Что скажет Он вам, то сделайте

Благословенны верующие в своё благо 

и да никогда в разум их не вселится страх. 

Прокляты «агнцы господни», 

ибо будут обескровлены они белее снега!

The Warlock's place

music: Мой рок-н-ролл — Би-2 feat. Чичерина

Новость о смерти Жозефины была не набором слов. Она пришла вместе со жгучими вспышками в голове и лёгким ощущением удушья. По пальцам пробегал холод, а образ вбежавшей впопыхах Мариам размылся.

Вся тяжесть положения обрушилась на его плечи почти сразу, только явилась не в жалости или удивлении, а в противной вине.

— Ты знала, — сказал воспитаннице тогда. — Когда воровала, знала, что та может не выдержать. Выбрала свою шкуру. Так было?

И тут же сжал губы, ведь фраза подходила и собственной ситуации. Монахини сказали — успокой дуру, так он и побежал на погост волю чужую подавлять. Чтоб в нём не усомнились. Чтоб работа делалась и бесня довольна была.

Мудак.

В теле поднялось раздражение, лихо горяча кровь. На себя, идиота, на девушку, которая, завидев выход, наплевала на любые границы. Хотя о чём тут сокрушаться? С первой их встречи та старалась его перехитрить, заговорить зубы, втереться в доверие, чтобы помог. А чернокнижник и рад, видимо, исправлять за ней все промахи да бегать, дабы жизнь свою паршивую не угробила. И зачем?

Сначала был страх, что его положение переменится. Она могла придумать, как раскрыть все махинации и отправить парнишку к настоятельнице на поклон. Но этого не произошло. И просто потому, что дьявольщина, сидевшая в воспитаннице, распоясалась не на шутку. Никто бы больше не помог с этим вопросом. Может священник... Но страшно представить, что такой смог бы наворотить, учитывая ту глубину, на которой уселся бес.

Пока помогал, стало жалко девчонку. Крепится, конечно, но на деле — собака, побитая жизнью. Кусается, рычит на всех, глаза горят. Только эта защита и держит на плаву в таком сумасшедшем доме.

И добивать жестоко было бы. А помочь... Не давалась. Тоже дура. Но понять можно.

Потом... По пизде всё пошло. Смешалось многое после провального изгнания. И уверенности в себе поубавилось, и картинки из той комнаты вечно лезли в голову. Как из петли снимала помнил, как на чужом лице страх рисовался. Остальные дни Влад мог лишь наблюдать за внутренней борьбой издалека: в церкви, в коридоре мельком. Её тёмные глаза метались, едва приметив присутствие чернокнижника, а разговор не клеился. Только сбегала и сбегала. Постоянно.

Глупый, кривой ритуал ощущался на знакомом погосте как энергетическое гнильё. Он вызывал у чернокнижника раздражение, вперемешку со страхом и чувством беспомощности. Потому что ходить и смотреть, как Мариамна делает какую-то хуйню раз за разом, а ты не можешь ни направить, ни исправить, ни отговорить — отвратительно.

И приходилось в этом вариться, пока девушка не поняла всю серьёзность ситуации, в которую попала. На удивление, та даже оказалась способной ученицей. Вот было бы у них больше времени...

Череватый никогда не считал себя хорошим учителем. Мог что-то сказануть, но это обычно был или сарказм, или едкое замечание о неправоте. Выходить за рамки оказалось непривычно, хоть и неожиданно приятно. Особенно когда её чистый голос, внезапно отвердевший от русского языка, звучал в правильных, вникающих вопросах. Она слушала то, что он по кусочкам собирал со своих тринадцати, и сама не знала, насколько в личные наработки проникала.

Конечно, нужно было остерегаться сближения после обнаружения этой её способности — выворачивать слабости против тебя. Но Влада хватило ненадолго. Потому что он чувствовал, как чужие планы поменялись, отвергая любую его полезность. Отчего? Снятие с петли вышло слишком личным? Не хотела больше участвовать в этих играх? Да плевать. Воспитанница мельтешила, не понимая, что делать, а любому его полезному слову внимала с обострённым вниманием. И чернокнижник впервые почувствовал себя своим. В этих глупых чаепитиях, мелких практиках, едва заметных касаниях. Нужным. Понятым. Тем, кто может вещать без масок и не получать отворот-поворот.

А сейчас всё рушилось.

Потому что внезапный поцелуй не выражал тех искренних эмоций, которые могли бы их связывать. Конечно нет. Её холодные губы были жёсткими, а пальцы дрожали в мелкой истерике, что клубилась под кожей.

Парня пронзило волной густого, почти болезненного ощущения в грудной клетке. Такое подступало только в тех случаях, когда каждый следующих шаг кажется провальным. Куда ни двинься — всё не так. Но и просто замирать нельзя.

Делать-то что, блять?

Сейчас ответит — она подумает, что совсем идиот. Начнёт плеваться ядом да отталкивать — ещё больший удар нанесёт, а та и без него по кусочкам рассыпается.

Аккуратно подняв руки, легко коснулся её плеч. Уловив чужую дрожь, медленно отстранил девушку от себя, разрывая эту странную связь. Губы ещё пару секунд покалывало, а в горле встал ком. Сказать что-то надо. Определённо надо.

Мариам опустила глаза куда-то в район татуировки, едва выглядывавшей из-под воротника. Не могла поддерживать зрительный контакт, потому что в её зрачках клубилось поздно стукнувшее понимание и почти паника. Мышцы были совсем каменными под его пальцами.

— Ты... — он выдавил из себя сиплую фразу. — Знала, что люди по другому поводу обычно целуются?

Воспитанница сжалась, только и предвкушая осуждение. Ответить ничего не смогла.

— Не надо со мной так, — качнул головой. — И с собой. Хуета получится.

Повисла тишина. Только ветер за окном свистел, заставляя раму протяжно скрипеть.

Разглядывая тёмную макушку, внезапно понял, что девушка не отстраняется. Даже учитывая касание и ситуацию, она не отпрыгивает, как привыкла, и не шипит со страху. Это... заставило напрячься ещё больше. Настолько ей некуда идти? Или важен его вердикт? Или просто Мариам пустила всё на самотёк?

— Я уже сказал. Виноваты оба. Ты же не святая, в конце концов, — глухо продолжил, наблюдая теперь за каждым её действием или сдвигом. — И перестань зарывать себя, получается плохо. Или хорошо. Тут уж как поглядеть.

В ответ раздалось мало разборчивое бурчание. Влад не расслышал, просто аккуратно, сомневаясь в каждом своём движении, притянул поближе, организовывая подобие объятий. Руками лишний раз не шевелил — так и оставил на плечах мёртвым грузом.

Воспитанница выдохнула и со скрипящими зубами, словно пересиливая первый, знакомый порыв сбежать, коснулась носом тёмной ткани его одежд где-то в районе ключиц. Череватый затаил дыхание, на миг удивившись всему, что происходило. Да, она ощущалась, словно каменная статуя, внезапно застывшая у него в руках, но не отшатнулась ведь. Только зажмурилась, будто искала хоть какую-то опору и старалась успокоить колотящееся сердце.

Но он слышал.

И жуткое чувство ответственности припечатало душу. Не только за её жизнь сейчас — за полную цепочку: свою раболепность перед настоятельницей, неудачный ритуал, эту едва наметившуюся связь, что теперь висела на волоске. Всё смешивалось со странной теплотой, которую он никогда в себе не признавал. Следующие слова вылетели, гонимые этим порывом и ясным осознанием того, что приют скоро прикончит их обоих. Не должно такого произойти.

— Сегодня последний день нашего договора, — парень склонил голову чуть ниже, к её причёске. Носа коснулся лёгкий запах приютского мыла. Его волосы пахли также, был уверен. — Давай помогу закончить? Уйти. Швидко (*быстро (с укр.)), без переполохов, ночью. Монахини отлёживаются по кельям, проглядят, зуб даю.

Мариам посмотрела вверх, встретившись с ним глазами. В радужке плескалась звериная загнанность и недоверие.

— А я тебе что? — сказала одними губами, выискивая подвох.

— Зачем всегда искать подводные камни? — скривился чернокнижник.

Они всё ещё стояли вплотную, с чувством, что время вокруг замерло. Кабинет был тихой, тёплой коробкой в постоянной суете и холоде приюта. Небо, видневшееся из окна, заволокло тучами, свет ушёл, пропадая за лесом. Облака сгустились, становясь плотной завесой. Вмиг посерели стены и столы, оставшись без солнечных лучей.

— Хочешь сказать их нет? — слова выходили с трудом. Было видно, что девушка не даст и капле надежды просочиться внутрь, пока не получит полного объяснения.

— Просто расскажешь мне всё, шо сделала, — медленно произнес он. — Про сделку, про свои махинации. Про то, куда дела мои спички. Без сюрпризов, как с заколкой идиотской.

По лицу воспитанницы пробежала дрожь. И за секунду до ответной фразы, Влад понял, чем всё закончится. Тепло, жгущее кожу, остыло, когда собеседница отступила на шаг, скидывая его руки со своих плеч.

— Это слишком, — чуть дёрнула головой, оглядываясь на выход.

— Это логично, — парировал, хоть и знал, что бесполезно. — Без правды снова наворотим всякого. Или ещё хуже.

— Нет, — Мариам сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладонь. Глазки бегали, будто в голове до сих пор шла война, но теперь не только с потусторонними помощниками, а ещё и с предложением наставника.

Не сумев подобрать нужный аргумент, она просто раскрыла дверь кабинета и шагнула за неё, почти вылетев. Сбегая от хрупкого доверия. От возможности.

Череватый выдохнул.

Внутри разразилось нечто настолько противное, что пришлось присесть на стул. Обида? Нет, слишком просто для взрослого человека и духовника. Самая концентрированная горечь оседала не только на языке, но и на внутренностях, сковывая весь организм. Постепенно приходило понимание последствий, но даже оно не смогло заглушить тоску от одного маленького ростка надежды, который несколько секунд назад безвозвратно выжгли, оставив пустоту и непонимание дальнейших действий.

Влад прикрыл глаза, тронув пальцами переносицу. Сладкий запах гнили почему-то так и остался висеть в воздухе. А он, как практик, совершенно точно знал, что сама эта вонь пророчит очередную скорую смерть.

***

Приют затих.

Обед начался позже, а монахини поделились на несколько категорий: кто-то со слишком острым взором присматривал за воспитанницами, стараясь не упустить шепотков или, не дай бог, неповиновения; кто-то раздражался из-за прибавившихся проблем и работы. Каждый копался в своём нутре, но это не отменяло того факта, что воздух вокруг них пропитался унылой, холодной дымкой.

Энергия вмиг стала ещё более вязкой, хотя до сегодняшнего утра чернокнижник не представлял, что та сумеет. С самого его приезда всё тут застлано отвратительно тяжёлой пеленой, которая до безумия нравится бесне и остальной потусторонней шелухе.

Пока парень шёл по коридорам, звук шагов глухо отскакивал от стен. На автомате поправляя бадлон, спустился по лестнице и завернул в столовую. Там стояло почти мёртвое молчание, перебиваемое лишь речью невысокой смуглой девчушки, что читала знакомые всем строки. Даже ложки о края тарелок сегодня не царапались. Силуэты в одинаковых платьях сидели чуть сгорбившись и старались не поднимать взора.

По рукам пробежали непрошеные мурашки. Жутковато.

Но ни одной эмоции он не выдал, пытаясь придерживаться привычной тактики. Притворяться, что перепадов энергетики не замечает и что дьявольщина ему на уши не наседает, после мелкого, недавнего ритуала на укрепление защит.

Да внутри уже воняет, как на погосте.

В голове шипело. Помощник цокнул и оценивающе оглядел чужие рожи.

И от них тоже.

Проследовав до небольшого возвышения за перегородкой, где обычно и ели монахини, Влад присел на своё место, стараясь не обращать внимания на едкие комментарии.

На столе остывало рагу. Рядом сидящая Грейсин ему кивнула, а настоятельница оглядела всех и зашевелила морщинистыми губами:

— Благослови, Господи, нас и эти Твои дары...

Обедали почти молча. Изредка уха касались тихие просьбы и шелест ряс.

— Сестра, можете передать хлеба содового?

— Конечно.

Череватый отпил горячего чая, невольно прислушиваясь ко всему вокруг. Органы чувств словно обострились, впитывая в себя каждое изменение пространства, как в магическом смысле, так и в самом обычном. Мельком ещё поглядывал вниз, сквозь перегородку, невольно пытаясь отыскать Мариам.

— Слышали, что с утра произошло? — всё же не сдержалась Грейсин, поворачиваясь к нему вполоборота и отвлекая. Широкие брови заговорщицки сдвинулись, выражая смешанные эмоции.

— К сожалению, да, — поставив обратно кружку, произнес парень.

— Не выдержала путь Божий девчонка, — монахиня не особо скрывала своё мнение за столом. — Такой грех! Такой грех! И что ими правит? Дьявол небось. Или слабость человеческая.

Влад только качнул головой, выдумывая очередную дежурную фразу:

— И всё же, каждый имеет свою дорогу, сестра Грейсин. Мы сделали то, что могли, дабы помочь.

В собственных же мыслях всплывали воспоминания. Попытки залезть в петлю... Не закончились же в детстве. Будто эта чёртова верёвка всю жизнь должна болтаться у него перед глазами. И никак не сбежать от предначертанной удавки. Отвратительно, аж зубы сводит.

А вот «Что правит?» знал не понаслышке.

Отчаяние, тупая боль меж рёбер. Та серость, от которой не скрыться. Это не описать фразой «опустились руки». Дело не в них. Дело в том, что тело, каждый миг своего существования, словно придавлено огромным валуном. Все люди идут по жизни налегке, только и успевая перебирать ногами, а ты тащишь за спиной ношу. И в один из дней спотыкаешься на маленькой кочке, а после с грохотом падаешь и встать не можешь от навалившейся тяжести.

Тогда хочется исчезнуть вмиг и больше не пытаться бороться с валуном. Пусть давит, блять, уже с концами и не мучает.

Но такое не объяснишь. Это чувствовать надо всем своим нутром.

— Верно, — вздыхала она. — Правильно вы говорите, брат Владислав.

А он и не слушал уже. Гадкое понимание засело внутри, сверху подпитываясь ещё и виной.

Довел бедную до смерти и сидит обедает. Хорошо ли?

Ну зато калечить получается славно.

Со звучавшей в тоне улыбкой проговорил бес.

Не изводись так. Её другой конец и не ждал.

Сжав губы, парень уткнулся в свою тарелку, делая вид, что поглощён приёмом пищи. В словах дьявольщины был толк, но вот совесть (да, та не умерла у него окончательно) не провести. Хотелось сделать хотя бы мелочь. Напоследок.

Ой, блять. Ну сходи на кладбище да упокой её душонку, раз священником себя возомнил. А то так и будет метаться там вместе со своими подружками.

Проворчало существо, назойливо впиваясь фразами в черепушку.

Нахмурившись, Череватый задумался. А ведь и вправду... Похоронят Жозефину быстро, где-то на окраине погоста рядом с остальными. Они с Мариам ходили в той части — жуткая энергия, полная тоски и неупокоя. Провести душу, не давая застрять в едкой земле, привязанной к приюту, было бы лучшим решением. Суицидники же болтаются то среди людей, то между мирами. Он, конечно, не всесильный, но если покойница пойдет на контакт и захочет отпустить всё, связанное с этим местом... Будет лучше. Маловероятно, что та сможет, но это, кажется, всё, что чернокнижник мог предложить.

Остаток дня пришлось провести в размышлениях. Стоил ли того его порыв, хватит ли материала под рукой и не случится ли чего, пока на улице торчать будет?

Тело на эти мысли отзывалось противоречиво. С одной стороны, в груди теплело чувство правильности — такое чёткое и стойкое, что даже сумело сгладить вину. А вот с другой — кололо волнением, слишком навязчивым для простой паранойи. Предчувствие чего-то плохого било по мозгам, но совсем не шло вразрез с идеей сходить на кладбище. Значит, поработать стоит? А вот что будет дальше не предсказать, по всей видимости.

Ещё и черти родные замолчали. Дали язвительный совет, направили и смылись, потирая ладошки. Как всегда. А последствия разгребать ему.

Вздохнув, парень продолжил подготавливать свои ритуальные атрибуты. Зеркало в холщовом мешке достал, тёмные свечи. Что ещё нужно? Откуп, конечно. Но работа долгой может быть, изнурительной, и стоит захватить всё купленное. Правда, нести будет неудобно.

Фыркнув, он запихнул вещи обратно в сумку. Лучше перестраховаться и взять то, что есть, чем стоять перебирать каждую травинку и купюру.

Внезапно дверь кабинета распахнулась.

Чернокнижник замер, чувствуя, как сердце падает вниз с глухим стуком. Разве все не должны быть на подготовке ко сну и вечерней молитве?

Липкий страх подкатил к горлу, но в глазах не отразился. Только зубы сжались, делая черты лица чётче. В ушах звенело. Он поворачивался, пытаясь встать естественно, но заслонив телом вещи.

Около стола, в середине комнаты, стояла настоятельница в широкой рясе. Её жесты были усталыми, а слова не такими громкими, как обычно.

— Брат Владислав, нам потребуется ваша помощь. Сегодня после отбоя на кладбище, — её взор сполз вниз, прямиком на сумку. — Куда-то собираетесь?

В тоне прозвучало негодование и старческий скрип.

— Просто ищу письмо от матушки, — он обернулся, а после задвинул баул обратно под скамейку, запихивая зеркало поглубже, чтоб не торчало. — Родители — всё же святое.

— Этого не отнять, — женщина чуть сощурилась и кивнула.

— Так что за помощь? — наконец-то встал перед ней, механически одёргивая ворот бадлона. Нервы были ни к чёрту.

— Нужно могилу выкопать в дальнем углу. За оградой с сухостоем. Сестры Виктория и Елена помогут с... подготовкой и порядком. Вы справитесь?

Внутри запротестовало. И не из-за физической работы. Хотя, он кто тут, мальчик на побегушках? Схуяли, спрашивается? И успокой, и копай, и баланс нарушай ради балахонов этих.

«Куда ж я денусь», — пролетела злая мысль перед тем, как пришлось кивнуть, отвечая на вопрос Агнес.

***

Доброго покоя тебе, хозяин земли мёртвых.

Ночь была чёрной, почти угольной. На небе рассыпались белые точки, сияя. Деревья застыли, словно усохшие коряги, а ветер и не пытался трогать их покой. Погост погрузился в ледяное, тягучее ожидание.

Монахини дали ему ржавый, затёртый ключ, но замка на двери пристройки почему-то не было, поэтому Череватый на ощупь нашёл лопату, тихо матерясь под нос. Выйдя, прикрыл за собой. Господи, и на улице темень, и в этой пародии на сарай. Хоть глаз выколи.

По тропинке, держа на вытянутой руке фонарь, шла Виктория. Елена позади неё еле переставляла ноги. Судя по взволнованному молодому лицу — это первое её подобное мероприятие. Что, за полгода тут никто не умирал? Вот это Владу повезло. Только пришёл и сразу такой подарок.

Парень шагал за ними, с каждой секундой всё больше закипая. Хозяина лишь мысленно поприветствовал и явился разворотить погост. Профессионал, блять.

Они брели троицей почти до самого забора. Кресты там заканчивались и были только небольшие бугорки, которые выглядели ещё более жутко. По земле тянуло сквозняком, словно сама почва выла от перегруза этой жестокостью и тоской.

— Здесь, — коротко бросила Виктория, указав на дальний угол, где уже красовалась мелкая выемка. Видимо, днём поработал кто-то.

Запах сырости, гнили и кислятины забивался ему в нос, отчего в горле застрял ком. Сейчас непонятно было, какая вонь реальная, а какая — игра способностей и сознания.

Ткнув лопату в предполагаемое место, чернокнижник осмотрелся. Знакомая окраина, на которой они с Мариам проводили уроки, в ночи выглядела и ощущалась по-другому. Особенно, когда мороз с кожи не сходил, а глядеть приходилось или на неровную землю, или на Елену, которая встала поближе к Виктории, чуть ли не вжимаясь в ту от страха.

Глубоко вдохнув, начал копать.

Безветренную тишину разрушали только стуки. Первый удар железом о мёрзлый ком земли отдался в руках глухой болью. Работа закипела — монотонная, тупая, выматывающая и душу, и тело. Лопата скрипела, натыкаясь на камни и корни.

Он повторял одни и те же движения, а в голове роились мысли, чёткие и ядовитые:

— «Гадость. Гадость и мерзость ебаная. Откупа в два раза больше надо будет оставлять, с силами на контакт идти. И не только же со своими! К Хозяину на поклон прийти, чтоб добро на работы дал, к покойникам, чтоб те не вытравливали с их места обитания. Пиздец. Ещё и вероятность успеха незначна».

Даже сверчки не высовывались, предпочитая поддерживать тишь. Спустя два часа, половину из которых парень провёл в компании жёлтого фонаря (женщины отходили по своим делам), могила была готова. Неглубокая, где-то с метр, просто по той причине, что дальше копать нельзя. На пути полотна встало нечто твёрдое, вызывающее глухие удары вместо свободного хода инструмента. Гроб? Давний, старый, наверное. Чтоб проверить догадку, Череватый расчистил небольшой квадратик и поднёс свет.

Сжал губы. Острая ярость кольнула под рёбрами.

Суки. Ну кто хоронит одного на другого?

Зло поставив фонарь на место, он вылез из ямы. Отряхнул ладони, словно пытаясь скинуть с себя не только грязь, но и скверность ситуации. Пальцы в это время горели от усталости и перенапряжения. Он, чернокнижник, знающий цену покою и тревоге мёртвых, собственноручно создавал будущего бешеного духа. Самоубийца, брошенный на костях другого... Этой душе не будет покоя никогда. Она привяжется к месту, к останкам ребёнка, лежащим неподалеку, к проклятой земле. Она станет тем, что вечно тоскует по потерянному, но не может никуда деться от разрывающего страдания.

— Больше нельзя, — по шагам сзади узнал монахинь и обернулся. — Там уже хоронили.

— Ничего, — Виктория приблизилась, оглядывая работу. — Подойдет и так.

У той был холодный, непоколебимый вид, но руки, сцепленные в крепкий, слишком жёсткий замок за спиной, выдавали напряжение.

Елена сглотнула.

Потом выносили труп. Влад не вызывался помогать, но по взглядам, направленным на него, понял, что больше желающих нет. Они даже не удосужились сколотить гроб — только завернули посиневшее тело в ткань и решили закопать так. Ну конечно, зачем утруждаться? Особенно, когда свидетельство о смерти и не думали оформлять.

Жозефину просто спустили в яму. Раздался мягкий стук. Непрошеная дрожь пробежала по спине у Елены, и она вцепилась в крест на груди так, что костяшки побелели.

Все замерли на секунду в немом оцепенении, думая каждый о своём, но, наверняка, сходясь во мнении о переходе некой черты всего божьего и человеческого. О исковерканной морали приюта, призванного помогать, но способного лишь гробить.

Затем Виктория кивнула Владу. Он взял лопату и начал закидывать яму. Земля падала с тяжёлым шумом, навевая липкое ощущение окончательности. И с каждым комом ему казалось, что закапывается надежда на возможность исправить. Ведь если покойница не будет слушать уговоры, то может стать опасной для живых. И вот тогда варианты игры в «спасителя» сгорят, отдавая судьбу духа в руки случая.

Когда работа закончилась, и на месте углубления остался лишь свежий, тёмный холмик, воцарилась тишина. Сестра Виктория перекрестилась резко, почти зло. Елена, наконец, подняла глаза на могилу, и по её лицу потекли беззвучные слёзы.

Череватый отошёл на шаг и оглянулся на пристройку. Надо бы занести инструменты обратно. Поборов накатившую тошноту, вильнул в сторону, услышав лишь негромкие фразы за спиной:

— Да простит Господь её грехи.

Он оглянулся.

Молодая монахиня, с лицом, высеченным страданием, шептала что-то ещё, но вторая её оборвала.

— Не положено за самоубиенных молиться, — прозвучало почти строго.

Елена подняла глаза. Те сквозили лишь отчаянием и вопросом: «Правда ли ты так считаешь?». Под этим взглядом серьезность Виктории чуть сдулась. Она склонила голову и положила ладонь на чужое плечо, почти утешая.

— Ты же знаешь, что поступок Жозефины непростительный?

— Конечно, — сестра выдала вымученную фразу. — Но я не могу не молиться. Может, Господь будет милостлив. У неё же такое горе. И сын, и...

— Если за всех переживать, то сердце разорвётся, — она огляделась, намекая, мол, посмотри, сколько тут девчонок, которые ушли вместе со своей трагедией.

Пыл Елены стих. Стиснув зубы, та лишь склонилась, в опустошении прильнув щекой к женской руке. Под мягкой тканью рясы, покрывающей предплечье Виктории, угадывалось человеческое тепло.

Череватый поспешил пойти дальше, чтоб наконец-то убрать из пальцев осточертевшую лопату. Не все, значит, в приюте поддерживают систему... Но продолжают в ней находится.

Странные, конечно, эти монахини. Сами страдают, других в это втягивают. Ещё и... заповеди нарушают.

Выходя из пристройки, мельком окинул взором два силуэта. Строить догадки по поводу их взаимоотношений он отчаянно не хотел.

***

На коже осталась липкая глина, запах сырой земли и смерти. В ушах, поверх звона усталости, стоял навязчивый, тяжкий гул — предвестник будущей беды, которую они только что здесь закопали.

Быстро добравшись до своего кабинета и проследив, что Елена с Викторией вне поля зрения, чернокнижник захватил сумку, а после спустился по той заброшенной лестнице на первый этаж. Он нашёл её только месяц назад. Не сразу. Можно даже сказать, случайно — когда проверял ключи, которые висели в его связке. Там их было совсем немного: от кельи, от кабинета, от кладбища (монахини с первых дней заприметили в нём помощника по вопросам физической силы, хоть и парнишка не выглядел крепким). Последний ключ был более мелким, и Агнес сказала, что тот от одной из кладовых комнат. Ошиблась. Тогда, перепробовав все двери в коридоре, Влад наткнулся на эту. А исследовав проход и возможность спуска, очень обрадовался. Ведь путь до погоста теперь занимал от силы три минуты и был гораздо безопаснее, чем его прошлые маневры через весь коридор.

Выйдя наружу, сразу уловил, как переменилась атмосфера — энергия начала едва заметно пульсировать и скакать, а земля словно вибрировала от перенапряжения. Нехорошо.

Медленными шагами парень направился вдоль могил, ища привычное место для подношения — подальше от случайных глаз. Обойдя пристройку, подошёл к забору, возле которого росли небольшие кусты. Поставив сумку, вынул оттуда собранное: и булку хлеба, и несколько яблок, и горку печенья; открутил крышку, открывая мёд, купленный в фермерском домике неподалеку.

Разложив закуп, прикрыл глаза, настраиваясь на тонкие колебания в себе и окружающем мире.

— Призываю хозяина погостного, силу кладбищенскую. Пришёл помочь да сопроводить душу чужую. Ошибки исправить, — бормотал тихо, едва склонив голову. — Прошу знака, разрешения. Всё возможное постараюсь на благо места сделать.

Сначала была тишь. Через несколько десятков секунд на деревьях зашевелились листья, а Череватый почувствовал резкое и сковывающее напряжение в груди. Встал на ноги, оглядевшись.

Всматриваясь в каждую деталь, шагнул вперед. И тут услышал хлопок крыльев. Голову пришлось задрать, чтобы приметить чёрного ворона, который слетел с забора и плавно уселся на самое дальнее дерево — пышное, высокое и растущее за калиткой.

Но Жозефина была похоронена не там. Правее, за сухостоем.

Схмурив брови, он подхватил сумку и быстрым шагом направился к птице. Ветки едва слышно хрустели под подошвой туфель.

Видно было плохо. Темнота облепливала, густилась, заползала в глаза, словно пытаясь помешать. Ворон каркнул, заставив тело чуть дрогнуть. На ощупь вынув свечи, Влад зажег их, чтобы хоть немного прояснить картинку. Указание? Или просто птица? Да ну, в этом месте случайности бывают очень редко, особенно, сразу после просьбы о знаке. Направившись туда, куда смотрела пернатая, заметил небольшую горку земли в метре от себя. Свежую совсем. Осознание поразило мозг чересчур быстро, заставив качнуть головой. Ребенка тут похоронили?

Блять. Ему предлагают работать на детской могиле. Это же... нереально. Такие ритуалы ебашат по защитам слишком сильно, а фантом всё тянет привязаться к каждому прохожему. Потому что младенец не успел мир повидать. Они не знают чувств, не знают сложных эмоций и мыслей. Даже душа отделяется почти сразу, вливаясь на тонкий план и покидая плоть, к которой едва успела привязаться. Только вот это не обещает покой. Неиспользованная энергия хлещет и навеки впитывается да обосновывается на месте захоронения.

И что ж... Это так силы проверяют его стремление и готовность помочь? Пойти на риск? Может быть. А есть ещё вероятность, что Жозе после смерти обитает возле сына, а не на своём отшибе.

Надо проверять.

Несмотря на неуверенность, клокочущую в теле, парень разложил инструменты. И работа закипела, напитывая воздух первыми словами заговора.

— Не во имя Отца, Сына, да Святого духа, беса зову. Поработаем вместе, заплачу хорошо. Открывай через Дьявола, через супостата дорогу. Посмотрим, узнаем, отворим. Через Духа Нечистого о помощи прошу, — фразы, как обычно, выходили через приоткрытые губы с шипением, разрезая тягучесть кладбища. Руки в это время доставали зеркало, убирали ткань. Положив вещь, Влад воздвиг свечу в центр и кинул рядом купюру. — Открывай, да проведи ко мне Жозефину. Связь устанавливать буду, разговаривать. Через Дьявола, через беса, о работе прошу.

Повторяющиеся обороты помогали ему войти в состояние, что нередко зовётся трансом. Фокус не рассеивался, а внутрь пускался, на мысли, ощущения, указания. Переставали волновать редкие касания ветра и прочие жесты окружения.

На автомате пальцы нашли водку в сумке.

Резким движением открыв крышку, он вылил половину содержимого в землю, заставляя ту стать влажной. Следом за алкогольным угощением дьявольщине идёт и его кровь. Марая в ней деньги, он наконец-то ощущает привычное давление за спиной, на плечах.

Метается.

Только и фыркает помощник, говоря об умершей.

Спрашивает, где ребёнок.

Череватый выдыхает, закусывая губу. Вина настигает тяжёлым комом под рёбрами и уходить не собирается.

В голову лезут образы — тусклые, но узнаваемые. Чужие чёрные волосы смешиваются с белизной постельного белья. Шум воды заполняет уши, как наяву, но совсем скоро сменяется истеричным плачем малыша. У того, судя по обрывкам, розовые щёки и тёмная, едва отросшая шевелюра. Резко в этот ряд встревает простыня, которую руки, покрытые ссадинами и мозолями, завязывают в узел.

Всё это похоже на круговорот боли души, желающей на кого-то её вывалить. Чернокнижник стискивает зубы и старается сосредоточиться на связи с бесами.

— Мне нужен контакт, — сипло просит он, погружая руки в прохладную землю. — Не во имя Отца, Сына, Святого духа.

Ну так позови её. Думаешь, у тебя, блять, связи нет? Да куча.

На секунду погост затихает. И всё потому, что осознание бьёт в голову с особой силой: «Старый ритуал не позволит по-человечески душу проводить». Он не забывал, конечно, про воздействия, но не учёл маленький факт. Подавление воли — тоже привязка и энергия. Если эту нить между ними не разрушить, то покойница никуда не уйдёт, либо будет пастись возле него.

А если разрушить... Сам себе хуже сделает. Ведь откупаться придётся своими силами и здоровьем.

Владу пришлось на миг застыть, чтобы придумать другой выход. Хоть маленькую лазейку! Размышления метались обрывками, перебивая друг друга. Перекинуть на кого-то? Мороки много, времени мало. Оставить так? Придётся потом доделывать работу. Ладно, стоп. Сначала разговор с девчонкой. Дальше по ситуации. Если она и с привязкой не согласится уйти, то убирать её бесполезно. Надо выяснить настрой, чего хочет...

— Жозефина, — прошептал, чувствуя, как голова начинает гудеть.

В ответ донёсся лишь жалобный визг. И повторение, бесконечное повторение:

— Где сын? Сынок мой. Я хочу увидеть его, найти. Пожалуйста, скажи, где он, — звучало, словно шелест листьев.

— Он мёртв, Жозефина. И ты мертва.

Сначала ничего не происходило, но через пару секунд налетел ветер, который одним дуновением потушил свечу. Вновь стало темно.

— Его душа уже не тут, она ушла. И ты должна. Это будет лучше. Ты избавишься от боли, успокоишься, — продолжил он методично, хотя дыхание перехватило. Ситуация с каждой секундой становилась всё хуже.

— Я не могу, я должна... — очередной поток пропал в прохладных завываниях воздуха. — Я чувствую, он тут. Материнское сердце... Не врёт.

Чернокнижник тоже ощущал плотный ком энергии вокруг — тот шёл из-под земли, на которой происходил ритуал.

— Тут лишь тело. Душа твоего мальчика никогда не будет рядом, пока ты упираешься. Отпусти. И вы встретитесь не плотью, а по-другому, — покойница формировала вердикт, а его пальцы быстро нащупали спичечный коробок. Чиркнув, зажгли свечу вновь. Яркий свет ударил по глазам так, что пришлось прищуриться.

— Заколку, — в тоне послышалось животное отчаяние. — Заколку вернёшь?

— У меня её нет, — замялся лишь на секунду.

— Найди, — всё не унималась.

— Тебе в любом случае придётся уйти. Принесу твою заколку, но только если дашь направить, — рябь вокруг изменилась. Стала более... благоприятной, что ли? Решив не ждать, продолжил. Парень представил образ девушки такой, какой помнил, и собрал всю тяжесть взаимодействий с ней: приказы монахинь, подавление воли, своё раздражение, сегодняшнюю яму. Достав из кармана горсть мелочи, мысленно вдавил этот клубок в холодный металл, пропитывая каждую монету осознанием вины и долга. Резким движением кинул ту через плечо, слыша глухой стук о землю. — Откупаюсь. Скидываю ненужное, цепляющее и откупаюсь от каждой части.

На душе полегчало, но лишь на миг. Плотность воздуха на погосте не давала расслабиться, заставляя вновь и вновь повторять начитки.

— Через духа нечистого обращаюсь, через супостата. Связи земные разорви, да отправь дальше. Пусть место покинет и не запутается. Руки, ноги развязаны будут. Распутаются так же, как нить в моих пальцах, — вместе с говором он расплетал узелок, который вынул из сумки.

— Нет, подожди! — Взвизгнул гул, взорвавшись тысячами иголок у него в голове.

Но чернокнижник не остановился. Не имел права уже. Как заворожённый раз за разом повторял слова, которые шли прямиком от сердца. Всё то, что было вокруг, размылось, и лишь жёлтая свеча отражалась в его чёрных, стеклянных глазах.

Тело ломало. Энергия, истерично вьющаяся возле него, сливалась с мощью могилы мёртвого ребенка. Вместе они соединялись в могучий, сбивающий с ног тандем.

Череватый попытался встать. Подцепив пальцами ещё бутылку водки, вылил, взывая к покровителям с удвоенной силой. Чуял ведь, что трескается собственная защита и откат в физическое тело прилетит.

Не справлялся.

Слишком много вокруг чужих чувств, последствий, боли. Аж дыхание перехватывает спазмом.

— По связи нашей, по креплёной воле, разрывай цепи. Приказываю. Сама разрывай. Тело своё в покое оставь и не мучай живых, — тон из просящего стал приказным, возвращаясь к интонациям того самого, давнешнего заговора. Поняв, что другого выхода нет, Влад пошёл на риск. Решил проверить, какого качества ритуал его прошлый. И сможет ли он, живой, своими словами приказать ей. Мертвой. — Силу кладбищенскую поднимаю, у хозяина защиты прошу. Разрешение получил — теперь и помощь по праву требую. Открывай, открывай, подымайся.

Уши заложило, а ноги не держали. Грудь спёрло настолько сильно, что дыхание еле проходило. Сознание на секунду заволокло шумом и дымом. Качнувшись, парень осел на колени, опираясь руками за влажную землю. Пламя перед ним вспыхнуло, поднявшись вверх.

— Не во имя Отца, Сына, Святого духа, — продолжал тараторить, порой сбиваясь. Понимал, что если не дожмёт... Его сожрут тут с потрохами и косточек не оставят. Нужно волей доказывать.

— Я хотя бы мести не хочу, — крик духа заставил зажмуриться. — А вот другие...

— Обрывай нити. Обрывай, Жозефина, во имя Дьявола, во имя супостата, — послышался треск верёвки, которая порвалась у него в руках. Почти рассыпалась.

Щелчок.

Гул, полный картинок, визгов, скрипа свечи, внезапно отступил. Затих. Только небольшой звон напоминал о густоте и реальности образов, крутившихся тут пару секунд назад.

Парень ещё несколько минут сидел молча, прикрыв глаза и положив ладонь на макушку. Он слышал лишь своё сбивчивое дыхание на дрожащих губах. Виски ныли нещадно. Вставать не было сил.

Зато... закончил?

На дереве удовлетворённо каркнул ворон. Подняв свинцовую голову, чернокнижник медленно огляделся. Тишь да гладь. Даже бесы, любящие покапать на мозги после ритуалов, заткнулись, смешавшись с небесной чернью. Они дали побыть ему наедине с собой. Понаблюдать за мерно искрящим огнём таящей свечи.

Ветер стих, унося пропитанную несчастьем душу молодой девушки. А вот куда? Вопрос оставался открытым. Если та не отпустит, то пойдёт по нижним слоям гулять, а если сможет внять словам мужским, то быстрее в круг вернётся и получит шанс на перерождение.

Глаза открывать не хотелось. Под веками плясали багровые пятна, а в ушах, сквозь отступающий звон, пробивался наконец его собственный голос. Не тот, что читал заговоры, а внутренний, выжатый до последней капли.

...Сделал. Блять, сделал.

Мысли текли густо и медленно, как патока.

Этот ебучий ритуал старый... Подавление воли. Думал, прокатит. Ан нет. Только помешало. Нить-то осталась. Она будто приказ, который никто не отменил. А забирать назад своё же слово? Негоже. Так и долбоёбом можно прослыть, что магичит, а потом пытается стереть. Энергия пошла, раскрутилась...

Монолог прервался очередной вспышкой головной боли.

Хуй с ним. Со всем. Закончил, и на том спасибо. А эта сказала... «другие». Значит, видела настрой остальных покойников. Все закопанные в братских ямах, без имён, без молитв. Они — как Жозе, только молчат пока. Долго ещё будут? Мариам... Дурная, на погосте шарилась, кровь лила. Могла же и подцепить чего. Не только беса приманить, а ещё и стайку фантомов... Хотя, когда чистил её, нормально было. Но вдруг недоглядел? Свечой же слабовато негатив снимается. Лучше на кладбище. С перекидкой.

Вздохнув, он повёл носом и на мгновение нахмурился. Опять что ли чудится всякое? Правда, сейчас не гниль, а гарь, вперемешку с водкой. Но алкоголь-то понятно, его вон сколько в земле расплескалось. А горечь?

С неохотой повернув голову, парень замер. Сначала думал, показалось, а потом присмотрелся получше. Приют, всегда возвышавшийся над горизонтом, словно скала, сейчас подсвечивался. И из-за этого было видно чёрный, густой дым, который валил из окон первого этажа и тянулся вверх.

Тело сначала застыло в непонимании, а после по внутренностям прокатилось сметающее всё на своем пути чувство страха. Оно не облепливало и пульсировало, оно просто поглощало целиком.

music: Заповеди блаженства хор — Andre Serba

Хвалите имя Господне — Andre Serba

Блять, что?

Мысль пронеслась одновременно с действиями. Ноги, которые отказывались функционировать всего минуту назад, сейчас вполне себе могли ходить. И даже бежать.

Оставив свечу догорать, Влад понесся поближе, чтобы понять ситуацию. Сердце колотилось, отбивая чужеродный ритм в грудной клетке, а ладони потели. Спиной он чуял, как погост заактивничал, словно проснувшись, и энергия, довольная, жгучая, тянулась к зданию. К тому огню, что распространялся слишком быстро и с его стороны виднелся лишь чуть-чуть сбоку.

Приют Марии Магдалины горел. А вместе с ним в опасности были простые воспитанницы, монахини, дети. Мариамна.

В голову дало осознание, напоминающее звонкий удар. Она там одна, может, заперта где-то или... Сама устроила поджог. Но осмелилась бы? Смогла? Сука. От отчаяния сделала бы что угодно.

Теперь каждая частичка чернокнижника действовала на адреналине. Терзающее чувство обуяло шею, заключая в свою хватку и раскрывая истинные переживания. О смерти? О её смерти?

Стоять.

Прогремел знакомый голос дьявольщины, а на плечи водрузилась тяжесть, останавливающая ту глупую попытку пойти внутрь, что Череватый рискнул предпринять.

Не рыпаемся.

— Что? — вопрос вылетел из лёгких со свистом. — Нельзя же просто стоять, когда такое... Невозможно, еб твою матір! Перестань вказувати, рипнусь, якщо вирішу. (*Невозможно, еб твою мать! Перестань указывать, рыпнусь, если решу. (с укр.))

Тон стал бегающим, шипящим. Сам не заметил, как на привычный язык перешел.

Ты не понял? Не учуял, блять. Оглянись на кладбище! На мёртвых! Все до одного хотели отомстить, выжечь этих тварей с земли вместе со зданием. Очистить, восстановить баланс.

— Ну не покійники ж підпалили!(*Ну не покойники же подпалили! (с укр.)) — чернокнижник начинал злиться. Панически. — Згинь, сука.

Вместо ответа сотни звуков, просьб, рыданий нахлынули на его нутро, просто сметая этой волной мужскую спесь. Бесы всё это время сдерживали поток неупокоев, защищая, а теперь лишь приоткрыли щель, чтобы Влад смог ощутить всю силу и ярость фантомов.

Тот лишь с тихим матом скрутился, приседая. Вымотанное после ритуала тело на пару с адекватностью сознания едва держались в строю. Долго выдерживать гомон не смог — через десяток секунд сипло вымолвил:

— Хватит! Я... — запнулся, вытирая побежавшую из носа кровь. — Не во имя Отца, Сына и Святого Духа. Отпускай, отпускай, отпускай.

И перестань о дуре своей думать. Она сделку заключала? Заключала. То, что сделала это криво — не твоя проблема. Её помощник и разберётся с тем, как платить. Кровью или жизнью.

— Но... — парень не знал, что делать. — Не буває однозначно. Біс не суддя. Вироки не йому виносити. (*Не бывает однозначно. Бес не судья. Приговоры не ему выносить. (с укр.))

Шум отступил от него, давая мыслить чуть яснее.

А тебе-то что? Думаешь, помогать всегда сможешь, принц? А нет. Оставь. Идиотки в этом мире не особо нужны.

— У нас просто було мало часу для занять (*У нас просто было мало времени для занятий. (с укр.)), — зло фыркнул он, оправдывая ученицу и достал из кармана иглу. — Що я сделать могу? На какую розвилку дозвіл? (*На какую развилку разрешение? (с укр.))

Прими путь. Покойнички её рукой творят хаос.

Проскрипел голос. Не забавлялся — всего лишь не хотел вмешиваться в предначертанный порядок вещей.

— Нет, нет, — он не мог думать обо всех жертвах сразу, иначе сразу разорвался бы от ужаса. Хотя бы о Мариам. Хотя бы о человеке, который сделал много говна, но явно не заслуживал смерти. О человеке, который больше него хотел этой самой жизни и шёл ради неё по головам. О человеке, который... стал родным, буквально неотделимой частью его работы тут. Чтобы что? Сдохнуть, как собака, надышавшись гарью? Исполнить предназначение? Хуй там. — Я спрашиваю о действиях. Говори! Через Дьявола, через супостата, через Духа Нечистого о помощи прошу.

Скатившись в судорожные начитки, рассёк палец иглой, давая крови свободно катиться по коже и падать тёмными пятнами на землю. Изнутри трясло. Краем уха слышался переполох внутри приюта, и от этого факта сердце сжималось до боли. Не такого финала хотел. Пожалуйста, не такого.

Настолько всё плохо?

Дьявольщина удивилась, приглядевшись к нему. А чернокнижник продолжал шептать, требовать, алые капли проливать.

Воздух трещал.

Хер с тобой. Тогда выбор. Или не мешаешься под ногами и даёшь сдохнуть этой своей, либо идешь. Но.

На миг замолчал, обрушивая на парня тяжесть предстоящего условия.

Но становишься наставником. Реальным. Она продаёт себя силе на контракт. Как ты. Пусть работает до конца века, расплачивается за каждый подаренный вдох, слушается. А тебе, Владик, озвучить это условие придётся. И помогать в исполнении. Если успеешь.

Тишь.

Кровь стынет в жилах, а глаза сами собой распахиваются от ужаса. Он поменял смерть в петле на жизнь. На кабалу под управлением чернухи. Мариам... ждёт тоже самое?