращая слова, стараясь писать как можно мельче, Адель принялась поспешно писать всё, что ей хочется сообщить Ольгерду.

– Что калякаешь? – поинтересовалась подруга.

– Потом, – протянула девушка. – Всё потом.

Что её переполняло больше всего? Благодарность. Пусть за плечами у неё было всего четырнадцать прожитых лет, она восприняла беседу с Ольгердом, как долгожданную встречу после множества лет скитаний. Впервые ей встретился настолько понимающий человек, который так тонко её чувствует и так верно подбирает слова, исцеляющие её тревожную подростковую душу. Каждая его реплика ложилась на нанесённые бурной повседневностью и активизмом шрамы, как целительный бальзам. Его голос, его запах, его объятия... Она расцветала рядом с ним – и это было что-то совершенно новое, доселе никогда ещё ей не испытанное. И от того, что именно Он открыл в ней эти чувства, пробудил в ней эту грань личности, вызывало благодарность. Она стала взрослее – не насильно, не под чужим давлением, а через самоанализ и новообретённый вектор мышления.

Во вторую очередь, ей очень хотелось поделиться своей болью. Их кто-то подставил. Кто-то распускал слухи. Из ревности или ненависти, но это делали такие же ребята, как она сама. Разве можно быть настолько жестоким? Разве нормально ли клеветать на других людей?

В то же время, именно это делало Ольгерда столь ценным собеседником, столь важным и дорогим человеком. Конечно, в основе всего лежала стойкая уверенность, что это Он – тот самый человек, та самая родственная душа. Впрочем, говорить об этом в открытую время ещё не пришло. Наверное.

Под конец, девушка поинтересовалась самочувствием молодого человека. Только из его слов она сможет понять, пришло ли время говорить всё, как есть. Вдруг он отвергнет – она этого не переживёт!

До глубокой ночи Адель рисовала иллюстрацию к очередной сказке или, скорее, притче, сочинённой Ольгердом для отряда. Неумолимо, незримо, в каждую он помещал её – и это невероятно согревало, вызывая трепетный резонанс. Раз за разом она проникалась Его личностью, убеждаясь в своих ощущениях. Она не может ошибаться. Это точно Он.

Сердце затрепетало. Нет, одного письма ей мало.

Взяв второй обрывок блокнотного листика, она принялась выводить новые строки в свете бледного телефонного фонарика. Теперь, Адель прямо сообщила, что поговорит с коллегами Ольгерда, дабы прояснить им истинное положение дел. Что Ольгерд не нарушает её субординацию, что общение с ним идёт ей на пользу, и не стоит её лишать столь ценного собеседника. К тому же, она лишний раз выразила беспокойство за молодого человека и искренне попросила того быть осторожней. Всё больше и больше ей казалось, что его могут выгнать с поста за то, что она его так подвела своей откровенностью, сыграв на его сопереживании.

Утром Адель сразу направилась к Ольгерду, спустившемуся на крыльцо. Протянув иллюстрацию к притче, она укрыла под листком свёрнутую записку. Молодой человек с трепетом принял рисунок, изображавший двух людей, сидящих у костра, похвалил его и трепетно улыбнулся. Девушка ответила ему таким же чувственным взглядом. Тогда же он театрально пожал ей руку, выражая благодарность – и она ощутила в связке их тёплых ладоней плотный бумажный свёрток. Сердце подпрыгнуло от радости.

После завтрака, Адель укрылась в комнате и поспешно прочитала письмо. Подруга, находившаяся рядом, спросила:

– Это что за простыня?

– Потом, – дрожащим голосом ответила девушка. – Всё потом.

Пробегая глазами каллиграфически выведенные предложения, смакуя причастные и деепричастные обороты, метафоры и эпитеты, отражавшие внутреннее состояние столь драгоценного ей человека, Адель ощутила, как глаза наливаются слезами. Ещё никогда она не чувствовала себя настолько счастливой. Казалось бы, такая мелочь – всего лишь письмо, написанное на большом листке в клеточку, – а сколько неописуемых чувств это рождает в её юной душе. Вздрагивая от слов ответной благодарности, от чистосердечных признаний её невиновности и взятия на себя ответственности за поддержку, Адель еле держала листок дрожащими руками. Письмо завершалось «приложением» тепла и нежности, отчего совсем подкосились ноги.

Переведя дух, Адель спрятала письмо в сумку и поспешила в вожатскую. Ей необходимо действовать. Времени терять нельзя.

Молодой человек, намеренно отстранившись от общего лагерного строя после завтрака, затерялся среди сосен, взбудораженно разворачивая полученное послание.

Во втором своём письме девушка искренне поделилась намерениями поговорить с коллегами своего вожатого, пытаясь понять истинную причину претензий с их стороны и желая уже со своей стороны указать на отсутствие собственных претензий в адрес Ольгерда. Всё это перемежалось признаниями в том, как письма согревают её, наполняют душу радостью, и как сильно она за него переживает.

Поспешив в корпус, Джеймс схватил свою большую тетрадь с ручкой и направился на улицу. Буквально через несколько минут, когда он уже торопливо выводил строки своего нового письма, в вожатскую зашла Адель, желающая переговорить со Стеллой ван Корвус. Однако кроме последней в комнате также присутствовала Элизабет Брут, сидящая рядом с коллегой на кровати за своим рабочим ноутбуком.

– Приве-е-ет, – протянула девушка, помахав рукой.

– Привет, Адель, что-то случилось? – чуть устало поинтересовалась Стелла.

– Да так, – воспитанница изобразила обеспокоенность, – я узнала от подруг, что про меня какие-то слухи ходят. Это правда?

Вожатые переглянулись. В глазах Элизабет читалось яростное напряжение.

– А какие слухи? – аккуратно уточнила ван Корвус.

– Ну-у-у, – в своей манере протянула Адель, – якобы у меня с Ольгердом что-то есть. Мне просто странно, – девушка подошла ближе, театрально заламывая руки, – мне он, конечно, нравится. Ну странно было бы, если бы такой человек не нравился, – она взволнованно усмехнулась, – но мы же с ним просто общались.

– Тебя Ольгерд подговорил? – строго спросила Элизабет, впиваясь в Адель хищным взглядом.

Девушка ощутила всплеск тревоги, но подавила его своей актёрской выдержкой. Нахмурившись, она возмущённо ответила:

– Я сама пришла, а Ольгерд вообще от меня отстранился, и мне это не нравится. Типа, мы с ним очень хорошо общались, мне с ним очень комфортно. Ему, вроде как, тоже нравилось со мной общаться, а теперь всё вот так вот. И как по мне, всё выглядит так, как будто ему запретили со мной контактировать.

Элизабет ещё раз переглянулась со Стеллой. Ван Корвус вздохнула и подперев голову рукой, спустив ноги с кровати, оказавшись ровно лицом к лицу с воспитанницей, заметила:

– Вожатый контактирует со всеми детьми. По-хорошему, со всеми в одинаковой степени. Конечно, все мы люди, и у нас есть свои любимчики. Но согласись, другим ребятам неприятно видеть, когда Ольгерд общается только с тобой. Равно как и тебе было бы неприятно, если бы он постоянно общался с другой девочкой, а тебя бы игнорировал.

– Но он же не игнорирует, – нахмурилась Адель. – Он общается с целой группой ребят, а не только лишь со мной.

– Да, но несколько дней подряд он общался только с тобой, постоянно, с утра до вечера, – отметила Элизабет.

– И почему кто-то решил, что мне от этого плохо? – девушка добавила плаксивости в голос. – Мне просто ещё мама написала, спрашивала, пристаёт ли ко мне Ольгерд. Почему такое происходит? Мы же просто общались, он же просто приятный собеседник!

– Я не знаю, почему твоя мама у тебя это спросила, – Элизабет изобразила сопереживание, и фальшь в её изображении не осталась незамеченной юной Адель. – Но ты не переживай. Ольгерду никто не запрещал с тобой общаться и запретить не может, это же неправильно по отношению к тебе.

– Вот именно! Я же в его отряде!

– Да, но опять же, пойми, пожалуйста, – вновь подала голос Стелла, – у вожатого не должно быть любимчиков, ибо это несправедливо и неправильно по отношению к остальным детям.

– А почему вы тогда конфликтуете? – резко спросила девушка.

– Ну, – ван Корвус переглянулась с коллегой, подбирая слова, – Ольгерд очень упрямый и своеобразный. Мы стараемся ему что-то советовать, как-то помочь, а он не слушает и стоит на своём. Поэтому бывают конфликты. Но мы их своевременно решаем, и никто ни на кого не в обиде.

– Я не хочу, чтобы у меня забирали такого классного вожатого, – констатировала Адель.

– Его никто не заберёт, – заверила Стелла. – Ему просто надо прислушиваться к тому, что мы ему советуем, что ему советует баронесса фон Капра. И тогда всё будет хорошо.

– Точно? – взволнованно уточнила девушка.

– Точно, – кивнула вожатая.

– Ну хорошо-о-о, – протянула Адель, направляясь к выходу из вожатской.

Как только дверь за ней закрылась, Элизабет отложила ноутбук, придвинулась к коллеге и со стальными нотками в голосе спросила:

– Теперь ты понимаешь, какой у них пиздец?

– Да, – кивнула ван Корвус. – Это действительно пиздец.

Молодой человек оставил стандартное пожелание внизу страницы и, вырвав листок из тетради, надёжно его свернул. Спрятав бумажный квадратный свёрток в карман, он чуть нахмурился от накативших сомнений. Правильно ли он делает, что открывает душу столь молодой девушке? Конечно, он сам себя оправдывает в тексте письма и даже указывает на вероятную неправильность своей откровенности, но...

Душа того требует. Сердце того требует. Разум того требует. Всё естество настаивает на том, что Адель – это Она, это именно та личность, с которой можно быть откровенным, и которая поймёт, что у него на душе.

Вскоре, Адель вышла из корпуса и сразу направилась в его сторону. Ольгерд взволнованно встретился с ней взглядом и легонько кивнул в знак того, что у него есть для неё новое послание. Девушка сразу оживилась, осмотрелась по сторонам и подошла ближе, протягивая руку – у неё тоже было новое письмо.

Быстро обменявшись бумажками, молодые люди разбрелись в разные стороны. Адель отыскала подругу – и отправилась с той гулять по лесу, не вынимая руку из кармана, в который опустила письмо Ольгерда. Сам же вожатый, убедившись, что его никто не видит, раскрыл письмо под облезлым столом, быстро его прочитал, и с глубоким трепетом вздохнул.

Девушка заверила, что коллеги желают ему добра, что вероятность увольнения убавится, после чего порекомендовала сохранять осторожность, держать формальную дистанцию, но продолжать обмениваться письмами – те для неё на вес золота. Как и он сам. Само его появление в её жизни для неё настоящее чудо, и она уверена, что всё это неспроста, что так было предначертано. Под конец, Адель поинтересовалась, с каким животным Ольгерд себя ассоциирует.

Стоило ему докончить чтение, как к вожатому подбежала маленькая девочка из отряда Стеллы ван Корвус:

– Ольгерд! Тебя Стелла зовёт, в вожатскую!

– Да? – нахмурился молодой человек. – Что ж, хорошо, – он изобразил улыбку, но понял, что та выглядела донельзя фальшиво.

– Поскорее, она сказала, это срочно.

– Конечно, – съязвил Джеймс. – Иначе бы соизволила спуститься лично.

Он прекрасно догадывался, о чём именно пойдёт речь. Переобувшись в холле, Ольгерд неспеша проследовал к лестнице, поднялся на второй этаж, приблизился к двери в вожатскую и прислушался. Из коридора не было слышно каких-либо переговоров. Глубоко вдохнув и выдохнув, сжимая в кармане полученное письмо, молодой человек уверенно открыл дверь и вошёл внутрь.

– Ты ебанулся? – с ходу последовала реплика Элизабет.

– А ты? – устало парировал Джеймс, делая несколько шагов по комнате, после чего вытащил руку из кармана с письмом и скрестил её с другой на груди.

– Жопой нюхаешь цветы, блядь, – рявкнула коллега. – Тебе сказали, блядь, держать язык за зубами, а ты всё распиздел!

– О чём вообще речь, психота? – жёстко спросил Фьер.

– За базаром следи, – потребовала Элизабет.

– Сама следи, – не остался в долгу молодой человек. – Из нас двоих только ты переходишь постоянно на оскорбления. Так в чём проблема?

– Почему к нам приходит Адель и интересуется, почему тебе запретили с ней общаться? – холодно спросила Стелла с чуть раскрасневшимися глазами.

– Потому что ты пиздабол! – крикнула Элизабет. – Вечно пиздишь! Ты всё ей рассказал, хотя тебе было велено этого не делать!

– Во-первых, вас обеих это ебать не должно, – грубо обозначил Ольгерд, сдерживая гнев. – Во-вторых, Адель не такая глупая, как о ней почему-то думают. Предполагаю, что она сама обо всём догадалась. Я ей ничего не говорил. Более того, я ограничил физический контакт, ограничил общение, я отстранился – хотя мне ни хрена не хотелось этого делать! И в качестве похвалы я слышу очередные предъявы?

– А с какого хуя тебя должны хвалить? – с претензией спросила Брут. – К тебе доверия нет никакого!

– Ну поплачь, – устало выдохнул молодой человек и направился к выходу. – И шапочку из фольги не забудь надеть, – бросил он уже в дверях.

Дверь хлопнула.

Коллеги, по своему обыкновению, переглянулись.

– Ты была слишком напориста, Элиз, – с укором заметила Стелла.

– Он это заслужил, – хмыкнула Брут.

Живое общение, меж тем, действительно постепенно сходило на нет, искореняя поводы для распространения слухов и рождения новых претензий. Лишь изредка Ольгерд и Адель позволяли себе быстро переговорить завуалированными образами: расписав свои ассоциации с животными, они негласно условились, что он будет драконом с перьями, а она – лисицей с крыльями.

День ото дня, от письма к письму, закладываемые в строчки эмоции становились всё более откровенными, что не могло не вызывать трепетного волнения и беспокойства у обоих. Прямым текстом в одном из писем Ольгерд переживал о том, что испытывает желание дарить тепло к девушке на десяток лет младше себя. И хотя им обоим было очевидно, что никто из них не вкладывает в эти чувства ни толики эротизма или иной, присущей физическому влечению, пошлости, сомнения не отпускали.

Да, он всё ещё юный душой. Но по паспорту ему почти четверть века. Да, она не по годам умна и мудра. Но у неё сам паспорт появился лишь недавно. Десятилетия борьбы с аморальными общественными явлениями стигматизировали проявление любой привязанности между людьми столь разных возрастов. Меньше всего он хочет причинить ей вред, меньше всего он хочет нарушить святость её неприкосновенности, скорее напротив, он хочет уберечь её от невзгод жестокого мира, к которому её так неистово толкают родители. Но имеет ли он на то право? Преисполненное паранойей, общество даже оказание банальной поддержки сковало по рукам и ногам бюрократией, требуя предоставление справок о соответствующей квалификации. Можно было подумать, что скоро придётся приобретать лицензию на право быть добрым и отзывчивым.

Адель также чувствовала горечь переживаний. В отличие от многих, кто мог бы быть на её месте, она здраво понимала, почему между ними с Ольгердом рождается именно такое чувство. Вслушиваясь в колебания своей интуиции, она чувствовала, как плетётся их общая ткань судьбы, и что должно быть именно так – и никак иначе. Однако то было ясно лишь ей одной. Там, где она, – да они оба, – видели себя родственными душами, другие способны были видеть лишь взрослого мужика и маленькую девочку. Забавно, как цифра в паспорте автоматически причисляет тебя к той или иной категории, взваливая груз общественных ожиданий, не удосуживаясь всмотреться в твоё самоощущение.

В одном из писем она призналась Ольгерду, что видит в нём ещё совсем юного дракончика лет восемнадцати-двадцати, и что для неё «взрослость» наступает за рубежом в тридцать лет. Молодой человек, до этого убеждавший, что чувствует себя на свой возраст, согласился. Временами ему и самому кажется, что его душа гораздо моложе его тела – и в том он видит своё некое преимущество. Как ни крути, именно частичка юности, сохранённая в душе, помогает оставаться искренне добрым даже когда весь мир утопает в злобе. Именно частичка юности сохраняет человеку способность искренне любить – и Адель не могла с этим не согласиться.

Из каждой последующей строчки каждого письма становилось всё яснее, что они уже не представляют жизни друг без друга. И с каждой последующей строчкой всё острее развивалась тревога, что в скором времени лагерная идиллия кончится. Традиционные вечерние объятия остались в прошлом. Они редко имели шанс душевно друг с другом поговорить, отчего медленно гнили заживо в тёмной тюрьме, выстроенной для их светлых чувств. Письма стали для Ольгерда и Адель единственным источником тепла в дождливые июльские дни.

Читая очередное письмо, молодой человек поднял глаза, посмотрев через окно. Могучие сосновые ветви тяжело качались на ветру. Облака стремительно прятались, уступая воздушной стихии, а хвое было нипочём: сосны утвердились в своей надёжности, своей непокорности, позволяя лишь единичным ветвям дёрнуться в порывах ветра. Дождь, недавно оросивший сосновый бор, оставил туманное прохладное послевкусие, висевшее у подножья хвойных древ: густая дымка, пушистой простынёй стелящаяся под зелёные игольчатые кроны, переливалась радугой и сияла в лучах садящегося солнца.

Нечто потянуло его наружу. Неслышимый окружающим зов побудил Ольгерда выйти из пустой вожатской, спуститься на первый этаж, не замечая никого, переобуться – и покинуть тесный лагерный корпус, открыв душу очаровательному закату.

В прочитанном только что письме, Адель интересовалась у молодого человека, что такое любовь, как он понимает это чувство, что оно для него значит. Вспоминая все свои попытки построить романтическое счастье, Ольгерд вдыхал прохладный хвойный воздух – и тогда заприметил Её.

У основания вытянутых стволов, в зарослях вытоптанной травы, пряталась низкая скамейка, на которой сидела хрупкая Адель Азалис Эльдрав.

Внимательно следящая за переливающейся дымкой, за густыми лучами светила, она выглядела расслабленно и, в то же время, очень сосредоточенно. Проходящие мимо ребята будто бы не замечали её, погруженные в свою бесконечную детскую суету. Он же её отчетливо видел, но не придавал тому значения, пока сквозь метафизические струны бытия не услышал эхо. Всем своим нутром он обратился к источнику столь дивного космического голоса – и понял, что он исходит от хрупкой непримечательной фигуры.

Годами ему казалось, что только он и может слышать шёпот Мироздания. В тот миг его убеждения бесповоротно пошатнулись и рассыпались в пыль. В паре десятков метров от него, незримая для мира, неслышимая для прочих, оказалась Она – способная услышать и способная говорить.

Реальность завибрировала. Вытоптанная трава, сосны, лучи солнца, воздух – всё вокруг благоговейно задрожало перед величием момента, который теперь стремительно приближался. Как же хотелось и ему, словно мотыльку, со всей стремительностью полететь на увиденный свет другой, но такой похожей и родной души. И всё же порыв удалось сдержать. Подвластный окружающему трепету, он убрал опавшие на лоб пряди русых волос, привёл в порядок сбившееся дыхание и деликатно приблизился. С каждым его шагом солнце становилось всё ярче, а краски – насыщенней. Окружающий мир покрывался мурашками восхищённого ожидания доселе невиданного чуда.

Чуть откинув полы длинной мантии, он аккуратно присел рядом, всё так же слыша эхо хрупкой фигуры, уже практически различая её голос и ответный шёпот вселенной. Переборов сомнения, он потянулся к ней, но только лишь в мыслях. Не смея как-либо нарушить сакральную неприкосновенность её общения с Мирозданием, он всеми фибрами души прислушивался к астральным отголоскам чарующих мыслей.

– Что ты видишь? – со священной почтительностью спросил он.

– Я вижу пути, – глубоким, проникновенным голосом ответила она. – Я вижу много путей. Много развилок. Люди приходят, уходят. Но я вижу, чётко: практически везде и всегда есть ты.

Тогда-то он и услышал её мысли. Бурные, пёстрые, будоражащие своей искренностью и неукротимостью чувств. В тот же момент он трепетно вздрогнул, осознав, что и она его отчётливо слышит. Сквозь мириады звёзд, бесконечные долины незримых миров, сквозь метафизические столпы реальности, они оба в миг осознали, что все предыдущие годы шли именно к этому мгновенью, именно к этому вечеру, именно к этим золотистым лучам, проливающимся через сосновые ветви. Все их письма – это развенчивание тревожных сомнений, мешавших случиться тому, что ныне было неизбежно.

– А что видишь ты? – с глубоким интересом спросила Адель.

– Я вижу то же самое, – на его лице вспыхнула меланхоличная улыбка, – я вижу развилки со множеством дорог. Я вижу, что это всё неспроста и мы играем огромную роль друг для друга. От того мне и тревожно...

– Почему? – ещё никогда Джеймс не слышал такой необъятной заботливой обеспокоенности.

– Потому что после некоторых развилок, ты забываешь и оставляешь меня, – он выдавил неловкую усмешку, насквозь пропитанную тревожной меланхолией.

– Такие развилки есть всегда, – кивнула девушка. – Я же вижу, что ты сыграешь в моей жизни огромную роль. Ты в моей жизни очень надолго. И я тебя никогда не забуду.

Он ничего не ответил, позволив себе лишь меланхоличную улыбку, и повернулся в её сторону. Они вместе ощутили, как мгновение обволакивает их – напоследок, стремительно ускользая. Откуда-то издали донеслись отголоски привычной суеты, всё упорнее преодолевавшие могучую хвою. Тёплые солнечные лучи скользнули по светлым волнистым волосам хрупкой фигуры, озарив нежное лицо. Улыбнувшись обоюдным мыслям, слышимым им обоим, она повернулась к нему, блеснув изумрудами глаз в лучах закатного солнца.

– Ты спросила в письме, что такое любовь, – напомнил молодой человек. – На мой взгляд, любовь бывает нескольких видов. Есть любовь родительская: когда ты заботишься о человеке, потому что он – это продолжение тебя в непредсказуемом будущем. Есть любовь дружеская: когда ты привязываешься к человеку, как к хорошему собеседнику и готов прийти ему на помощь, что бы ни случилось. Есть любовь физическая: когда человек привлекает тебя внешне и ты жаждешь его в интимном плане – такую любовь, зачастую, люди и склонны испытывать, и именно её выражают своими признаниями.

– Да, к сожалению, – вздохнула Адель.

– На деле же, есть ещё любовь духовная, – дрожа от собственной искренности, продолжил Ольгерд. – Когда человек испытывает любовь духовную, он не смотрит на внешность. Он смотрит и видит душу. Родную душу. И понимает, что в целом мире не существует человека более родного, чем тот, на кого он сейчас смотрит. Эта любовь самая редкая. Эта любовь на всю жизнь.

Под конец Джеймс говорил практически шёпотом.

Адель почувствовала их общий благоговейный трепет перед тем, к чему их все последние дни готовила судьба.

Чуть придвинувшись друг к другу, они приподняли дрожащие от волнения руки.

Между ними наэлектризовался воздух, создавая незримую грань. Бесспорно, той предстояло рассыпаться в прах перед могуществом рождавшейся связи.

Чувствуя, как дрожит дыхание, они широкими зрачками блестящих на закате глаз смотрели друг на друга, продолжая сближаться руками.

Адель глубоко вдохнула.

Ольгерд глубоко выдохнул.

Сначала кончики пальцев, а затем и ладони целиком – их руки встретились. Пальцы сжались в замок.

В тот же миг реальность взорвалась мириадами фейерверков, по телам пробежали мурашки, накрывая волной неописуемого счастья и благодати. Сосны, ели, небеса, золотистое светило – всё закружилось в калейдоскопе откровения, наполняя лёгкие амброзией духовного единства.

Ощущая благоговейный трепет, Ольгерд и Адель самозабвенно сжимали замок из своих рук всё плотнее и плотнее, утопая друг в друге. Перестали существовать физические оболочки их тел, перестала существовать сама реальность вокруг. Осталась лишь безграничная вселенная полыхающих чувств и родственные души, сплетающиеся друг с другом в страстном энергетическом союзе.

Когда солнце село, Ольгерд и Адель глубоко вдохнули, словно повторно рождаясь на свет. Разомкнув руки, каждый попытался прийти в себя. У девушки закружилась голова от чувств, которых она себе даже не представляла. Молодой человек же закрыл глаза, не веря в то, что встретил Ту Самую. Формальности реальности истлели в свирепом пламени любовных чувств. Волшебное мгновение устремилось в прошлое, благополучно свершившись. От него остался лишь вечный огонь духовной привязанности, да яркий образ изумрудных глаз, в которых светятся отблески заката.

Сосновый лес погрузился во мрак. Ольгерд стоял в пустой и тёмной вожатской, всё ещё чувствуя благодатную дрожь, всматриваясь в белый свет фонаря, прорезавший ночную тьму. Он вздрогнул, когда в дверь легонько постучались.

Казалось, что сердце в неистовой пляске вырвется из груди, когда Фьер подошёл к двери и приоткрыл её. На пороге стояла уже переодевшаяся, в отличие от него, в пижаму юная Адель. Им уже не нужно было слов, достаточно было лишь взгляда.

Немного помедлив, Адель прошла в вожатскую комнату.

Ольгерд тихо закрыл дверь.

Clint Mansell feat. Kronos Quartet – Stay with Me

Ludvig Forssell – Alone We Have No Future

Lorne Balfe – Plea to Fate