Глава 5. Фуга

Важно непросто знать мелодию, которую играешь.

Важно в неё верить.

Яркая августовская луна скрылась за облаками, погружая городские улицы в болезненный полумрак старых фонарей. К полицейскому участку, большому и жуткому, подкатил не менее мрачный автомобиль с белыми фарами. Заглушили двигатель. Повисла тяжёлая тишина. Переводя дыхание, собирая в кулак всю свою решимость, четверо, – баронесса фон Капра, сероглазый Паоло де Альскар, а также Хельга и Ян Эльдравы, – тихо тянули время. Бледные часы магнитолы показывали почти два часа ночи.

– Все помнят, что говорить? – уточнил сварливый женский голос.

– Да, – ответил Паоло. – Мы тебя высадили почти сразу, расписки никакой не было.

– И письма! – напомнила Хельга Эльдрав. – Мы ещё взяли письма!

– Да, – кивнула баронесса фон Капра. – Обязательно приобщите письма. Давите на этого гада в ответ. Четверо против одного – дело даже не возбудят.

– А вдруг проверят камеры? – взволнованно уточнил Ян Эльдрав.

– Не проверят, – заверила баронесса. – Чтобы они хотя бы пальцем о палец ударили, на них нужно давить. Этот г***он до этого не додумается.

Вновь повисла тишина. Беззвучно текло время. От пасмурного ночного неба полумрак становился всё гуще и гуще, отчего Хельге стало неспокойно на душе. Эмоциональная буря, взорвавшаяся в её душе ещё меньше суток назад, постепенно рассеивалась, уступая место встревоженному, но куда более рациональному рассудку. Чуть кашлянув, она повернулась к Айрен:

– Но мы же правда перегнули палку, нет? Я ещё и вспылила, схватила его за...

– Забудь об этом! – надавила баронесса. – Он изнасиловал твою дочь, а ты ещё так говоришь! Пока не доказано обратного – даже не думай о том, что ты что-то сделала не так.

– А если он и вправду невиновен?

– Ты забыла, что он в письме написал? «Я помню твоё сердцебиение и дыхание»! Он взрослый мужик – и написал это твоей дочери! Это практически чистосердечное признание в случившемся факте изнасилования!

– Случившемся в твоём лагере, – напомнила мадам Эльдрав.

– Так, – громким строгим голосом заговорила фон Капра. – Ещё раз напоминаю, что мы сейчас скажем в участке. Меня вы высадили у гипермаркета, на перекрёстке. Потом съездили в область, поговорили с этим ушлёпком. Решили его назад не везти, так как вам стало противно даже просто с ним рядом находиться. Расписки никакой не было. При этом, – женщина сделала многозначительную паузу, – сам он приставал к Адель. Когда ему было велено прекратить с ней общение, он его продолжил в формате переписки. Сканы его писем вы приложите. На основе формулировок в этих письмах вы и решили с ним поговорить, чтобы прояснить ситуацию.

– Понятно, – вздохнул Ян Офрей.

– Хорошо, – кивнула его супруга.

– А что мне говорить? – уточнил Паоло де Альскар. – Я писал ему и его подруге угрозы, он наверняка сделал скрины переписок. А уж то, что я написал, явно не похоже на приглашение к спокойному разговору...

– Если он эти скрины не распечатал, то они ни хрена не решают, – успокоила Айрен фон Капра. – Просто скажи, что пытался вызвать его на диалог, а потом обратился ко мне. Я первой дам показания, ориентируйтесь на то, что я скажу.

Телефон баронессы тихонько звякнул. Краем глаза взглянув на уведомление, женщина скомандовала:

– Всё, пошли.

Двери автомобиля открылись почти синхронно – и все четверо направились к тёмной коробке полицейского участка. По пути, медленно двигая грузным туловищем, Айрен фон Капра развернула уведомление. Сообщение, пришедшее с неизвестного номера, было коротким:

«На месте».

Баронесса зашла в участок с добродушной улыбкой.

Луна выглянула из-за облаков, озаряя бледным призрачным светом прячущиеся в тени сосновых крон лагерные корпуса. Низкие, унаследованные от развалившейся несколько десятилетий назад сверхдержавы, внешне они выглядели весьма симпатично. Внутреннее их убранство также было тщательно заштукатурено, хотя под ламинатом прятались древние скрипучие половицы.

Глубоко вздохнув, Адель открыла глаза. Сквозь туман рассеивающихся сновидений чётко проступил образ длинного чёрного автомобиля и скалящихся золотистых фар, слепящих своим направленным светом.

Девушка повернулась на другой бок, стараясь заснуть, но образ не пропадал, золотистым тревожным светом отгоняя любые намёки на сны. Вдобавок к настырному видению добавилось нехорошее предчувствие, тяжёлым камнем опустившееся на юное девичье сердце. Вдыхая и выдыхая, но тихо, боясь разбудить соседок по комнате, Адель мысленным взором всмотрелась в чёрный автомобиль и золотистые фары, но ничего толком не поняла. Тревога стала только сильней. И укрытия от неё никакого не было.

Через мгновенье, образ подозрительной машины сменился густым уютным сосновым лесом. Приятный прохладный ветерок. И Он, сидящий совсем рядом с ней. Это уже очередной день их разговора. Или самый первый? Какая разница, если рядом единственный человек, который дарит ей ровно то тепло и чувство безопасности, которых ей всегда не хватало.

– О чём задумалась? – спросил Ольгерд, явно заметив, как она отвлеклась на видения.

– О разном, – Адель позволила себе игривую улыбку. – А вообще, я чувствую, будто начинаю светиться изнутри – и всё благодаря тебе. И я даже не знаю, заслужила ли это, всё-таки я ничего из себя не представляю...

– У тебя явный синдром самозванца, – констатировал молодой человек с горькой усмешкой.

– По факту, – вздохнула девушка. – Как я и говорила, матушка очень много всего для меня делает, иногда даже не давая мне возможность самой себя проявить. Типа, я и не против ведь всем этим заниматься. Но она меня ко многим делам не подпускает, а потом говорит, что я ничего не делаю. И хотя я делаю много, по возможности, но всё-таки...

– Я прекрасно тебя понимаю, – даже столь банальная фраза из уст Фьера звучала с невероятным теплом и уютом, способным растопить любые нависшие невзгоды. И пусть он перебил её, с такой интонацией это ощущалось, как нечто само собой разумеющееся и даже необходимое. Будто бы лавину остановили ещё до её схода.

– Ты вообще понимаешь меня так, как никто не понимает, – засмущалась Адель. – А вместе с моим синдромом самозванца я уже сама не понимаю, чем заслужила такого человека, как ты. Типа, я же не какой-то выдающийся человек, наверное...

– Жизнь всегда даёт нам то, что мы заслужили, – улыбнулся Ольгерд. – Помнишь, что я тебе сказал? Не унижай сама себя. А если даже ты видишь в себе объективные недостатки – это не повод принижать своё достоинство, а повод становиться лучше.

– Ты прав, – девушка потупила взгляд. – Ладно, – добавила она после короткой паузы.

– Ладно, – согласился молодой человек.

– Ладно, – повторила Адель.

– Ладно, – вновь согласился Ольгерд.

– Ладно, – она довольно на него посмотрела.

– Ладно, – ответил он взглядом, полным доброжелательности и поддержки.

– Ты даже выкупаешь мой прикол с «ладно»! – воскликнула девушка. – Ещё никто его никогда не выкупал, а ты выкупил!

– Ладно, – усмехнулся Ольгерд.

– Ладно, – согласилась Адель. – Я рада, что я в твоём отряде. И я очень рада, что мы с тобой общаемся. Правда! И это неспроста. Это всё неспроста.

– Да, случайности неслучайны...

– Ольгерд! – раздался окрик Элизабет Брут, появившейся у входа в корпус. – К баронессе!

– Ого, интересно, что за повод, – усмехнулся молодой человек. – Наверное, меня казнят за то, что я сижу и общаюсь, а не бегаю по каким-нибудь делам, о которых не в курсе.

Адель сначала неловко улыбнулась, но потом, когда вожатый уже поднялся и проходил мимо неё, потянула того за рукав. Фьер чуть нахмурился, скорее от удивления, и обернулся к девушке.

– Будь осторожен, пожалуйста, – загадочно попросила девушка.

– Ладно, – улыбнулся Ольгерд, наполняя её душу спокойствием и уверенностью.

– Ладно, – она ответила широкой улыбкой.

Как только молодой человек скрылся за углом корпуса, куда только недавно уходила его коллега Элизабет, Адель прикрыла глаза. Всеми своими помыслами она обратилась к тому, что сейчас будет с Ним происходить, но ничего не увидела. И вот снова оно! – чувство тревоги объяло её, вынуждая сердце стучать, как отбойный молоток.

Встав со своего места, девушка нервно принялась ходить из стороны в сторону. Из корпуса к ней подошла подруга и ещё один парень из другого отряда, с которым она тоже успела хорошо заобщаться. У них у всех, включая Ольгерда, формировалась своя особая компания, группа изгоев, которых никто не принимал в сложившийся коллектив. И на душе становилось особенно приятно, что с ними всеми общался такой исключительный человек, как Ольгерд. Он поддерживал их и давал не упасть духом перед лицом равнодушия и неприятия всех остальных ребят, знающих друг друга очень много лет.

Но сейчас на душе росла тревога. Что-то явно происходило. Чутьё рисовало смутные образы, невзрачными эскизами намекающие на грядущее. Необъяснимое беспокойство настолько переполняло сердце Адель, что она лишь нервно улыбнулась подошедшим и заговорившим с ней подруге и товарищу. Всеми мыслями она тогда тянулась к Нему – и видела лишь непроглядный туман, будто сверхъестественная сила преграждала ей духовный взор.

Прикрыв лицо руками, Ольгерд вздохнул и повернулся к подошедшему оперуполномоченному. Тот козырнул:

– Они приехали, пошли.

Взглянув на часы в почти разрядившемся телефоне, молодой человек тяжело поднялся и проследовал за сотрудником полиции. Каждый шаг отзывался эхом в лабиринте фатальной неизвестности. Не зная, что говорить и что делать, Ольгерд ещё тогда, в глуши, обратился за помощью к своему отцу – человеку с насыщенным жизненным опытом, со своими головокружительными взлётами и падениями, а потому, как никто другой, знающему, что лучше предпринять в ситуации, которая кажется безвыходной.

Джеймс всегда восхищался подобными людьми и в реальной жизни, и в массовой культуре. Людьми, способными быстро вникнуть в положение дел и мгновенно сформулировать инструкцию по решению всех проблем. Такие кризис-менеджеры часто отличались невероятной харизмой и представлялись молодому человеку атомными ледоколами, растапливающими непроходимые сераки социума. Он очень сильно хотел обладать такими же качествами.

Быстро слушая и усваивая рекомендации отца, Ольгерд мысленно сокрушался, что сам не смог додуматься до предлагаемых действий. Причём самым сложным было не столько предпринять верные действия, сколько направить свой мыслительный процесс в верном направлении.

– Они меня вывезли в глушь, я даже не знаю, где нахожусь, – говорил он отцу по телефону, – а ещё заставили писать расписку, мол я должен полтора миллиона...

– Так, – голос отца был абсолютно спокоен, – а ты хотел ехать в эту самую глушь?

– Э-э-э, – нервно протянул молодой человек, – нет.

– То есть, тебя против твоей воли куда-то отвезли. Ты же понимаешь, что это уже преступление?

Одного этого вопроса было достаточно, чтобы тумблер сознания, панически ищущего пути добычи и выплаты полутора миллионов, переключился – и паника начала отступать.

– А расписка, – продолжил отец. – Ну это вымогательство в чистом виде. Мошенничество. Это тоже преступление, ты же понимаешь?

– Да, теперь понимаю, – согласился молодой человек.

– Так сообщи в полицию, – спокойным, с ноткой весёлого азарта, голосом проинструктировал отец. – Сначала – в Службу спасения. Та соединит тебя с полицией. Скажешь, что тебя вывезли в глушь, вымогали деньги, угрожали, что ты опасаешься за свою жизнь. Ты же опасаешься?

– Ну вообще, да, – признался Ольгерд.

– Вот и сообщи об этом. Если они будут напирать на то, что ты насильник...

– Но я не...

– У тебя должна быть своя правда, – чётко произнёс отец. – Если ты что-то натворил, медэкспертиза это покажет, ну и тогда ты сам болван, посидишь. Но если ты ничего не делал, то ни хрена они не докажут. Но тебе важно первому сообщить о преступлении, которое совершили в твой адрес. Тогда любые их встречные заявления будут выглядеть, как самозащита...

Умудрённый опытом родитель одну за другой озвучивал мысли, которые лежали на поверхности, витали вокруг, но никак не смогли бы проявиться в панически тревожащемся мозгу. Одну за другой их выслушивая, Ольгерд лишь утвердительно мычал, попутно продолжая себя костерить за то, что не смог додуматься до столь очевидных вещей самостоятельно. Настолько сильно он привык соглашаться с собственной неправотой, даже когда её, как таковой, не было и в помине. Пагубная привычка, помноженная на низкую самооценку и скромность, сделала его столь лёгкой мишенью для столь алчных людей. Может Хельга Эльдрав была права, когда назвала его «двенадцатилетней бабой»?

– ...может быть, это вообще всё схема. Может, они не в первый раз это проворачивают. Это уже будет видно позднее. Сейчас тебе главное об этом сообщить, и быть готовым стоять на своей правде. Борись за себя и свою свободу, держи меня в курсе. Про ту девочку забудь.

Последнее слово врезалось в память и вновь облило ушатом ледяной воды, когда Ольгерд встретился взглядом с теми, кто ещё несколько часов назад глумился над ним там, в глухих бесхозных полях. Изобразив испуганный вид, он, тем не менее, внимательно осмотрел своих обидчиков.

Родители Адель выглядели озлобленными. Сероглазый мужчина старался выглядеть спокойно, но с каждой минутой всё больше и больше выдавал свою взволнованность. Одна только баронесса фон Капра излучала удивительную доброжелательность.

– Пройдёмте наверх, в кабинет, – сразу скомандовал оперуполномоченный, а затем обратился к молодому человеку. – Ты помнишь, куда идти?

Ольгерд лишь кивнул, сразу направившись к лестнице. Вновь и вновь прокручивая в памяти слова отца, он напоминал себе о важности придерживаться собственной правды. И в то же время чистосердечно спорил с рекомендацией родителя забыть о той, что стала так дорога молодому человеку. Да, происходящее здесь и сейчас огромными экскаваторными зубьями прорывает глубокую траншею между ними, но как можно взять и забыть свою родную душу, своего любимого человека? Она же ведь не забыла...

Адель тревожно нахмурилась. С самого вечера, когда она увидела в переписке с Ним скриншоты угроз и фотографии писем, в её душе всё гуще и гуще становилась тревога. Совсем отвердела она тогда, когда её многочисленные голосовые так и не были им прослушаны, хотя обычно Он прослушивал их мгновенно. Отдавая свой телефон вожатым, Адель прислушивалась к каждому своему ощущению, к каждому вдоху своей интуиции, лишь бы понять, что сейчас с Ним – с Её Человеком. Но сверхъестественный туман, клубившийся ещё тогда, в самом начале их общения, не поредел, всё так же пряча истину за дымкой ненадёжных домыслов.

Вновь явился образ чёрного автомобиля с золотистыми фарами. Но вот фары потухли, а из автомобиля вышли две тёмные фигуры и, будто паря над землёй, переместились к лагерным воротам. Телевизор в сторожке у охранника работал достаточно громко, чтобы неизвестные без каких-либо трудностей перемахнули через ставни ворот и продолжили своё беззвучное передвижение.

Тревога сменилась неугасаемым чувством опасности. Не в силах с ним справиться, Адель тихо поднялась с кровати и подошла к окну. Тёмный сосновый лес, но куда менее уютный чем тот, где зародились их с Ольгердом чувства, озаряла бледная полная луна. Казалось, что всюду царит полное спокойствие. Лагерь мирно спит, готовясь к очередному активному дню. И только ей одной нет покоя при луне.

Молодой человек глубоко вздохнул, бросив взгляд в решетчатое окно и завидев бледную полную луну. Стул, на который он присел, находился в дальнем углу кабинета, у самого окна. В кресло, куда ещё недавно присаживался он сам, сейчас по очереди садились его обидчики.

Первой напротив оперуполномоченного села баронесса. Сам полицейский открыл некий шаблон документа на рабочем компьютере и принялся чётко конспектировать слова женщины.

– Меня зовут Айрен фон Капра, – представилась та. – Я баронесса, член образовательной гильдии, которая организовывает детский лагерь, куда я устраиваюсь на должность воспитателя.

– То есть, вы не руководите этим лагерем? – уточнил полицейский.

– Нет, я там на должности воспитателя, – заверила женщина.

– А Джеймс Ольгерд Фьер тогда кто?

– Он волонтёр. Мне его посоветовала подруга, мол «есть талантливый парень, хочет себя проявить». Собственно, так он и стал волонтёрить, помогать в работе с детьми.

– А кто тогда руководит лагерем? – совсем нахмурился опер.

– Образовательная гильдия, где я работаю.

– То есть, Фьера наняла образовательная гильдия, а не вы?

– Никто никого не нанимал, он – волонтёр. Сам вызвался, ему и разрешили. В его обязанности входила помощь в организации игр для детей, и минимальная воспитательная работа. Не более того. Собственно, этот самый Ольгерд, будучи волонтёром, стал как-то слишком подозрительно близко общаться с Адель Азалис Эльдрав, которая отдыхала в нашем лагере. Ему было сказано, чтобы он прекратил с ней общение, причём несколько раз...

Молодой человек молча качал головой из стороны в сторону, с каждым новым показанием баронессы всё больше поражаясь степени её лживости. Женщина настолько легко перекручивала всё в свою пользу, что это вызывало восторг и язык даже не поворачивался её перебить, указав на откровенную ложь.

На волне восторженного возмущения, Ольгерд вспомнил свой первый разговор насчёт Адель. По своей натуре всегда будучи готовым к возможной моральной экзекуции по любому поводу, молодой человек тогда с усмешкой плюхнулся на диван, сев напротив баронессы. Та, вновь и вновь затягиваясь из электронного мундштука, с ходу спросила:

– Что у вас с Адель?

Ольгерд нахмурился:

– В смысле?

– Понимаешь, – протянула женщина, выдувая облако приторного дыма, – я никогда не была против романов в своём лагере, но здесь речь уже не о простом романе. Слухи ходят уже крайне неприглядные, особенно для самой Адель. Ты же знаешь, что она – девочка публичная, ей подобные слухи могут выйти боком.

– Мы с ней просто общаемся, – развёл руками Ольгерд. – И если быть точным, она обратилась ко мне с проблемой.

– С какой проблемой? – равнодушно спросила баронесса.

– Насчёт её мамы. Она сказала...

– Без её мамы, – мгновенно перебила фон Капра, – она была бы никем. За всё, что она имеет, она должна быть благодарна своей матери, ибо без неё она пустое, б***ь, место. Это понятно?

Молодой человек промолчал, поражаясь такой эмоциональной реакции. Ещё больше в нём разгоралось чувство несправедливости. Он лично видел и чувствовал, что Адель далеко не лентяйка, ничего не способная сделать без матери. Напротив, девушка производила впечатление не по годам взрослой, умной и талантливой личности. Это никак не перекликалось со словами баронессы, которая, впрочем, не думала останавливаться:

– Все видят то, как вы обжимаетесь. Такого больше быть не должно, понятно?

– Да, без проблем, – спокойно согласился Ольгерд, качественно скрыв внутреннее возмущение.

– И Адель ничего не говори, – настояла женщина. – А то малолетние девки – они такие. Ещё руки на себя наложит, мне такого не надо.

– Угу, – промычал молодой человек, сдерживая негодование, и вышел из апартаментов баронессы.

То есть, из-за факта того, что он по душам поговорил с человеком из своего отряда, по лагерю уже пошли слухи о каком-то романе? Пока он оказывал посильную психологическую помощь, какие-то другие мелкие девки, может из ревности, может из природной гадливости, решили распустить об этом слухи, как о романе – и баронесса пошла у этого на поводу? То, что подобный слух мог запустить кто-то из парней, Ольгерду не верилось. Юношам свойственно выражать ревность напрямую, идя на конфликт со своим конкурентом. С другой стороны, с чего вдруг у кого-то вообще могла возникнуть ревность?

Когда они с Адель «обжимались»? Ольгерд прокрутил в голове все разы, когда у него с девушкой был какой-либо физический контакт. Пара объятий после свечек. Несколько объятий в течение дня. Всё это было незначительным, ибо были воспитанницы в лагере, подходившие к нему обняться гораздо чаще.

Его осенило: Адель взяла его под руку, сидя на свечке!

Ольгерд вспомнил и этот случай, задумавшись, не было ли это спусковым крючком для слухов? С одной стороны, подобным образом на свечках часто сидели парочки – это было знакомо ему по собственному лагерному опыту. Такое вполне могло быть истрактовано неверно. С другой стороны, именно в тот день Адель открыла ему душу, а потому психологически нуждалась в подобной тактильности. В конце-концов, она сама взяла его под руку, это её личный выбор, на который она имеет полное право... Хотя, когда это точно было?

Молодой человек вышел из-за угла корпуса и взглянул на девушку, взволнованно ходящую из стороны в сторону. Казалось, что она разоткровенничалась с ним буквально только что. Или не только что? Сколько дней они уже общаются по душам? Их разговоры ложатся на душу и память такими целительными пластами, что полностью теряется какое бы то ни было чувство времени. Может в этом и есть его ошибка? Он слишком много времени общается с ней? Однако если бы это было плохо, то Адель давно прекратила бы с ним общение из-за дискомфорта – и он не стал бы её останавливать.

Но ситуация была обратной. Никто из них не переходил каких-либо морально допустимых границ. Объятия? Дети всегда обнимают вожатых в лагере, это язык тактильности, способ выразить своё доверие и возникшую привязанность. Долгие разговоры? Он был готов столько же общаться с любым воспитанником, и не его виной было то, что только Адель хотела и общалась с ним часами напролёт. Может, он навязывался? Нет. Может, ему стоило аккуратно отстраниться от неё? Тоже нет! У подростка подобное может вызвать угрызения совести. Она сама начала бы думать о том, что слишком навязывается, а с её низкой самооценкой, прям как у него, последствия и вовсе могли бы быть фатальными...

– Ну так? – изумрудные глаза смотрели на него с чистосердечным беспокойством.

Сказать ли ей честно? Всё-таки, речь идёт лишь о чрезмерной тактильности. Как будто бы, её можно сократить без каких-то серьёзных последствий. Главное, действовать аккуратно, спокойно, не подавая вида. Хотя его негодование наверняка считывалось невооружённым глазом.

Вечером того же дня девушка встревожилась, когда он прервал их традиционные объятия после свечки. Она явно догадалась, что что-то не так.

Джеймс провёл руками по лицу, выныривая из воспоминания. Баронесса с беззаботным видом расписывала оперуполномоченному достоинства лагеря, оперируя чуть ли не рекламными слоганами. Вскоре полицейский её прервал:

– Так в чём, собственно, проблема? Вы попросили Фьера ограничить физический контакт, он его ограничил...

– Нет, – покачала головой женщина. – Ему надо было прекратить общение в целом.

В чём была причина таких указаний? Почему нельзя было перевести девушку в другой отряд? – ни один из этих вопросов полицейский не удосужился озвучить вслух. Ольгерд ещё раз провёл руками по лицу, противостоя усталости. Превыше всего ему хотелось верить, что намёки на его злодеяния – это только намёки. Что он нигде не обманул сам себя, нигде ничего не сочинил в своё оправдание. Что Она сейчас чувствует себя в порядке и безопасности, где бы ни находилась...

Адель всмотрелась в лес. Тёмные стволы сосен не внушали и толики того уюта, какой они внушали в предыдущем лагере, где вожатым был Он. В памяти всплыла фотография из вечерней переписки. Какая же ошибка с её стороны, что она забыла взять письма с собой! Сейчас бы взять одно из них – и перечитать, вспомнив о всём том тепле, и всей той заботе, что Он излучал по отношению к ней. Но письма остались дома – и большой вопрос, не уничтожат ли их вообще в порыве внутренней ярости.

К тревоге, не отпускавшей весь вечер, добавилась щемящая тоска и усилившееся предчувствие чего-то плохого. Раз письма дома, значит, их явно нашла её мама. А она, если покопаться в памяти, изначально была настроена к Ольгерду негативно. Тогда, ещё в предыдущем лагере, ей хватило его увидеть просто рядом с ней на её же фотографиях, чтобы возмутиться.

В памяти всплыл тот переломный разговор с Ним:

– Какие наши совместные фото ты выложила в сеть? – в его голосе читалась тревога, отчаяние и негодование, но не в её, а в чей-то чужой адрес.

– А что? – удивилась Адель.

– Твоя мама увидела какие-то фото, на которых мы «обжимаемся», – сдержанно сообщил молодой человек.

– Да Бож, – озвучила девушка свою фирменную фразу-возмущение. – Я сейчас покажу тебе эти фотки. Я не понимаю, что у неё в голове творится.

Адель достала телефон и чуть дрожащими руками принялась рыться в иконках приложений. Известие о том, что её матушка узнала о столь важных чувствах, вызвало в ней неподдельный ужас, предчувствие невероятной расплаты за допущенную «слабость» и «наивность».

Наконец, она показала экран смартфона вожатому. В личном канале девушки вкупе с коротким абзацем текста были прикреплены фотографии. На некоторых из них Ольгерд находился в непосредственной близости: либо стоял, что было ещё на отрядной свечке в комнате, либо сидел, что было на уличных свечках. Ни на одной из фотографий молодой человек даже не прикасался к девушке.

– Б***ь, – не сдержался Ольгерд, поправляя опавшие на лоб отросшие волосы и возвращая телефон воспитаннице.

– Я не понимаю её, я не понимаю, – засетовала Адель. – Мы же нигде не «обжимаемся»! Фан факт, – девушка театрально подняла палец вверх, – я всегда, во всех лагерях стараюсь быть поближе к вожатым, потому что мне с ними интересней. Фан факт, – она с той же театральностью подняла второй палец, – почему-то в предыдущих лагерях у неё вопросов не было. Ну типа, блин, где она, реально, увидела что-то не то?..

– Как бы то ни было, – глубоко вздохнул Ольгерд, – она потребовала через баронессу, чтобы мы прекратили с тобой общение.

– Что?! – громко воскликнула Адель, отчего на неё и вожатого обернулось несколько ребят, гуляющих поблизости.

– Думаешь, я этого хочу? – развёл руками Фьер.

– Нет, просто, – в изумрудных глазах в безумной карусели сменяли друг друга отчаяние, раздражение, страх и полная растерянность, – просто я ненавижу такое. Почему, когда жизнь дарит мне такого удивительного человека, меня этого человека лишают? Почему?!

– Адель, – молодой человек постарался успокоить девушку, – пожалуйста, потише. Мне также было велено ничего тебе не говорить. Но я посчитал правильным, чтобы ты знала.

– Да, – она постаралась успокоиться, глубоко вздохнув, – здесь явно что-то нечисто. Ты же это понимаешь, да? – воспитанница многозначительно посмотрела на вожатого. – Здесь дело не только в моей матушке. Здесь сокрыто нечто большее. Определённо.

От прозвучавших слов у молодого человека в тот же миг всплыли в памяти конкретные формулировки баронессы:

– Общение с Адель ты должен прекратить! Если, не дай Бог, вы продолжите общаться и это, не дай Бог, дойдёт до её матери, то она лично башку тебе открутит, понял?!

За тот диалог фраза «не дай Бог» прозвучала столько раз, что у Господа, должно быть, успели закончиться чернила для записи всех ограничений, которые ему предстояло обеспечить.

– Ты понял?! – ещё раз громко спросила баронесса.

– Понял, – стиснув зубы, ответил Фьер. – Но...

– Никаких «но»! Ты не понимаешь даже, с какими людьми связываешься! Перестань общаться с Адель! Ничего ей не говори! Ещё мне тут не хватало, чтобы малолетняя дура на себя руки наложила, – перефразировала женщина своё опасение из первого разговора. – Всё, свободен.

Девушка почувствовала Его воспоминание. Растерянно смотря перед собой, она молча побрела в лес. Почти уйдя с поляны, однако, она, чуть нахмурившись, обернулась на Ольгерда. Тот провожал её тем же взглядом, каким провожала и встречала его она сама. Адель сделала невнятный жест рукой и многозначительно протянула:

– Мне нужно время.

Ольгерд и Адель вздохнули, выныривая из воспоминания. Она почувствовала, как к глазам подступили слёзы, и с тоской в сердце посмотрела в окно на ночной сосновый лес. Он, ощутив столь же сильную тоску на сердце, прислушался к показаниям баронессы, посмотрев в окно на тонущий во мраке внутренний двор полицейского участка.

– О том, что эти двое стали обмениваться письмами, я ничего не знала, – сразу заверила полицейского женщина. – Мне сегодня с утра позвонила Хельга, когда мы ещё были в лагере, сообщила об этом всём. Естественно, я в шоке, но я сразу предложила для начала разобраться. Всё-таки я понимала, что Ольгерд – нормальный парень, к тому же он очень ответственно помогал с отъездом из лагеря и со сборами. Но вот мы разъехались и вечером, собственно, я ему позвонила, пригласила поговорить, на что он согласился...

Молодой человек отрицательно покачал головой, хотя оперуполномоченный сидел к нему спиной и не мог этого видеть.

– ...ну и он пришёл, мы сели в машину. После этого они решили куда-то поехать и высадили меня на перекрёстке, так как мне нужно было домой, к ребёнку. А уж что у них было дальше, я без понятия.

Женщина встретилась взглядами с Ольгердом. Тот презрительно прищурился. Баронесса не осталась в долгу, выразив своим прищуром не только презрение, но и собственное торжество.

Когда та подписала распечатанные показания и направилась в коридор, молодой человек мысленно осудил себя за то, что сразу не поймал её на лжи. Каждое его слово, каждое его решение, как ему тогда казалось, могло быть использовано против него.

Баронесса, тем временем, отпускала шутки обо всём и ни о чём, вызывая расположение у неопытного опера. Выйдя же на свежий воздух, фон Капра просмотрела полученные уведомления. Но среди них не было долгожданного отчёта об успешном выполнении заказа. Чуть подумав, женщина быстро написала Хельге Эльдрав, чтобы та отчиталась по завершении опроса, и направилась к подъехавшему такси.

Всмотревшись в окно, Адель различила меж тёмных стволов две чёрные фигуры, стремительно приближавшиеся к корпусу. Чувство опасности вновь проснулось в глубине души, вытеснив сердечную тоску, и уже не просто колыхалось на периферии сознания. Оно высверливало в нём дыру.

Отпрянув от окна, девушка, сдерживая участившееся от волнения дыхание, осмотрела спящих соседок. Помедлив несколько секунд, тщательно прислушиваясь к шёпоту интуиции, она достала сумку из-под своей кровати и шустро водрузила ту сверху, накрыв одеялом. Удостоверившись, что получившийся бугор на постели выглядит правдоподобно, Адель стремительно, но практически не издавая звуков, буквально на кончиках пальцев, прошмыгнула в коридор.

В полумраке коридора почти ничего не было видно. Очки, как назло, остались рядом с кроватью. Впрочем, это добавляло той правдоподобности. Мотнув головой, отгоняя лишние мысли, Адель твёрдо зашагала по коридору, пока не дошла до непримечательного шкафа. Относительно высокому человеку и в голову бы не пришло попробовать в таком укрыться – он бы банально туда не влез. Девушка мысленно обрадовалась своему невысокому росту, отворила дверцу, одарив проклятиями давно не смазавшиеся, а потому громко ноющие петли, и, заняв внутри относительно комфортное положение, замерла.

В то же мгновенье в корпус вошли двое неизвестных. Тяжёлыми шорохами передвигаясь по коридору, они вскоре включили фонарики. Круг холодного голубого света скользнул по стене и шкафу, где скрылась девушка. Где-то вдали раздались шаги.

Пот стекал из-под осветлённых кудрей по бледному лбу. Нервно вздрагивая, Адель вслушивалась в каждый шорох. Вот послышался звук, похожий на передёргивание затвора. Вот ещё один – словно бы лезвие извлекли из ножен.

Шаги затихли. На место шагов пришли аккуратные, но всё равно тяжёлые, шорохи.

Открылась дверь в одну из комнат. Шорохи стали чуть менее отчётливыми: неизвестные явно обследовали помещение. Спустя минуту обследование завершилось, а дверь закрылась.

Следующей стала комната ещё ближе к шкафу, где укрылась Адель. От волнения подкашивались ноги. Холодная августовская ночь вызывала мурашки по всему телу, прикрытому лишь поношенной пижамной майкой и обтягивающими шортами. Девушка зажмурила глаза, силясь справиться с дыханием.

Вот уже комната, в которой спала она. Шорохи слышны отчётливо. Вот что-то прошуршало. Вот что-то тяжёлое спихнули на пол.

Её сумка.

Обман вскрылся.

Адель зажмурилась ещё сильнее, а веки потяжелели от подступивших слёз.

Вновь скользнул круг ледяного света по стене. Вот он выделил щель, через которую девушка могла наблюдать за тем, что происходит снаружи.

Тяжёлые шорохи раздались совсем близко.

Где-то совсем рядом скрипнула половица.

Перед шкафом встала чёрная, непроглядная фигура. Длинной рукой в чёрной перчатке, та потянулась к дверце шкафа.

Адель тихо всхлипнула от того, что Ольгерда нет рядом, чтобы её защитить.

Ólafur Arnalds – I Could Hear Water

Ólafur Arnalds – Attack