Почему Ты знаешь меня?

Нет ни небес в сиянии славном, ни ада, где жарятся грешники. 

Здесь и сейчас день наших вечных мук! 

Здесь и сейчас наш день наслаждения! 

Здесь и сейчас наш шанс! 

Выбери же этот день, этот час, ибо спасителя нет!

Второй день занятий начался с кружек, преспокойно стоявших на столе и источавших странный травяной аромат.

Мариам, дёрнув бровью, принюхалась. И что это всё значит? Влад, заметив заминку, хлебнул своего пойла и выложил перед ней печенье.

— Пей чай, — вздохнул, отклонившись на спинку стула. На подозрительный взгляд девчонки только закатил глаза. — Ничего я не травил и не заговаривал. Тебе просто энергия нужна. Де ты её ещё возьмёшь?

Ну раз для работы... Подумала воспитанница и, поддавшись внутреннему чутью, которое шептало о том, что всё будет нормально, поднесла кружку к губам. Сначала было просто горячо, но потом сквозь согревающую теплоту пробилась непривычная сладость и свежесть. Пальцы, что держали посудину, приятно покалывало. Оправдание, мол всё это сугубо для учебного процесса, уменьшало тревогу и настороженность. Звучало правдиво и значило, что странное чаепитие было предложено не из заботы.

— Появились какие-то вопросы? — дёрнул бровью парень, со скептицизмом всматриваясь в синяки под глазами на лице напротив.

— Ой, знаешь, всего несколько, — глухо ответила, попивая чай. — Например, почему меня полвечера дёргало, как ненормальную? И голова раскалывалась. И...

Замолчала, поняв, что ещё чуть-чуть и всё недовольство польётся изо рта само собой. И вряд ли оно будет связано со вчерашними ритуалами или бесами. Только напомнит простые человеческие жалобы.

— Я думала, ты всё почистил.

— Ну так да, — он надкусил песочное печенье. — Представь, что твоё энергетическое поле — це купол вокруг тела. И в него проникает всякая брехня: негатив других, злость твоя, дьявольщина. И вся эта вот плёнка, яка должна держать в балансе... порезана и в дырках, а под нею ещё и сгустки скопились, которые так и норовят под кожу забраться. Чисткой ты всё выдираешь. Остаются проплешины, и они болят. Надо их залечивать, а не пытаться снова залепить теми же способами.

— И долго это?

— Смотря як поведёшь себя. Коль на кладбище опять побежишь, то будет не поле, а решето. И бесы ручкою оттуда помашут.

Мариам в ответ фыркнула, катая по нёбу рассыпчатую текстуру десерта.

Через какое-то время чернокнижник встал, поставив кружку со стуком на стол.

— Поднимайся, надо нормально начинать заниматься.

— Чем? — произнесла с опаской, но слезла со стула.

— Догадайся, — окинув её взором, продолжил. — Сейчас считывать мою энергетику будешь.

— И как это делать? — скривилась из-за пробежавшей волны беспомощности.

В мире магии девушка была сродни ребёнку, что тянет в рот всякую ересь и не понимает, как устроены примитивные процессы. От этого становилось неловко. Пытаясь ухватиться за миллион нитей и догадок, только бегала от одной к другой, так и не складывая полную картину. Может, действительно пора бы признать собственную некомпетентность? Что с бесом на воле сгинёт, просто-напросто слетев с катушек из-за силуэтов, знаков и намёков от сил?

— Когда пытаешься читать любого человека, старайся в очи смотреть. Они ж отражение нашей души. Потом, надо откинуть лишние думки. Ты... как бы не тут. Ты в пространстве, нейтральный наблюдатель, который может заглянуть за ширму внешности человека, — Влад протянул ладонь. — Возьмись. Так будет проще.

Сцепив зубы Мариам вложила свою руку в его, стараясь сильно не сжимать пальцы и не опираться. Но сразу кожу кольнуло тепло. Яркое, живое, преследующее каждый тактильный контакт с обычным человеком.

— И... что? Что я должна буду ответить? — она соизволила встретиться взглядом.

— Ну можешь попробовать описать через предметы, запахи, цвета, природные явления. Шо угодно.

Шумно выдохнув, воспитанница постаралась начать. Сначала, прокручивая в голове выданные инструкции, нахмурилась. Ну что за бред? Как сравнить непонятное под названием «энергетика» с бытовыми вещами? Разве возможно? Звучит по-идиотски.

Но отступление казалось немыслимым. Она уже здесь. Смотрела ему в глаза и держала за руку.

Отстраниться от мыслей.

С этим проблем никогда не возникало. Рассеивание было привычным, мягким, почти спасительным. Вмиг, словно кто-то дёрнул за рычажок, тревожная путаница в теле сменилась ленивым безразличием, оставив в очах лишь туманность. Приют отошёл на второй план, а мозг двоило, и тот отказывался понимать, где находится тело хозяйки: что кабинет окружает повсюду, что сквозняк по полу скачет, что чернокнижник стоит совсем близко.

С реальностью соединяло лишь явно осязаемое тепло на ладони и чернота зрачков напротив. Угольные, тяжёлые. Потянуло раствориться ещё больше, чтобы поддаться этому бесконечному, плотному потоку. Проваливаясь куда-то глубже, уловила не картинки, а ощущение.

— Вязкое такое всё, как трясина болотная, — губы еле размыкались. — Кружит в темноте. Я не знаю... Представь, что смерч пытается снести топь, а она не поддаётся и липнет к самому ветру.

Слова казались далёкими и несвязными. Странное погружение манило всё больше — в дебри чужого сознания, в сущность, в нечто настоящее и скрытое. Чувствовать мир становилось сложнее, а мелкий якорь едва помогал. Поэтому чуть шевельнув пальцами, девушка надавила, смутно ощущая чужие костяшки.

Только вот со следующим шагом в пучину прогадала. Перед носом выросла стена. Плотная, покрытая ржавчиной и шипами.

Перемены поползли сразу. Вместо потока густой энергии, её окутал холод. Он тянулся по шее, по ногам, по спине и словно откидывал обратно, в ту самую реальность, из которой пришлось вырваться. Глухо.

Мариам зажмурилась и опустила голову. В полутьме мыслей до сих пор отсвечивала чернющая радужка, будто её выжгли на подкорке сознания.

— Всё нормально? — прошелестело рядом.

Тело дёрнулось, содрогнувшись. Слишком резкий был переход из тягучей потоки к миру, где туфли, оказывается, жмут, а сердце стучит набатом в сознании. Девушка и не заметила, как вцепилась в чужую ладонь мёртвой хваткой, совсем забыв про осторожность и страх.

— Что это было? — вдохнула, разлепляя веки. Странный комок остался грузом под рёбрами.

— Скорее всего защита. Моя, — напряжённо протянул Влад, ведь сам был удивлён. — Ты куда вообще копала?

— Туда, — она дёрнула свободной рукой, махнув вперёд.

Воспитанница перевела взгляд на их сплетённые пальцы. Что-то внутри отреагировало буйным толчком и заставило разорвать контакт. Резко, отходя на шаг назад.

Через секунду Мариам уже снова сидела на стуле и отпивала остывшие остатки чая, только чтобы чем-то себя занять. Её бравада ощущалась такой же хрупкой, как фарфор в ладонях. Страха не было, но покалывало противное осознание того, что она нуждалась в протянутой руке, в якоре, твердо стоявшем на почве реальности.

— Радикально, — покачал он головой, отходя к столу, чтобы скрыть своё смятение. — Увлеклась чересчур.

Влад смотрел на неё задумчиво, подбирая слова.

А в девичьей черепушке разгорелась привычная кипа мыслей и осознания. Едва проклевывалось понимание того, что она говорила и куда лезла. Болото? Смерч? Что? Перекручивание «упражнения» приносило лишь новую головную боль и непонимание. Когда ты в процессе... Всё идёт естественно, правильно, а вот когда пытаешься объяснить произошедшее хотя бы самой себе, возникают проблемы.

В затылке отдавало тяжестью и от недосыпа, и от последствий чистки, и от сегодняшнего мероприятия. Единственная радость за день — бес поутих, перестав выползать из любой щели сознания. И не делал хуже, как в прошлый раз, а просто... притаился. Лежал себе, подперев голову рукой, и закатывал глаза, смотря на кадры жизни, как на скучнейший фильм.

— Ладно, — голос наставника прозвучал резко, возвращая их обоих к реальности. — Ты сделала... больше, чем нужно. Поздравляю, у тебя талант к вторжению.

Она повернулась, и в её позе он прочитал не гордость, а растерянность и усталость.

— А теперь — почему это погано, — продолжил, начиная расхаживать по комнате, чтобы лучше думалось. — Энергетика сил, с которыми ты хочешь иметь дело, в тысячи раз плотнее и агрессивнее моей. Якщо ты так же безрассудно сунешься в неё, та не мягко вышвырнет. Сожрёт и выплюнет, когда всё вокруг уже разрушится. Ты должна не нырять с головою. Ты сначала... должна нащупать дорогу. Даже если та без урвищ и склонов, то идти маленькими шагами, а не кувыркаться вниз, пока хребет не сломаешь.

Дальше тренировка шла в том же ритме. Подождав, пока мозг Мариамны снова сможет обрабатывать сигналы, Череватый загрузил информацией о балансе всех существующих сил: почему так важно его поддерживать и почему мы обязательно платим, когда просим.

Потом, споря о заговорах и намерении, для лучшего понимания, начал вырисовывать ей схемы в старом блокноте.

— Как может мысль быть важнее, чем действие? Я же не могу их контролировать! — хмурилась девушка, глядя на корявые изображения человека, мозга и результата, которые Влад связал, обведя в кружок.

— И не надо! — парировал, чувствуя, как в голосе прорывается его собственная страсть к предмету. Он жил этим. И впервые за долгие годы у него был тот, кто мог это воспринять, а не шугаться и пальцем тыкать в способности, как в отклонение. — Просто улавливай их, чтобы не получилось так, шо говоришь одно, а хочешь другое. Вот, дивись.

Влад объяснял, а сам ловил себя на том, что следит не за пониманием темы, а за резвыми огоньками у неё в глазах, которые вспыхивали, на самом деле, так редко, аж по пальцам можно было пересчитать.

Зачем-то отмечал касания ладоней, ставшие за этот час почти нормой. Ведь чем больше собеседница пыталась понять магию на практике, тем меньше остерегалась контакта. Хоть и брови её тёмные нередко хмурились, высказывая недовольство.

Когда час истёк, чернокнижник почти с облегчением объявил об окончании. Дверь хлопнула, оставив его в комнате с шумящим гулом наедине. Физический контакт. Предлагал как необходимость, но теперь понимал, что это была ловушка. Прикоснуться к её энергии — значит нащупать дикую, искрящуюся, раненую суть, которую нужно помочь перенаправить или распределить.

Только вот с каждой секундой становилось всё труднее убеждать себя, что это — лишь жалость.

***

Вторая половина дня проходила так, как и всегда, но монахини странно переглядывались да перешептывались. Под вечер Мариамна поняла почему.

Стараясь не обращать внимания на боль в голове, она мыла посуду. Тёплая вода стекала по коже, а пальцы усердно елозили тряпкой по тарелке. Где-то в столовой хлопнула дверь и послышалась ругань. На кухне людей было немного — большинство воспитанниц чистили к ночи рабочие помещения.

— Только попробуй нас завтра опозорить, Жозефина!

Раздался звонкий хлопок, как от пощёчины, и на секунду повисла оглушающая тишина. Казалось, что даже кран стал журчать тише. Днём Мариам пыталась считать энергию Жозе по заданию Влада, которое он сформулировал как: «и попробуй без своих выкрутасов смотреть на энергетический купол». Но это оказалось сложнее, чем думалось, потому что потенциальная жертва вечно отводила глаза и пряталась за голубым платком. Либо утыкалась носом в работу, не слыша никого и ничего.

— Еле ходишь! С такой кислой миной нельзя появляться перед репортёрами, — бурчала монахиня, зло насупившись.

А вот теперь девушка навострила уши пуще прежнего. Репортёры? Камеры? Каждый год они приезжали на день, и тогда начинался спектакль похлеще, чем в воскресенье. Ведь нужно всех выстроить в ряд, заставить нацепить на лицо маску благодарности. Чтоб остальные видели, как приюты Магдалины помогают заплутавшим и как превращают их разбитую вдребезги жизнь в райский уголок. Мерзость.

И если съёмки начнутся завтра, то их всех ждёт незабываемое утро, полное бесконечных инструктажей и отдраивания каждой плиточки пола...

Так и оказалось.

Под постоянно сопровождающий командный тон они сначала переоделись в такие же отвратительные, но новые комплекты одежды. Не застиранные и заплатанные. Теперь цвет отдавал болотной тиной, делая бесформенное платье ещё более убогим.

Вторым шагом была прическа. То, на что закрывали глаза в обычные будни, сегодня оказалось под запретом. Никаких торчащих прядей или, не дай бог, распущенной шевелюры. Мариамне заплели косы, расчёсывая волосы с такой силой, что под конец кожа головы горела, а её нутро сто раз прокляло жёсткие руки Грейсин.

Воспитанницы энтузиазма не излучали. Одна радость была — работа в прачечной на сегодня отменялась. И некоторые предпочитали играть роли смиренных дев вместо тяжкого труда.

Уже представляя безразличные лица репортёров с камерами и слыша звук мотающейся плёнки, девушка ступила на улицу, где нужно было оперативно снять бельё, чтобы ничего не портило кадр. Сбоку послышался разговор. Хотелось замедлиться, но сопровождающая монахиня подогнала её, шлёпнув по плечам ладонью. Те раны уже заживали, но, всё равно, чужое действие вызвало столб живого раздражения.

Сдирая простыни и убирая прищепки, Мариам уловила отдельные фразы. По грубому, угловатому английскому стало понятно — Влад пытается в своей манере что-то объяснить настоятельнице.

— ...Нельзя показывать... — конец фразы перебил шум ветра. — ...А если сделает что-то?..

— Я понимаю ваши опасения, брат Владислав, — голос Агнес был чуть громче и твёрже. — Надо подумать. А вдруг узнают?

— А вдруг... — он облокотился на кирпичную стену. — ...будет плохо для репутации.

Девушку толкнули, задев спину корзинкой для белья. Это было что-то сродни знака «поторапливайся» в их кругах. Никто не любил замерших и тормозящих работу. Потому что получить наказание за чью-то нерасторопность могли все. И очевидно, ни одной из воспитанниц этого не хотелось.

Кинув последний взор на чернокнижника, она исчезла в здании. Скрывать от себя самой горечь из-за пропуска тренировки было невозможно. Да, в кабинете парня напряжённо, иногда сложно, когда тот пытался добиться от неё понимания магических процессов экстерном, но никогда... так. Утомляюще, с унижением, витающим в самом воздухе. Лучше вдыхать запахи странных ингредиентов, чем въевшегося в слизистую порошка.

***

Когда её всё же привели к Владу в назначенное время, на лице проступило удивление. Хлопнула дверь.

— Ты... Это про меня говорил? — недовольно скривившись, она прошлась к противоположной стене и распахнула починенное окно. Ставни скрипнули, поддаваясь резкому движению. Ветер ударил в лицо запахом нагретых на солнце трав и хвои. — Утром, Агнес. Будто я буду перед камерами рвать на себе волосы и выть нечеловеческим голосом.

Чернокнижник оторвался от блокнота, в котором бесконечно что-то помечал, и глянул на этот негодующий комок язвительности. Поднял бровь.

— Может, и выла бы, — парировал, привставая, чтобы поставить на стол кружки с чаем. — Вид у тебя соответствующий.

Выглядела девчонка презабавно: странное платье, колыхающееся на ветру, блестящие косы, придававшие лицу слишком молодой вид, тёмные глаза, следящие за каждым его движением. Она фыркнула, впиваясь пальцами в деревянный подоконник.

— Мне всю голову расчёской исцарапали, а ему смешно, — пробубнила, вдыхая летний воздух.

От чашек поднимался пар, и через минуту воспитанница уже села на свой стул, прихватив напиток. Больше о составе варева не спрашивала. Раз всё ещё живая, значит, и вчерашнее было безопасным.

— Что сегодня?

— Расскажу про защиты, порядок ритуалов и откупов, — парень закинул ногу на ногу, покачивая носком кожаных туфель. — Шо б ты связала между собой вчерашние заговоры и важность баланса.

И он начал рассказывать. Отпивая горячий чай и жестикулируя свободной рукой, уже и сам выглядел вольнее, а не как в первые дни — высокой глыбой с жутким взором. Мариам честно пыталась слушать и осмыслять, но пазлы в голове не складывались, а фразы о весомости обороны перед сделками и контрактами расплывались, заглушаемые ещё более острой болью. Кожа чесалась, и пальцы сами собой то тут, то там касались висков и затылка. Натянутые пряди сковывали даже движения шеей.

Через десять минут она не выдержала. Выдохнула и зло сорвала жёсткие резинки.

— Невозможно, — только и слетело с губ.

Потребовалось какое-то время, чтобы её руки расплели эту связку на каждой из кос. Хотя из-за таких выходок могло не поздоровиться, надежда остаться незамеченной до конца дня витала в мыслях лёгкой дымкой.

Напряжение ушло. А когда появилась возможность запустить пальцы в тёмную шевелюру и сбить застои, то шумный выдох пролетел по комнате. Девушка прикрыла глаза, впервые за день чувствуя тень свободы. Волосы с неровными концами попадали на лицо, щекоча кожу. Обычно те были аккуратно убраны за уши и закреплены двумя хлипкими заколками.

Она повертела головой и с облегчением закинула локти на стол, привалившись щекой на одну из рук. Глянула на наставника. Тот отчего-то смотрел на неё не моргая.

— Что?

— Ты похожа на взъерошенного воробья, — скрыл усмешку в кружке, пока отпивал напиток. — У меня дома такие под окнами сидели нахохлившись. Мы с друзьями их кормили иногда.

Мариамна закатила глаза, а потом, словно поймав эту цепь иронии, скептично уставилась на принесённое парнем печенье. Уловив её взор, тот и вовсе поджал губы, сдерживая смех.

Чтобы изо рта не вырвалось невесть что, он поднялся, двинув стул.

— Ладно, хватит трапезничать, барыня, пойдём практиковаться, — голос имел оттенки такого простого веселья, что сама воспитанница уже давно не слышала.

В приюте и улыбку добрую редко встретишь. Куда уж там до... шуток. Забыв о том, что подколы были посланы в её сторону, встала, видя, как Влад направляется к двери. Это удивило.

— Мы разве не тут будем? — спросила, останавливаясь через несколько шагов. В бледном, дымчатом отражении стекла она попыталась уложить хаос на своей макушке. В итоге просто заправила всё за уши. Сам он воробей. Идиот.

— Нет, пошли в твоё любимое место, — бросил, отворяя щеколду. Сегодня девушку сюда провожала Грейсин. А та, по обыкновению, доверяла дела безопасности наставнику, к которому прониклась тёплыми чувствами. Ну, это учитывая частоту её вопросов о Польше и бедном, несчастном детстве мальчугана, который вырвался из ужасов войны да пришел к Богу... Такую байку травил сам Череватый, а любопытная монахиня подхватывала, находя всё больше вопросов и цепляясь к мелочам. Не со зла, наверное, а из искреннего желания узнать что-то о мире за пределами Ирландии. — И не шуми.

Оглядевшись, шагнул за порог.

Мариам прошмыгнула следом, осматривая непривычно пустой и тихий приют. Остальные, скорее всего, во дворе, пляшут под дудку репортёров и делают вид, что счастливы оказаться в этом дивном месте. Идти по пути Божьему.

Вместо того чтобы свернуть направо, к ряду комнат монахинь, они остановились перед дверью. Достав ключ, чернокнижник легко её отворил, продемонстрировав новый, ранее неизведанный проход. Лестница выглядела потёртой во многих местах, а некоторые доски на ступенях проседали.

Соблюдать молчание становилось всё сложнее. Это... всегда тут было? Почему ей не пользуются? Пахло в проходе затхлостью и пылью, но на полу виднелись следы. Влад часто здесь ходит? Или только недавно нашёл?

Необходимость закидывать вопросами отпала, когда им пришлось войти внутрь. Заперев всё снова, парень, увидев поражённое лицо собеседницы, пояснил:

— Левое крыло мало кому нужно. Ты ж сама видала. На втором этаже мой кабинет, пара кладовок и классов, а внизу кладбище и захламлённые залы. Видимо, раньше здесь всё-таки проводили уроки, но потом на помещения наплевали. И ход закрыли.

Тот говорил, спускаясь вниз с уверенностью. Даже не заметил, как у воспитанницы на миг сжались кулаки и по спине дрожь пробежала от стука двери. Здесь было не особо просторно и светло, отчего в голову лезли не самые лучшие мысли. Знали бы о проходе те мерзкие мужчины из Общества... Её передернуло.

Поспешив добраться до первого этажа, облегчённо выдохнула, когда перед ними открылся знакомый коридор. Ни души в нём не было. Хотя...

Между звоном ключей и гулом собственных шагов она смогла расслышать тихий, методичный стук чёток, трущихся друг об друга, и шелест рясы. В животе завязался узел, а глаза расширились. Им нельзя попадаться. Абсолютно точно нельзя. Как этот... наставник будет объяснять монахиням, что он и его верная бесноватая находятся в никому ненужном крыле, а не в кабинете, где тот и должен был скрывать её от репортёров?

Вот чёрт.

В голове сразу взбунтовалась чёткая мысль:

Впереди закоулок.

Слишком уж быстро выйдя из оцепенения, она дёрнула парня за рукав. Не обращая внимания на его удивлённое, почти карикатурное выражение лица, оттащила от выхода. В нескольких шагах и правда был проход, и, кажется, при первой вылазке на кладбище Мариам его замечала. Там не находилось ничего особенного — лишь окно, пара растений и несколько ящиков под подоконником. Дверь была давно снята с петель, но если встать за угол...

Влад не стал сопротивляться и позволил себя затащить непонятно куда, а услышав звук чужого разговора, замер у холодной стены. Нахмурился. И, кажется, впервые мысленно отблагодарил вечную паранойю нервной союзницы.

Стояли близко. Чересчур. Так, как в обычной ситуации девушка никогда бы не позволила к себе подойти: её плечо касалось его груди, а рука задевала бедро. Спина оставалась напряженной, как струна. Но двигаться нельзя, потому что монахини сейчас — худший исход. Бешено колотящееся сердце, казалось, гремело на весь коридор.

Он положил ладонь на её плечо, предотвращая любое неразумное действие, а она сжала губы и почувствовала, как пальцы мелко задрожали. Грудь спёрло. Стараясь глубоко дышать, застыла в одной позе и обратила всё внимание на звуки коридора. Только бы не ощущать реального присутствия за своей спиной.

Шаги приближались, а за ними тянулся разговор. Негромкий и пронизанный холодом.

— ...не успели передать в новую семью, — звучал голос Виктории. — Мальчик ослаб от лихорадки, сестра Грейсин неделю с ним возилась. Господь забрал его к себе несколько часов назад.

— Как не вовремя, — пробубнила матушка Агнес, вздыхая. — Царство ему небесное, сестра. Завтра надо будет решить этот вопрос и как обычно справим. Сегодня камеры повсюду, возвращайся пока к остальным.

Говорили так буднично, что на миг сознание замерло в шоке. Девушка едва отклонилась назад, наткнувшись затылком на чужое тело.

Хотелось забыть услышанное и не складывать картину воедино. В радужке блеснуло безрадостное понимание: это не какой-то ребёнок. Это сын Жозефины, о котором и слышно давно ничего не было. Приятнее тешить себя иллюзиями, что малышу нашли достойный дом. Да, отлучили от матери, но всё же...

И... «Решить вопрос»? Как, интересно, они справляются с детскими смертями? От всплывших догадок затошнило.

Пульсирующая паника не отступила. Только преобразовалась, решив переключиться на острую мысль: «Кажется, всё заходит слишком далеко». Кража заколки, колдовство, издевательства над Жозе и попрекания монахинь. Что будет, если та узнает о судьбе сына?

Шаги наконец-таки отдалились, позволив воспитаннице отойти вперёд, опираясь рукой о стену. Коридор внезапно показался странным и плоским, а кожа едва ощущала шероховатость под пальцами. Узкое пространство, тело за спиной, запах воска и полыни, исходящий от его одежды — всё это сплелось в один сплошной клубок ужаса, сжимающего горло. Она дышала часто и поверхностно, понимая, в какую ловушку сама себя загнала.

Мужчина. Позади. Снова. Старые, липкие воспоминания шевельнулись на дне сознания, и горло сжалось спазмом. Но сквозь этот хаос паники пробивалось другое, ясное и холодное понимание: Влад. Он не тронет. Он не из тех. Он уже... Они знакомы месяцы. Он спасал её от того проповедника. И никогда... Даже сейчас стоял неподвижно у той же стены, не пытаясь приблизиться, не хватая её, не говоря ни слова. Просто ждал.

Это осознание не унимало дрожь коленей и не убирало ком из горла, но позволило сделать резкий, короткий вдох и медленный, прерывистый выдох.

— Они... — её собственный голос прозвучал сипло и неестественно громко в тишине коридора. Замолчав, сглотнула, заставляя себя объяснять спокойнее, чётче. — Они говорили о ребёнке. О сыне Жозе.

Девушка видела, как его брови чуть сдвинулись. Он не знал. Конечно, не знал. Ему нет дела до сплетен приюта и подробной биографии тех, на кого колдует.

— Думала, его... отдали в семью. Неделю назад. — слова давались с трудом. — А тут...

Замолчала, предлагая чернокнижнику соединить факты. Сама уже сложила мозаику, и картина вышла настолько чудовищной, что даже её, видавшую всякое, передёрнуло. Дети умирали в приюте, и это не было новостью. Но вот такое... такое циничное «как обычно»... Предполагало систему. Бездушную, гадкую, скрывающую смерти малолетних.

И Жозе... Господи, Жозефина. Всё ещё ждала весточки, всё ещё молилась за своего мальчика, а он уже...

Внезапная волна тошноты, на этот раз совсем не связанной с её страхом, подкатила к горлу. Мариамна сглотнула слюну, отворачиваясь.

— Надо идти, — прошептала больше себе, чем ему.

Стоять в коридоре было опасно и глупо, а на кладбище хоть воздуха свежего можно ощутить.

Она сделала шаг, потом другой, всё ещё не решаясь посмотреть на него прямо. Плечи были напряжены до боли, но ноги, на удивление, слушались. Двое шли рядом, сохраняя дистанцию, но не отставая друг от друга. Молча. И в этом молчании сквозило странное, немое понимание.

В голове у девушки гудело. Страх перед Владом отступил, затопленный куда более чёрным и реальным ужасом. Но где-то глубоко внутри, в самом уголке её сознания, теплился крошечный, слабый вывод. Ничего плохого, по итогу, не произошло. Он по-прежнему на её стороне. Понимает. Не лезет. И это имело куда больший вес, чем все его уроки по магии вместе взятые.

Через минуту дверь кладбища отворилась с тем же знакомым скрипом. Чернокнижник, видимо, откопал где-то ещё один ключ, раз смог провести их сюда. Свежий воздух ударил с небывалой силой в лёгкие и показался Мариамне глотком свободы после удушающих стен приюта. За высоким забором слышались разговоры и звучные мужские голоса. Репортёры.

Попытавшись выкинуть из головы диалог монахинь, прошла пару шагов вперед, сцепив зубы. Сюда, получается, ещё младенцы попадают? Взгляд проскользил по влажной земле и скошенным крестам. Если бы каждому погибшему делали отдельную могилу, погост бы расплылся на сотни метров, занимая часть поля по соседству. А территория была не такой большой... Значит, они всех подряд в одну яму скидывали? Но...

— Так, — парень на неё не смотрел, давая время прийти в себя и пропитаться тишиной, витающей вокруг. — Отложи то, что было в коридоре. Нам продолжить бы...

Он остановился на переплетении двух редких, протоптанных монахинями дорожек. На перекрёстке.

Девушка подняла голову, чувствуя, как ветер треплет распущенные волосы с бо́льшим азартом. Кивнула. Непонимание, осознание, медленно начали трансформироваться в холодную ярость. Противный ком эмоций застрял в груди и теперь разливался по венам тяжестью и готовностью к реальным действиям, а не только теории.

Два дня. Два чёртовых дня осталось.

— Первое, — начал Влад, и в его тоне снова проскользнули эти черты наставника. Глухие и знающие. — Любое место силы — оно як живое существо. Свой нрав, свои привычки и порядки. Погост — не исключение. Тут соорудилась определённого рода защита из-за кучи лет существования. Ну, и есть Хозяин или Хозяйка. Смотря по месту.

Повисла пауза, за которую воспитанница должна была успеть переварить сказанное.

— Прежде чем ритуалить и пользоваться площадью, нужно войти, представиться, поприветствовать Хозяина. Лучше дарами, конечно. Мёд, яблоки, хлеб. Всякое. Вот куда толкнёт положить, туда и несешь: под дерево, возле ворот или у заборчика. Це нужно внутри ощущать.

— Как энергию? — уточнила, подходя чуть ближе.

— Да, — он сложил руки на груди, оглядывая её и пытаясь найти хоть каплю понимания в молодом лице. — Встань теперь где удобно и закрой глаза. Не бесовщину, не меня шукай. Сам вкус места почувствуй.

Послушавшись, прикрыла веки, вновь оказываясь в потоке своих мыслей. Отбросить липкие остатки паники и дрожи было сложно. Да и не чувствовалось сначала ничего: лишь прохлада на щеках, шелест листвы и стук собственного сердца. Под грудью нечто царапалось, просясь на свободу, но она затолкала порыв обратно.

Через несколько минут под ногами прошла пульсация. Едва заметная, промёрзлая, словно земля дышала сквозь ледяную корку. Одновременно с этим на плечи опустилась тяжесть. Покалывая, та сжала спину в оковы, не оставив возможности вдыхать полной грудью. Не было ни черноты противной, как она ожидала, ни чего-то светлого. Только древняя, гнетущая сила, обуявшая всё кладбище.

— Ни капли спокойствия, — буркнула себе под нос, с хмурым усилием держа глаза закрытыми. — Гнилое и тяжкое.

— Вот именно, — голос чернокнижника прозвучал одобрительно. — Волны спокойствия тут — це маска. Чтобы затянуло, чтобы ты тут и осталась. А если практикуешь, то надо смотреть правде в лицо и договариваться с тем, что есть. Не обманываться, не обращаться к бесам и покойникам в самом начале. Если хозяин признает тебя, то и защита сильнее станет, и работать проще будет.

Мариам открыла глаза, встречая пристальный, тёмный взгляд.

— А как добиться его признания? Кроме откупа? — спросила, сама удивившись ходу мыслей. Ещё несколько месяцев назад она сочла бы это бредом. Теперь же понимание совершенно сумасшедших тонкостей было необходимо для выживания.

— Уважением, — огляделся. — Не шуметь, не осквернять могилы. Лучше даже прибираться на них. Не брать ничего без спроса. А если срочно нужно — дай щось взамен, прислушайся, посмотри вокруг. Само пространство будет посылать тебе знаки.

После объяснения конкретики: что лучше отдавать, как землю погостную выносить, что животные тут означают, он повёл её вдоль крестов. Пытаясь показать различие в местах, руки девичьи направлял на предметы, впитавшие разные энергии. То к заброшенному углу приведёт, то к могиле суицидников, которая даже без опознавательных знаков вибрировала на теле колкой дрожью.

Мариамна слушала, впитывая каждое слово, точно губка. И по мере рассказа взор кидала на него всё чаще и чаще. Не из недоверия или подозрительности, а с растущим интересом. Хотелось ловить каждое движение, каждую интонацию, потому что важным стало не просто получение информации, лишь бы хоть кроху отсыпали, нет, теперь волновала правильность понимания.

Она остановилась у пристройки и, пока парень отвернулся, сдёрнула оттуда взломанный, старый замок. Если монахини будут хоронить младенца... Закроют дверь снова, и придётся полагаться на удачу при побеге. Получится ли так быстро открыть? А вдруг нет? Лучше убрать сейчас — вряд ли те найдут новый за такое короткое время.

Поэтому, в следующий миг, подбросила предмет, махнув рукой.

Тот закатился куда-то в траву.

И не почувствовала, как случайно задела ладонью острый край доски. Из небольшой царапины капнула кровь, впитываясь в землю. Стерев её большим пальцем, поспешно отошла на пару шагов, встав у одного из самых ржавых крестов. Внутри внезапно засвистела боль, вперемешку с давящим, забивающим каждую клетку организма пластом.

— Это место... чувствуется иначе, — поморщилась. — Тяжелее. Значит, подходит для сильных обрядов?

Задала вопрос и быстро словила зрительный контакт. В её радужке читалась не только задумчивость да жажда знаний, но и лёгкая, почти робкая надежда на подтверждение. Та блеснула, как купола в солнечный день, и скрылась, зарываясь внутрь сознания. Воспитанница вновь уставилась на могилу.

Влад, стоя неподалёку, изучающе оглядел место. А, это то самое, где он в прошлый раз поймал волну неупокоенных душ...

— Да, — кивнул, и губы после этого жеста тронуло подобие улыбки. — Для сильных или рискованных. Ты начинаешь понимать логику.

Дёрнув плечами, девушка прикусила щёку. Отчего-то на ветреном кладбище стало теплее.

***

До наступления ужина она старалась не попадаться на глаза монахиням. Волосы вновь заколола, пытаясь создать хотя бы видимость порядка.

Поели скромно, снова слушая Евангелие из уст Жозе, которая то и дело запиналась, шурша страницами потёртой книги. В конце концов, не выдержав, матушка прогнала ту обратно за стол. А Мариам не могла перестать думать о ребёнке. Провожая взглядом сгорбленную фигурку, чувствовала, как у самой в желудке затягивается узел. Узнает? Не узнает? Что будет?

Мысли забегали, точно саранча. На миг показалось, что откуда-то пахнет гнилью вперемешку с чем-то сладким. Может, от кладбища осталось? Не контролируя резкие движения, она сначала прильнула к тарелке, обнюхивая еду, а потом к своему плечу. Да вроде... Нормально всё.

Вонь рассеялась, словно и не было. Пара девчонок скосили взгляды через весь стол.

Может, действительно уже мерещится после погоста всякое... Надышалась же этого перегноя. Вот и забился весь нос.

В сознании что-то мимолётно хихикнуло, прокатившись скрипящим звуком по черепушке. Сжав зубы, девушка уткнулась в свою порцию, продолжая есть. Хватит головой крутить.

В конце, когда все начали шуметь, вставая со своих мест, взгляд сам метнулся к Владу, который сдержанно кивал, отвечая на вопросы Грейсин. Через пару секунд они договорили, и чернокнижник, осторожно оглядевшись, быстро сунул себе в карман яблоко со стола. Рядом, не заметив этого, беседовали Виктория и Елена, увлеченные больше друг другом, чем махинациями духовного наставника.

Взгляды встретились.

Воспитанница на миг подняла брови в вопросе, а тот развел руками, мол: «А чего ты ожидала? Не для себя же стараюсь». Захотелось хмыкнуть, кинуть язвительную шуточку и поглядеть на ответную реакцию, но пришлось с неохотой шагнуть в строй.

В груди стрельнуло нечто шипящее. Опустив глаза, она даже подумала, что это странно с его стороны — доставать ей еду. Мог бы на откупы свои потратить, вон, Хозяин кладбища наверняка не будет против. Так нет. Этот тащит и тащит чего-нибудь к чаю.

После съёмок все шастали утомленные и нервные — то посуду перемывать заставят, то просто взглядом вперятся так, что на коже засвербит их отвращение. Прежде чем упасть на кровать, Мариамна успела и тарелки расставить, и в душ сбегать, чтобы смыть с себя весь гнетущий след сегодняшних тренировок. Грейсин вновь ушла, и, провернув свой маневр с проникновением на балкон, воспитанница не застала там никого. Пусто.

Лишь ветер гулял, задевая перила. Солнце садилось, отбрасывая лучи на ближайшие деревья и вынуждая те шелестеть в блеске уходящего дня.

Засмотревшись, всё катала по кругу мысли. О побеге, о Жозе, о Владе. Он обещал разобрать завтра её договор с беснёй. Подправить, поболтать, закончить. Чтобы по-человечески было.

И так тревожно стало внутри... Аж лёгкие сковало, несмотря на обилие свежего воздуха вокруг.

Слишком большая ответственность взвалилась на плечи в таком юном возрасте. И нельзя было упасть, позволив этому пласту без проблем себя раздавить. Надо тащить... Тащить и...

Кажется, стук этого самого пласта она услышала перед обедом на следующий день.

Dormitory

music: Волчок (Русская колыбельная) — Theodor Bastard

Они с той белокурой новенькой орудовали в общей спальне. Мариам мыла полы, ползая по дощечкам, а Патришия стягивала постельное бельё, пересчитывая комплекты.

— Тут не хватает простыни, — нахмурилась девушка, перепроверяя одну из кроватей.

— Ну, может, уже относили в стирку, — глухо ответила, оттирая въевшееся пятно. — Или в раковины кинули. Сходи посмотри.

Кивнув, та отошла, поворачивая к шаткой двери туалетных кабинок.

Шаги затихли. Только вот на их место всего через десяток секунд пришёл крик. Резкий, испуганный.

Воспитанница даже дёрнулась, вылетев из своих привычных размышлений. Поднялась на ноги слишком резво и обернулась. Сердце зашлось в частых стуках, не предвещающих ничего хорошего. Монахинь поблизости не наблюдалось, хотя, учитывая слышимость этого помещения, скоро балахоны должны были прибежать.

Решив действовать быстрее них, она подошла к проходу, оглядываясь и пытаясь выцепить макушку Патришии. Около раковин пусто, а вот справа, в мелком квадратном закоулке...

Новенькая вжалась в стену, и её плач больше напоминал хрип. Только заметив напарницу, она сорвалась с места, вылетев из уборной на дрожащих ногах.

А сама Мариам застыла, успев лишь схватиться за угол стены. Из головы вышибло все мысли при виде... такой картины.

Грязное платье мешком висело на силуэте, почти сливаясь со стенами. Слышался скрип дешёвой простыни.

Ноги в тёмных туфлях не касались пола, зависнув в десятке сантиметров. Болтались.

Девушка, вжав голову в плечи, отступила назад, различив в синеватой тушке Жозефину. Шея той была выгнута под неестественным углом, а на месте завязанной ткани виднелись багровые следы. Кожа вокруг серела, а в очах, устремленных к потолку, мелькали красные проблески. Некогда знакомое лицо вздулось, покрывшись пятнами, было пустым. Без вечно застывшей тоски и морщинок в уголках сощуренных глаз.

Ком в горле разросся, царапая глотку и не давая продыху.

Она не могла отвести взор. Только крутила единственное прозрение:

Виновата.

— Всего одна заколка, — загудело в голове. Мыслями ли? Иль голосом чужим? — Мелочь, ты говорила. А для кого-то повод сдохнуть.

Смотри, смотри и запоминай, к чему приводят тупорылые поступки. Одному жизнь продлевают, а второму рушат.

Мир пошёл пятнами, в которых мелькали картинки: Влад на шаткой табуретке, верёвка на светлой шее, тень на стене. А если бы она позже пришла? Он бы тоже так? Так...

Подбежавшие монахини развели переполох. Воспитанницу оттолкнули и почти выпихнули обратно в комнату. Но память запечатлела всё лучше фотографий. Даже зажмуриваясь, в непроглядной темноте можно было найти обрастающий подробностями силуэт. Тот качался тихо и безвольно, обвиняя её в произошедшем самим своим существованием.

На руках грех, на душе. Не призрачный, навешанный, как про похоть и грязь, а реальный. За чужую жизнь ответственность.

— От кладбища отмоешься, от лжи отмоешься, — шипело, заползая в каждый уголок. — А от этого никогда.

Пальцы задрожали, а живот свело. Взгляд был стеклянным, смотрящим сквозь ряд кроватей и мелькающих черных одежд. Ноги еле переставлялись.

— Нет, нет, — бормотала себе под нос, то ли отвечая кому-то, то ли просто отрицая произошедшее. Воспитанницы, подсматривающие из-за угла, шарахнулись. — Не только я виновата! Все.

Все? Конечно, кидай, как обычно, на других. Кидай, коль признать не можешь, дура.

Она сжала волосы в кулаке, пытаясь заглушить шёпот в черепушке. Боль прошла рябью по затылку.

Чернушники не убийцы, знала? Только когда справедливость просит. Разве тут просила? Просила? Отвечай!

— Нет, не просила, — проскулила, прижимаясь к стене.

Вот и ненаглядный твой скажет также. Хочешь услышать его мнение? Рожу, в отвращении скривившуюся?

Девушке хотелось убежать, закрыться, избавиться от тяжёлых взглядов из каждого угла. Но куда ускользнешь от того, что смотрит изнутри? Вгрызается в плоть с обратной стороны и дерёт, не давая шанса отцепить.

Поверить в произошедшее было трудно. Жозе вчера ведь ещё ходила, тексты читала тихим голосом. Да, сложно тут жить, но в приюте по-другому не бывает! Как же можно... И чтоб так?

Скрип застыл в сознании, прокатываясь по мозгам громким отзвуком. Чёртов треск накрахмаленных простыней.

Хотелось дёрнуться, найти хоть одно спокойное место, где можно будет переждать шторм, разразившийся в теле и здании. Кабинет? Влад? Нет, он не поймёт. Он, конечно... Конечно, фыркнет что-то, и теперь точно увидит в ней грязь, которую не смог разглядеть на первых порах.

И именно из-за этой мысли, последней и самой невыносимой, спина вдруг отпрянула от стены. Не то чтобы пришло решение. Ей нужно увидеть, услышать, получить приговор из его уст, дабы этот шёпот в голове наконец замолк, подтверждённый или развеянный.

Хотя надежды на понимание или утешение почти не было. Груз ответственности давил, заставляя позвонки скрипеть от каждого движения. Не заслужила ведь оправданий. Только правды и достойна. Мерзкой. Добивающей.

Она двинулась, не замечая ни людей, ни дверей. Коридоры проплывали мимо, расплывчатые и молчаливые, облачившиеся в холодный траур. Лишь ритмичное покачивание силуэта, похожее на методичность маятника, мельтешило перед глазами.

Дверь в его кабинет была приоткрыта. Воспитанница толкнула её, не стучась, и ввалилась в знакомое пространство. Потом захлопнула, прильнув к прохладной поверхности спиной. В ушах зазвенел этот громкий хлопок.

Влад стоял у полок, перебирая церковные свечи. Он обернулся на скрип, и в его глазах заиграло удивление. До занятия ещё достаточно времени, да и забегать сюда — не привычка Мариамны. А потом понял. По её мёртвенно-бледному лицу, по трясущимся рукам, по видениям, которые пронзили голову слишком резко, обрисовывая произошедшее. Да и в воздухе витал этот гнилой, удушливо сладкий запах смерти.

Девушка застыла на пороге, губы дрогнули, но слова не шли. В сознании бес зашептал с новой силой:

Ну давай, расскажи, Машенька. Спроси-ка, что он думает о такой самодеятельности. Об очередной глупости, захуяренной твоими лапами.

— Я... — хрип вырвался из горла. — Жозе повесилась.

Сначала звенела тишина. Чернокнижник нахмурил брови, осмысливая всю информацию.

— Мариам, блять, — выругался он, почесав затылок. — Что произошло-то?

— Это я, — выдавила и слова прозвучали как признание, вырванное клещами. — Я украла заколку. Потому что мне нужно для побега. Из-за меня... Из-за... Но магия твоя была! Я уже после... Я...

Фразы звучали резко, обрывисто, словно говорившая вертелась в потоке мыслей, голосов, которые постоянно её перебивали.

Сжав руки в кулаки, ждала, что он нахмурится, отвернётся, назовёт её дурой, сволочью, тупоголовой сукой. Точно так же, как это делал голос в её черепе, гудящий без перебоя.

Влад сделал несколько шагов, облокотившись руками на стол, пытаясь соединить картинку в голове. Его влияние, подавление воли, разрушилось мелкой, но дорогой для Жозефины вещью. И неудивительно, что каждое ловкое словцо, прошёптанное на погосте, исказилось, вредя жертве.

— Ты знала, — сказал он негромко, но так твёрдо, что не оставалось места для оправданий. — Когда воровала, знала, что та может не выдержать. Выбрала свою шкуру. Так было?

Она сцепила челюсти, но кивнула едва заметно. Горло сжалось слишком сильно и дышать стало почти невозможно. Знала. Конечно. Поэтому и виновата.

— Вот и результат, — он не утешал её, не смягчал ситуацию. — Ты внесла в мой ритуал помехи. Ебучий эгоизм. И всё перевернулось с ног на голову.

— Она была слабой, — само собой вырвалось нелепое оправдание. — Поэтому и закончила так...

Чернокнижник на секунду замер. Потом резко, почти сердито, провёл рукой по лицу.

— А я тоже слабый? — выдохнул он хрипло. — В петлю лез с безнадёги. Зачем же снимала тогда?

— Ты нет, — на лице отразилась болезненная, почти детская растерянность.

На голову словно вылили ушат фактов, разрушающих все приевшиеся установки. Это страшно. Потому что новых аргументов на замену старым не появлялось. И всё замерло в непонятной и беспомощной пустоте развалившихся стен.

— И Жозе не была, — шагнул ближе. — Ей просто весь мозг и душу разворотили. Я, монахини, это место. И ты. Все приложили руку.

Стало ещё сложнее. Парень не обвинял одного, не кидался оскорблениями. Даже признал свои ошибки! Только и не оправдывал ведь. Но как тогда... Как относится? Если и сам не лучше?

Он не смотрел свысока. Он поставил их рядом в одну и ту же лужу грязи. И это было не оправданием, это было признанием общей, непосильной ноши, которая, оказывается, упала ещё на чьи-то плечи. «Мы оба». Никто никогда не делил с ней вину.

Только вот тяжесть не проходила.

В сознании что-то резко перемкнуло. Голос беса ушёл на затворки.

Ей нужно было проверить последнюю границу. Страшную. Ту, за которой — окончательное отвержение. Если Влад не мог определиться с чётким мнением, она поможет. Вообразив самую грязную, жуткую вещь, которую может сделать женщина по отношению к не принадлежащему ей мужчине, Мариамна шагнула вперёд. Пальцы всё ещё дрожали.

И не думала больше, что делает. Просто двинулась, как марионетка, ведомая отчаянием и чётким желанием иметь определённость. Получить очередной выгон взашей от людей из её жизни. Привычный.

Встала прямо перед ним, так близко, что чувствовала исходящий от тёмного бадлона запах воска и полыни. Запрокинула голову, глядя в его чёрные и пестреющие непониманием глаза. А потом потянулась.

Её губы, холодные, неуверенные, коснулись его губ.

Это было мало похоже на поцелуй. На проверку — да. На отчаяние? Тоже. Чтоб посмотрел и оттолкнул. Дал знать, что права. Дал окончательную причину застыть в разрывающей ненависти и послушать голос из подсознания.

Она ждала, что он отшатнётся, отпихнёт или на его суровом лице появится то самое отвращение, которое пророчил бес.

Но Влад не оттолкнул.

Почему?