Глава 9. Ларго

Ситуации конечны. Чувства бесконечны.

Впечатления вечны.

В дверь легонько постучались.

Казалось, что сердце в неистовой пляске вырвется из груди, когда Ольгерд подошёл к двери и приоткрыл её. На пороге стояла уже переодевшаяся, в отличие от него, в пижаму юная Адель. Им уже не нужно было слов, достаточно было лишь взгляда.

Немного помедлив, Адель прошла в вожатскую комнату. Молодой человек же аккуратно прикрыл дверь. Стоило ему это сделать, как девушка тут же крепко его обняла, отчего по телу пробежала нежная тёплая волна. Адель с трудом доставала ему до плеч, а потому Фьер чуть склонился, чтобы с трепетом обнять хрупкие плечи и гладить кудрявую девичью голову.

– Я чудом проскользнула, – шепнула она вожатому. – Там балаган.

– Локальная королевская ночь, подругу провожают, – вспомнил Джеймс причину нескончаемых разговоров, отголоски которых доносились из пятой и шестой комнат на первом этаже.

– Меня так никто провожать не будет, – печально заметила Адель. – Даже ниточку не повяжут.

Фьер хитро улыбнулся, выпуская девушку из объятий. Пройдя к своим вещам, он достал полагающийся его отряду моток фиолетовых ниток мулине и вооружился ножницами. Отрезанного куска было достаточно, чтобы обвить его вокруг запястья Адель и даже завязать надёжный узел. Все эти манипуляции она подсвечивала вожатому его же фонариком – их «отрядной свечой».

Когда нитяной браслет был готов, Адель с восторгом его осмотрела, счастливыми и довольными глазами взглянула на Ольгерда, а затем вновь заточила в объятия. Её лёгкого толчка было достаточно, чтобы тот потерял равновесие, приземлившись на край своей кровати.

Адель, случайно выпустившая его из объятий и теперь возвышавшаяся над вожатым почти на голову, подошла и положила руки тому на плечи. Глубоко вздохнув, Ольгерд обнял её спину и прижался ухом к груди, прикрывая глаза, полностью растворяясь в моменте, всей душой желая его продлить до скончания веков.

– Что такое? – шёпотом поинтересовалась Лисица-Феникс, очевидно интересуясь причиной вздоха.

– Я так рад, что наконец-то встретил тебя, – прошептал Фьер в ответ. – Ты самый чудесный и неожиданный человек в моей жизни.

Ольгерд и Адель продолжили обниматься. Она ласково гладила его обросшие волосы и широкие плечи. Он всё так же обнимал её утончённую спину, прижимался ухом к груди, в лесной тишине корпуса слыша отголосок учащённого сердцебиения, эхо её чуть дрожащего дыхания. Сердце молодого человека тоже отбивало безумный шаманский ритм, а воздух циркулировал с безумной скоростью. Романтическое волнение, духовное вожделение, нашедшее выход в виде долгих крепких объятий, а также буря чувств, окрыляющих и размывающих стереотипные рамки, навеянные обществом – всё это играло с ними мелодраматичную шутку.

Адель села к Фьеру на колено, оказываясь с ним лицом к лицу. Приблизилась. Крепко обняла. Прижалась. И пусть в тот момент перестали существовать они, как социальные единицы определённого возраста, и родились они, как две родственные души, нашедшие друг друга в этом безумном океане безнравственности и холодного расчёта, им и не нужно было чего-то большего. Одни только объятия делали Ольгерда и Адель самыми близкими, самыми счастливыми на свете людьми. Её горячее дыхание обжигало ему шею. Утончённые руки крепко обхватывали спину.

Джеймс вздохнул.

Адель взглянула на того вопросительным взглядом.

– Кто бы мог подумать, что тебе будет четырнадцать лет, – объяснил Ольгерд. – Даже одни только эти объятия... Общество же...

– Это общество, – девушка проникновенно посмотрела вожатому в глаза. – И всего лишь возраст. Лично я его сейчас не чувствую.

– Я тоже, и всё же переживаю... Просто... Ты мне очень важна.

На лице Адель засветилась очаровательная улыбка. Одарив Фьера долгим проникновенным взглядом, она приблизилась ещё ближе и аккуратно, явно сгорая от стеснения, поцеловала того в лоб. Уже только этого было достаточно, чтобы постигнуть все чувственные тайны Мироздания, однако обострённое тревогами недоверие собственной интуиции побудило озвучить вопрос прямым текстом:

– А что ты чувствуешь? – Ольгерд одарил девушку пытливым взглядом с ноткой печального беспокойства. – Что у тебя на душе?

– Лучше в письме напишу, – неловко улыбнулась Адель. – Иначе расплачусь. А я не смогу объяснить соседке, почему вернулась из вожатской со слезами на глазах.

– А почему ты расплачешься? – мгновенно встревожился Фьер. – Мне не хочется, чтобы тебе было плохо.

– Плачут не только тогда, когда плохо, – загадочно протянула девушка. – И всё-таки, я лучше встану. Мне так удобней. Да, ты будешь вытягивать шею. Побудь на моём месте, я всё время так с тобой общаюсь!

Лисица-Феникс встала в полный рост, вновь нависнув над вожатым, вынуждая того задрать голову, чтобы их глаза встретились. Решив сделать ход конём, Ольгерд тоже поднялся с края кровати, и крепко обнял родную душу, проживающую свою судьбу в теле девушки аж на десять лет его младше.

Как же убивает, как же ранит эта страшная, жуткая разница в возрасте! Одной только её достаточно, чтобы уничтожить Ольгерда за сам факт подобной встречи. Так, во всяком случае, тому казалось.

– Я пришла за фломастерами, – напомнила Адель оговоренную заранее причину её позднего визита. У каждой встречи должно быть формальное прикрытие. Они с Ольгердом, как заправские шпионы, всё заранее обсудили в переписке и несколько раз согласовали.

– Да, конечно, – встрепенулся Фьер, сразу отыскав нужную канцелярию и протянув ту девушке.

– Спаси-и-ибо, – протянула Лисица-Феникс.

– И всё-таки, – не унимался Джеймс, – а что чувствуешь ты?

– Потом, – улыбнулась Адель, направляясь к двери, – всё потом.

Перед самым выходом они вновь прильнули друг к другу. Тогда-то Фьер и начал понимать, почему она так боится расплакаться. У самого глаза были на мокром месте от осознания, что сейчас, рядом с ним, находится его человек. Удивительная, уникальная личность, для которой Ольгерд был рождён с запасом в десятилетие, чтобы пройти невообразимые испытания и набраться ровно того опыта, который в совершенстве дополнял её юную, но не по годам зрелую, личность.

– Ты моё сокровище, – прошептал Ольгерд девушке на ухо.

Адель засмущалась, одарила вожатого улыбкой и выскользнула за дверь. Подождав несколько мгновений, чувствуя, как клокочет нутро, как душа силится вырваться наружу, молодой человек всё-таки вышел следом. Догнав девушку в коридоре, взывая к ней шёпотом, он смог остановить Лисицу-Феникс практически на лестнице. Она обернулась, но почти сразу поняла всё без единого слова: Ольгерд и Адель вновь прильнули друг к другу и каждый из них ожесточённо боролся с желанием никогда друг друга не выпускать из объятий.

– Сладких снов, – шепнул Джеймс ей на ухо.

– Сладких сно-о-ов, – традиционно протянула девушка, растворяясь в полумраке лестничного пролёта.

Адель открыла глаза. Перед ней всё так же стоял молодой человек с русым беспорядком на голове, одетый в голубую рубашку, длинное тёмное пальто и пронзающий её сердце внимательным взглядом серо-зелёных глаз. Перед ней стоял Олег Соловрион.

– Как это возможно? – вырвалось у неё.

Молодой писатель ненадолго прикрыл глаза, задумавшись. Сделав несколько шагов вокруг девушки, вскоре он вновь внимательно на неё посмотрел и улыбнулся:

– На страницах истории возможно всё.

– Любой мир подчиняется своим законам, – убеждённо возразила девушка. – Должен подчиняться.

– Законы Мироздания – есть лишь границы возможностей, определённые опытным путём поколениями наших предков. Мы не можем взлететь, даже если сильно захотим. Мы не можем испепелить смертельную угрозу – её придется одолевать прикладными, рискованными путями, либо всю жизнь провести в бегах, либо умереть. Мы не можем забыть про еду, про сон, про жажду, про наши чувства, полностью отдавшись интересным занятиям – приключениям, преподнесённым жизнью. Всё это законы, границы мира реального. А где пролегают границы истории?

Адель растерянно смотрела на собеседника.

– Ты уникальна, – вздохнул писатель. – Я не ожидал, что причинно-следственные связи приведут к нашей встрече. Однако твои способности сделали нашу встречу возможной. И вот, – Соловрион сел в кожаное кресло, появившееся из ниоткуда на периферии зрения, – мы встретились.

– И мы встретились с какой-то целью, – предположила девушка, садясь в собственное кресло, появившееся таким же волшебным образом прямо у неё за спиной.

– Верно, – улыбнулся писатель. – Потому что ты ищешь ответ на фундаментальный вопрос. Животрепещущий вопрос, терзающий душу смутными сомнениями и жуткими теориями.

– «Знаю ли я Джеймса Ольгерда Фьера?», – проговорила Адель вопрос.

– И, кроме того, – Олег назидательно поднял указательный палец, – знаешь ли ты саму себя?

Девушка хмуро посмотрела на свои руки. Миниатюрные, аккуратные, они были достаточно тёплыми, но было в них нечто неуловимо фальшивое, бумажное, что делало их ненастоящими. Подняв взволнованные изумрудные глаза на писателя, Адель присмотрелась уже к нему. Тот выглядел в точности, как Джеймс Ольгерд Фьер, только более ухоженный, более уверенный, более зрелый.

Она вспомнила свои впечатления от встречи с Ольгердом. В его глазах она увидела расплывчатую, не совсем ясную, мудрость прожитых лет. В глазах же Соловриона эта мудрость приобретала конкретные, определённые очертания, казалось, что можно протянуть руку – и вытянуть из серо-голубых очей ниточки тяжёлых воспоминаний.

– Вспомни, кто ты на самом деле, – прищурился писатель, выжидающе направляя мысли девушки. – Вспомни, откуда твои способности. Откуда твои мысли? Кто подарил тебе видения, направлявшие каждый твой поступок?

Адель прокручивала свои скудные воспоминания фрагмент за фрагментом. Только сейчас она осознала, что помнит только то, что так или иначе упоминалось на страницах истории. Всё, что лежало за гранью, скрывалось, пряталось от её мысленного взора. Изнуряло рассудок девушки своей изворотливостью.

Сосновый лес. Прикосновения. Волнение. Тревожные предчувствия. Фатальная предопределённость. Смутное будущее, лежащее за гранью осознания. Музыкальные мотивы, уносящие душу в мистические дали. Ссоры с матушкой. Душевные беседы с Ольгердом. Полумрак вожатской. Лестничная площадка. Отблески заката в серо-голубых глазах.

Таинственная знакомая, одетая в белое платье, с русыми волосами до пола и куда более проницательными изумрудными глазами. Давняя-давняя знакомая. Настолько понятная, настолько близкая, что само её имя невозможно вспомнить. Но имя бесспорно было. И имя было настоящим.

Адель открыла глаза.

– Законы Мироздания всегда казались мне слишком тесными и безжалостными, – заговорил Соловрион, – пока я не увидел их подлинную суть. Каждый закон – это граница, нащупанная предками. Каждая инновация – это нарушение существующей границы и определение новой. В том и заключается развитие цивилизации, бесконечное совершенствование бытия. А раз так, не значит ли это, что и сами законы жизни – это лишь границы, ограниченные разумом человека?

Девушка внимательно смотрела на писателя, чувствуя, как её сердце стучит всё сильней и сильней.

– В реальности мы вынуждены вновь и вновь мириться со своими поражениями. В реальности мы вновь и вновь должны проживать разлуку, зализывать сердечные рамы, страдать от одиночества, считая годы, оставшиеся до предполагаемого конца отмеренного нам времени. Мне это надоело, – молодой творец взглянул на Адель фанатичным, практически одержимым взглядом. – Мне надоело мириться с такими правилами. Поэтому я изобрёл новые. Я сотворил новую форму жизни. Я открыл бессмертие.

Олег Соловрион поднялся в полный рост. Луч прожектора подчеркнул его мощную тёмную фигуру. Направив взгляд чуть в сторону, он благоговейно вздохнул.

Пройдя спиральными рядами стульев, на круглую арену вышла девушка в белом платье. Бледное лицо. Локоны русых волос, достающие до плеч. Проницательные изумрудные глаза. И гипнотическое величие в каждом размеренном шаге, в каждом медлительном жесте.

Адель, чувствуя, как по щекам текут слёзы, поднялась на встречу девушке, столь сильно на неё похожей.

– Жизнь лишила меня счастья быть вместе с той, что я полюбил, – продолжил говорить писатель. – Дважды. В моём же мире, мы вечно сможем быть вместе. В каждой истории есть частичка души её создателя. Моя частичка – это Джеймс Ольгерд Фьер.

Подойдя совсем близко, появившаяся девушка в белом стала полупрозрачной. Встретившись с Адель, она бесцеремонно вошла в неё, отчего та глубоко вдохнула и пошатнулась. Необъяснимая сущность, принесшая воспоминания, впечатления и память о тысяче эпизодов, о которых не было никаких упоминаний. Это была душа.

Девушка вздрогнула и подняла взгляд влажных от слёз глаз на Соловриона.

– Здравствуй, Василиса, – с благоговением произнёс тот.

Ольгерд открыл глаза, удивившись посетившему его видению.

Его родная душа стояла за трибуной, готовая озвучить вердикт всей истории, дать ответ, определяющий всю дальнейшую судьбу.

– Так вы вступали с Олегом Соловрионом в интимную связь? – переспросил прокурор.

Джеймс вздрогнул, услышав столь необъяснимо знакомое имя.

– Нет, – коротко ответила Адель. – Мы не занимались ничем таким. И Олег никак не нарушал моего целомудрия.

– Вы провели экспертизу? – поинтересовался прокурор у Яна Офрея.

Отец девочки, всё ещё приходящий в себя от недавнего откровения друга семьи и своей супруги, медленно поднялся со своего места, прошёл к трибуне судьи и протянул листочек с результатами осмотра у гинеколога.

– Экспертиза подтвердила девственность, – сухо резюмировала судья.

А куда делся тот молодой знакомый? Почему на его месте вновь находится чопорная бабуля с пучком красных волос на голове? Ольгерд взволнованно осмотрелся. Всё остальное было на своих местах. Мистер Реттен сидел рядом, довольно потирая руки. Баронесса фон Капра вместе с Элизабет Брут сидели в стеклянном куполе, обозлённые и потерянные. Паоло де Альскар и Хельга Эльдрав госпитализированы в связи с состоянием здоровья. Но куда же делся молодой знакомый?..

Пронзительной режущей болью застонала голова. Джеймс зажмурился, чувствуя, как зал вновь раздваивается, растворяется в двойной или даже тройной экспозиции. Неведомые места и объекты просвечивали сквозь время и пространство, которыми кто-то вертел на свой безумный лад.

– Ты доволен? – послышался знакомый голос, искаженный многократным эхо. – Так и хочется поставить точку вот здесь, когда сведены все личные счёты, а справедливость торжествует, не так ли?

Вновь эти странные вопросы...

– Хватит дурака валять. Всем прекрасно известно, что суда никакого не было. Всё это – лишь спектакль. Мысленный эксперимент, ставящий своей целью расставить все точки над «и», привести все фигуры к логичным, с твоей точки зрения, промежуточным итогам их сюжетных линий.

Так вот почему всё вокруг казалось таким неестественным...

– Да. Именно поэтому. Ты никогда не был в настоящем суде. Как и всё в жизни, настоящий суд – это не срежиссированное действо, а скучная формальность, озвучивающая очевидные вещи. Там нет красноречивых адвокатов и прокуроров, там нет жёстких разбирательств. Всё произошедшее – лишь очередной киношный штамп, которыми ты наполняешь всё своё творчество.

Которыми выстраиваешь свою тюрьму.

Искажения. Череда жутких видений. Множество лиц, чертовски знакомых. Кажется, можно даже вспомнить их имена. Все они похожи между собой, всех их объединяет один общий прообраз.

Закрутилось пространство в грохочущей спирали, утягивающей в себя. Слепящими молниями искрились чёрные волны, обволакивающие и несущие безвольное тело сквозь звёздный космический калейдоскоп. Гипнотические узоры вспыхивали на периферии сознания. Лёгкие вздрагивали от проникновенного аромата ванили и сосен. Голова раскалывалась от принятия...

– Проснись, – повторил таинственный собеседник.

– Откуда я тебя знаю?

– Мы знакомы очень давно, – улыбнулся тот. – Мы знакомы с самого рождения. Я неустанно рядом с тобой, я постоянно в тебе. Я вижу все твои мысли, я читаю все твои чувства. Но нет, я не ангел-хранитель. Я – нечто большее.

Жуткий шёпот из тёмной подворотни неприветливых зимних улиц. Погоня среди бездушных жилых колоссов. Светящиеся изумрудные глаза за дверью на балкон. Шаги. Постукивания. Долгая беседа у костра. Прощание, которое, как всегда, оказалось недолгим. Всё это было лишь притворство. Бегство от правды.

– Как тебя зовут?

Молодой судья, таинственный знакомый, русоволосый парень с серо-голубыми глазами, одетый в шикарное чёрное пальто, о котором всегда мечтал, загадочно улыбнулся:

– Олег Соловрион.

Книги, мебель, стены, потолки и люстры, облака и сияющие фары, сосны и слепящие отблески заката в непостижимых изумрудных глазах – всё навалилось, сдавило, перемололо, а затем вытолкнуло на паркетный пол.

С глубоким вдохом я и обнаружил себя на полу в зале суда, в котором никогда не был и в котором, скорее всего, никогда не буду. Да и не похоже это на зал суда. Скорее актовый зал из моей школы, который запал в душу ещё тогда, в ученические годы, когда специально приходил с утра пораньше и стоял в зимнем полумраке, слушая музыку и чувствуя призрачные чудеса.

Дождь барабанил по оконным стёклам, сопровождаемый отдалёнными возгласами грома.

– С пробуждением, старый друг, – склонился надо мной Соловрион, широко улыбаясь и протягивая руку.

Схватившись за неё, я поднялся на ноги. Она была тёплой, как моя. Нежной, как моя. Аристократичной. Да что уж там, это была моя рука. Я сам себя поднимал. И сам себя хлопал по плечу, приободряя.

– «Ольгерд Фьер», серьёзно? – усмехнулся Соловрион. – Классное, конечно, имя. Сколько скрытых смыслов. Когда это высокохудожественное безобразие увидел, уже не смог оставаться в стороне.

– Так ты и не оставался. Влез, всё перевернул, подменил все заложенные смыслы.

– А какие были заложены смыслы? – ещё одна усмешка. – Очередной сеанс самоисцеления и зализывания ран. Вместо того, чтобы взять себя в руки и действовать. Пока ещё не поздно.

– Разве создание этой истории – не действие?

– Действие, конечно, – Соловрион прошёлся кругом, атмосферно стуча каблуками мощных чёрных ботинок по паркету. – Но действия всякими бывают. Можно решать проблему. А можно от неё убегать. Ты только и делаешь, что убегаешь, – холодно заметил Олег. – Смотришь на меня, хочешь быть мной, но глядя в зеркало, кого видишь в нём? Меня ли?

– Я вижу себя.

– Именно. А хочешь видеть меня. И можно долго говорить о том, чего ты на самом деле хочешь, что ты делаешь, а что не делаешь. Но это всё праздные разговоры, не меняющие сути. Простой и банальной истины.

– Какой же?

– Ты заперт.

За оконной гладью прогремел далёкий гром. Избитый, но красноречивый штамп, потому и кочует из истории в историю, из фильма в фильм.

– Ты выстроил тюрьму из персонажей, Олег, – вздохнул Соловрион. – Ты спрятался от своих потаённых желаний, от своих стремлений, от самого себя. Ты променял свою судьбу на иллюзию этой самой судьбы. Думаешь, это совпадение, что именно при написании рассказа «Иллюзия судьбы» я вторгся в первый раз и всё переворотил, силясь до тебя достучаться? А ты стыдливо всё подтёр, вымарал, начав историю с чистого листа.

– Я не понимаю, – расстроился я.

– Ты понимаешь, но не принимаешь, – улыбнулся Соловрион. – Посмотри сам.

Положив руку мне на плечо, другой рукой он элегантно указал куда-то в сторону. Из воздуха появились расплывчатые, призрачные образы жутко похожих, почти одинаковых молодых людей. У всех были свои имена и свои судьбы. У всех было моё лицо и моя душа.

Джон, Джордан, Джаспер, Олаф, Ольгерд, Эйдан, Гилберт...

А за ними, которых ещё помнил по именам, стояли десятки других расплывчатых образов. Черновых, неотшлифованных, ещё не оживших и не заступивших на свою драматургическую вахту по охране расшатанной писательской психики от жестоких внутренних демонов.

– Каждый из них несёт в себе частичку тебя. Каждый – это часть твоего расщепленного эго, стыдливо расколотого на части в погоне за одобрением безжалостной публики. Каждый – это стальной штырь, неумолимый стержень в клетке, в которой ты надеешься спрятаться от вызовов реального мира. Хватит! – старый друг внимательно посмотрел мне в глаза, положив обе руки мне на плечи и хорошенько меня встряхнув. – Хватит прятаться!

Поправив опавшие на глаза русые пряди, я ещё раз взглянул на свои отражения. Каждый из них являлся мне в зеркале. Каждого я взрастил на своих самых искренних мечтах.

– Что ты от меня хочешь? – взмолился я.

– Я? – удивился Соловрион. – Хочу? Разве я личность, чтобы чего-то хотеть? Дорогой мой, я – твоя цель, я – твой потенциал, я – идеал твоих стремлений. Я последняя частичка твоего эго, неподвластная суровому тоталитарному режиму самобичеваний. Я – это надежда на возвращение в реальный мир, ибо я – последнее, что удерживает тебя от полного исчезновения. Однако ты запер меня и себя в этой бумажной тюрьме, в этих вымученных строках, в этом бесконечном круговороте рефлексии и нытья. Ещё и выставляешь всё напоказ!

– «Рядом с поэтом всё становится песней», – осмелился я припомнить строки из песни одного иностранного агента.

– Верно, – нехотя согласился Олег. – Но не всем песням суждено быть услышанными. Однако ты зашёл слишком далеко. У тебя нет другого выхода.

Я ещё раз окинул взглядом свои литературные воплощения. Каждый из них скрывал что-то особенное, что-то неуловимо притягательное. Что-то, чем должен был обладать я сам, но побоялся, отказался, отринул самого себя и оставил пылиться между строк. Тот же Ольгерд – что это, если не Я-романтик, медленно тающий от любовной тоски и готовый на всё, лишь бы вновь стать любимым? А остальные... Все они – часть меня. Все они – это Я. Все без исключения – это те грани моей личности, которых я стесняюсь превыше всего.

Я думал уже отвернуться, когда увидел среди литературных воплощений полную копию своего собеседника. Никак не отличимый, он стоял с уверенным видом и насмешливо взирал на меня. Только растолкав прочие призрачные видения, я осознал, что он стоит не один. Он держит за руку ту, которую я искренне полюбил.

– Вот последствие твоих решений, – мрачно произнёс Соловрион.

– Это ты? – с ужасом спросил я.

– Нет, – покачал головой собеседник. – Он лишь выглядит, как я или ты. На деле же он похитил ту жизнь, от которой ты спрятался в своих наивных историях.

Сердце яростно забилось. Дыхание дрогнуло. Голова налилась тяжестью.

– Ради неё, – прошептал Соловрион, – ты должен выбраться из тюрьмы. Ты должен принять каждую частичку своего эго. Ты должен вернуться к реальности. Ты должен взять на себя ответственность...

В тот же миг пространство вокруг схлопнулось, и я оказался во всё том же зале суда. Всё так же за трибуной стояла моя родная душа. Очевидно, она уже ответила на вопрос. Вердикт уже вынесен. Я был признан невиновным. Не было никакого суда в реальности, но здесь он состоялся. Соловрион был прав: я сбежал от суровых реалий жизни, от долгого молчания, от тягостной разлуки. Я сотворил декорации, где мы с Ней можем быть счастливы.

Наши взгляды вновь встретились и у обоих всплыл в памяти последний эпизод, сокрытый в глубине наших одухотворённых сердец.

Золотистые лучи солнца скользили по мутному стеклу, играя на стенах солнечными зайчиками. Василиса стояла у окна, притворяясь, что что-то пишет или рисует в тетради. Я сидел на самом верху лестницы, у двери на чердак, и мог лишь трепетать от каждого подозрительного шума этажом ниже.

Наконец, улучив подходящий момент, Василиса повернулась ко мне, взбежала по лестнице и нырнула ко мне в объятия, крепко прижимаясь и жадно вдыхая мой запах. Я не остался в долгу, так же жадно дыша ею, шепча невразумительные комплименты, гладя её шёлковые волосы и утончённую спину. Как же волшебны были эти сладкие моменты, когда она оказывалась рядом! Целый мир переставал существовать, а возможные свидетели были бы тотчас утоплены в собственной крови – настолько яростное первобытное желание защищать наше общее счастье вызывала во мне эта удивительная юная девушка.

– Ты моё сокровище, ты мой самый родной человек, – шептал я ей на ухо, – мне так сильно будет тебя не хватать!

– Мне тебя тоже, – чуть шмыгая носом, ответила Лисица-Феникс. – Я буду очень и очень сильно скучать. Я никогда тебя не забуду.

Наши взгляды вновь встретились. От страха быть увиденными, от бурлящих чувств, от маниакального желания никогда не разлучаться, мы дрожали от пляски наших сердец. И продолжали смотреть друг на друга, когда снизу донеслись шаги.

Василиса мигом выскользнула из объятий и сбежала вниз, к тетради, опасливо оглядываясь. Будто кошка, она хищным внимательным взглядом прозондировала нижние этажи, а затем подняла взгляд на меня – уже озорной и счастливый.

– Сколько же адреналина! – ошалело прошептала она, делая характерный жест руками, похожий на иглоукалывание.

– Да-а-а, – с её утверждением нельзя было не согласиться.

Выждав ещё несколько мгновений, Василиса вновь взлетела вверх по лестнице и прильнула ко мне. Сев ко мне на колени, вытянувшись перпендикулярно мне, оказываясь в положении, будто бы я нёс её на руках, она пожирала меня глазами. Равно как и я пожирал её, и ничего больше в этом мире не было нужно. Только видеть её удивительные зелёные глаза и бездны широких зрачков, в омуте которых я был готов утонуть с головой.

– Я не хочу тебя потерять, – решаюсь я на признание. – Я люблю тебя.

– И я тебя люблю, – покраснев от смущения и перебарывая стеснение отвечает Василиса. – И даже если нас ждёт долгая разлука, ты возжёг в моём сердце огонь, который я пронесу через годы.

Вновь какой-то грохот внизу. Но мир уже не имеет значения. Существуем только мы – по-настоящему родные, по-настоящему близкие, по-настоящему любящие. Без оговорок, без пошлости, без фантазий. Они и не нужны, когда смотришь в эти прекрасные изумруды, блестящие на солнце.

Помедлив от нахлынувших чувств, мы всё же приблизились друг к другу. Соприкоснулись лбами. Прикрыли глаза. А затем аккуратно встретились губами, провоцируя энергетический взрыв, расщепляющий Мироздание на миллионы вероятностей.

Я вздрогнул, осознав, что Она смотрит куда-то сквозь меня. Обернувшись, я увидел Себя, но какого-то другого. Это был ненастоящий я. Слишком уверенный, слишком напористый, слишком... Это был самозванец!

Я бросился в его сторону, но лишь нырнул в черноту бездонного липкого колодца, рокочущего и пожирающего крупицы рассудка. Колодца, наполненного приторной вонью древней бумаги.

Колодца, на дне которого меня встретили светящиеся ядовито-зелёные глаза.

Лисица-Феникс вздрогнула и глубоко вдохнула, приходя в себя от увиденного. Напряжённо прокрутив в памяти все увиденные образы, она тотчас потянулась к блокноту, желая как можно скорее законспектировать предзнаменования тревожного будущего.

– Что случилось? – поинтересовалась соседка по комнате, встревоженно глядя в расширившиеся зелёные глаза Василисы.

– Это долгая история, – ответила ей девушка.

Склонившись над блокнотом, исписанным попытками воспроизвести притчи, написанные Олегом, она перелистнула с десяток страниц и выписала всё увиденное. Одинокий Ольгерд Фьер. Таинственный знакомый. Белая фигура. Сочленение душ. Фальшивое бессмертие на страницах истории. Бумажная тюрьма. Зелёные глаза на бледном лице, обрамлённые чёрными волосами.

Василиса вздрогнула, отстранилась от блокнота и сосредоточенно взглянула на луну. В изумрудах её очей заблестели бледные искры отражённого лунного света.

– Вась, да что случилось? – никак не унималась соседка.

– Фолиреус Хор пришёл по наши души, – загадочно ответила та.

– Какой ещё... Хор?

Василиса обернулась:

– Долго рассказывать. Я напишу историю.

Craig Armstrong feat. The xx – Green Light

Thomas Newman – Army of the Dead

Ludvig Forssell – Once, There Was an Explosion

Craig Armstrong feat. Lana Del Rey – Hotel Sayre

Ólafur Arnalds – I'm Not The Guilty One

«Титры»: Greg Dombrowski – Poetry of Madness