Что делаешь, делай скорее

TW: упоминание убийства

Тг канал — https://t.me/mor_riona________________________

Ненавидь врагов своих всем сердцем, и, если кто-то дал тебе пощёчину по одной щеке, сокруши обидчика своего в его другую щёку! Сокруши весь бок его, ибо самосохранение есть высший закон! Подставляющий же другую щёку есть трусливый пес!©Антон Шандор ЛаВей «Сатанинская библия»

Ты ещё не родилась, бабка землю не топтала, снаряды не летали, как прокажённые, убивая толпы людей, — а я уже был. Гулял, рассматривал вас, идиотов, что живут и не видят дальше собственного носа. Зато постоянно говорят о сообразительности и необычности. Да таких уникумов, как вы, сотни тысяч. И у всех самый лучший дом, самый большой урожай и самый красный платок. Краснее соседских! Только закупались, блять, на одном базаре всем селом. Думаешь, переиграть дьявола можно? Или отринуть речи, как послеобеденные огрызки в мусорный бак? Знаю, о чём мыслишь, чего хочешь и что делать будешь. Знаю и слабости подкожные, что искрят и опаляют всё вокруг, если их нечаянно задеть. Так отчего же ты, Мария, думаешь о своей исключительности? Пытаешься переспорить? Я же вижу эти кроличьи метания. Совсем не понимаешь, что творишь! Придётся объяснить. На деле.

Как маленькая была, всё силы хотела. Хотя бы физической, для отпора школьным болванам. Потом украла бабкино колечко, которое с нетерпением ждало наследника всех бесовских долгов. Помощь получила? Получила. И друзей нашла, и в глаза те самые уроды смотреть боялись, предпочитая просиживать жопы в конце класса.

 Замечала, как предположения твои сбывались? Болтала, что старушка Фиона на смерть похожа стала, так ту через пару дней вперёд ногами выносили. Сдохла. А силуэты на кладбище помнишь? Помнишь? Детские сказки — кричала мать, хватаясь за молитвенник, а ты убеждала свой мозг, что и правда почудилось, никто же больше не видел. 

Потом в церковь стала ходить. Помогала во славу Божию, малолетка! Чего хотела? Одобрения от мамочки? Поглядеть, как та хотя бы раз похвалит и перестанет смотреть, словно на прокажённую? И что? Получилось? Конечно, нет. Старалась, пахала, на службу бегала, заучивая молитвы. А мать выперла из дома, даже не пожалев. Потому что любила больше Лизоньку и её ангельские глазки. Твою гадость и чернь надо было в нужное русло направлять: на погосте ворожить, святых наизнанку выворачивать, сильнее становиться.

Только ты долг силам отдавать не хотела, жмотила даже крупиц! А потом жаловалась на этих божьих тварей, у которых кроме рясы ничего нет за душой. Почему такое случилось? За что мне всё это? А насилуют, потому что головой своей не думаешь: или ради одобрения чужого пляшешь, или муть выдумываешь, словно в башке насрано. Слушать больше интуицию надо, а не молитвы. А интуиция — это я. Веду неплохо, а ты брыкаешься, будто на каторгу тащат. Глаза разуй! И так тут. Руки в кровь раздираешь ради холодной каши и твёрдого хлеба.

Бесконечный монолог обрушился на сознание, будто тёмное существо, живущее с Мариам душа в душу уже столько лет, вдруг озверело и решило выплеснуть поток очень желанного мнения. Его голос не был вкрадчивым, а с каждой секундой всё больше грубел, переходя в некоторых моментах на низкочастотное рычание. Плотная энергия беса металась вокруг, пытаясь обхватить как можно больше воздуха.

Сама девушка зажмурилась до боли, стараясь отринуть едкие фразы. В столовой царило молчание и холод. Рядом, сгорбившись, сидела Патришия, ковыряя ложкой очередное варево. Гул читаемого Евангелие звучал жутко, как бездушные слова, брошенные на крышку гроба. И не только гроба Жозефины. А их всех.

Пальцы сжимали столовые приборы, а сознание вело яростную борьбу. Хотя какая это война, если против бесовских речей не находилось аргументов, а сомнения в собственных силах и адекватности раскручивались молниеносно? Тело уставало от бесконечных сражений с миром вокруг, и связь с реальностью терялась всё чаще. Воспитанница могла даже не замечать, как за минуту мозг переключается с дела на глубинные, тягучие мысли или пустоту, растекающуюся в черепе. А потом где-то рядом грохотал голос монахини, и приходилось оглядываться для понимания происходящего. Что за комната? Что делаем? Что требуют?

Сейчас же в черепушке завывал помощник, и внимать ему не было сознательным выбором. Скорее, слова отпечатывались на подкорке и проникали всё глубже внутрь, прожигая организм чужими изречениями.

У нас уговор был, и ты кровью его подписала! Теперь выёбывайся поменьше и слушай, как надо делать, чтобы всё исполнилось, по оговорённому. Только без этого твоего висельника! Ересь мелит малой, не видишь? Он же мужчина. Думаешь, из доброты душевной захотел помочь бедняжке Машеньке? Учись размышлять, дорогая. Чернокнижники — они... вдолгую играть умеют. Знают, что быстро ничего не приходит. Ни порчи, ни женщины. Одно у него на уме.

Девушка покачала головой в отрицании, не обращая внимания на косые взоры остальных. Не верила. Не хотела верить.

Ну, обманывайся, обманывайся. И припомни, что было каждый раз, как только меня отвергала. Сначала священник, потом проповедник... Если опять защиты ослабишь, там тебя и сожрут. Владик, не Владик — до пизды мне. Только не ной после, сопли не жуй, когда прав окажусь.

Картинки, навеянные чужими мыслями, вызывали дрожь и извращали воспоминания: даже тот отчаянный поцелуй и жалкое объятие, произошедшие всего несколько часов назад.

Они казались глупым сном, который наутро еле припомнишь, а потом по памяти дорисуешь недостающие детали. Тепло губ после сошедшей дымки может превратиться в ледник, а аккуратные касания — в требования и унижения. Что из этого вообще было в реальности?

Хоть и мысленно Мариам пыталась выстроить подобие защиты для чернокнижника, но с подачки беса все её факты перемешивались, а с каждым новым вопросом сомнения подступали к горлу всё отчетливее.

Ну ты хотя бы спички стащила у него. Полезно. Целых тридцать штук осталось — на них весь приют можно заставить полыхать! Огонь, между прочим, ахуенный проводник для негатива. Всё, что Владик не почистил, уберём...

Голос становился ехиднее, заливая в уши разное и мешая сосредоточиться на еде. Хотя, на самом деле, аппетит давно пропал — его выгнало очередное воспоминание о трупе, что любезно решил достать помощник.

Мучил? Помогал? Подталкивал к краю? К тому, за которым лишь тёмная бездна и предательство всех: мира, себя и молчаливого Бога.

***

Ночь накрыла здание почти непроглядной тьмой, такой, какая пульсирует только на безжизненном кладбище. Сердце громыхало, ударяясь о ребра, а пальцы уже знающе просовывали остриё заколки в конструкцию. Выходить было волнительно, особенно когда осознание судьбоносности этого жеста запускало дрожь по телу.

Со скрипом дверь открылась, и Мариам прошмыгнула в коридор, не решившись проверять сон воспитанниц. Разбудила, не разбудила, какая уже разница? Эти запуганные мыши и слова вымолвить не смогут, с покорностью продолжая принимать правила монахинь и собственного страха. Защёлку пришлось задвинуть вновь. Гул в голове разрезали на удивление чёткие, практичные мысли. Если будет проверка или мимо кто пройдёт — заметят открытый ход и поднимут шум. А вдруг уйти не успеет?

Страх держит на привязи только собак и рабов, Мария. А нам с тобой по другому пути. Ну-ка шевелись.

Слушая слова беса, она хотела согласиться, но жгучая паника против воли разгоралась в животе, замедляя ход осторожных шагов. Вслушиваясь в каждый шорох — даже тот, что создавали ткани собственного наряда, девушка кралась к комнатам монахинь и лестнице. Но тут проблема. Из приоткрытой двери Виктории виднелась полоска света, рассекающая плитку на полу. Слышались приглушённые разговоры, совсем уж неразличимые из-за большого расстояния. Черт. Ей нужны были ключи.

Ну ты же просила, чтоб отвлек их? Вон они вполне себе увлечены друг другом. Давай вниз.

Стиснув зубы, воспитанница развернулась и быстрой поступью пересекла длинный коридор. Спускаться около бодрых сестёр было небезопасно и рискованно, а взломать замок тайной лестницы... Реально. Наверное. На удивление, тот оказался не заперт. Дверь поддалась, отклонившись так, словно ждала её хода. Дыхание на миг замерло. Совпадение? Или Влад...

Отбросив любые предположения, шагнула на ступени. Если бес молчит, то всё идет по плану.

Первый этаж встретил привычным безмолвием и холодными стенами. Чёрные глазки бегали, пытаясь выловить знакомые силуэты во тьме. Никого. Пустота.

Мариамна пробиралась к одной из открытых подсобок, где все они складывали бельё на выдачу. Светлые пачки постельного, лежащие на полках, выделялись среди пелены коридора. К этим бесконечным простыням у неё сохранялась определённая ненависть. Эта стирка... Доводила до греха и изнеможения, до ссадин и мозолей на руках, которые въедались в девичью кожу. Поэтому изнутри кольнуло удовольствие при мысли, что всё это можно поджечь. Сначала не планировала... но потом, с доводами нечисти, с монахинями, никак не желавшими покидать свои кельи, идея укрепилась в сознании как обязательная, почти освобождающая часть побега. Не для разрушения. Для отвлечения внимания и отсечения пути к кладбищу.

В углу стояла канистра с керосином — в отсутствии света здесь зажигали лампы. Вон, одна из них даже красовалась на краю полки.

Крышка отлетела с очаровательным щелчком, а сладковатый, не особо приятный запах коснулся носа. В этот момент даже совесть (если та ещё функционировала) отключилась, давая насладиться этими резкими движениями и разлитием жидкости по идеальным тканям. Пусть сгинут уже. Невозможно на эту белизну годами смотреть.

Взор заволокло дымкой, а бес, поддев её интерес, хмыкнул:

Ещё развернись и туда.

Мозг не успел обработать слова, а руки сделали — потянули за собой корпус, и керосин растёкся по полосе коридора, вплоть до стены напротив. Послышался всплеск.

— Зачем? — моргнув, она спросила, хмуря брови.

Ну как зачем? Ты же пытаешься отделить кладбище. А если тут будет открыто, то дымящаяся подсобка не остановит никого. И какие-нибудь монахини словят тебя прямо на погосте. Надо оно?

Воспитанница лишь качнула головой, недовольная, но признающая логичный порядок. Да и спорить с помощником не хотелось — он днём всю плешь сознания проел до искрящих мигреней. До сих пор отголоски тяжести лежат на висках. Не стоит усугублять положение тогда, когда трезвый ум жизненно необходим. Или хотя бы иллюзия этого ума.

Спички нашлись быстро. С треском чиркнув одной из них пару раз, Мариам поглядела на пламя. Тёплое, почти живое. Не жалея ни о чем, кинула палочку у подножия шкафов — те сразу оказались в объятиях огня. Он щёлкал, покрывая светлые простыни гарью и дырами.

Этим зрелищем можно было невольно очароваться. Свобода, уничтожение, конец. Но пришлось себя одёрнуть — всё же время не на её стороне, и стоит действовать активнее, если этой ночью хочется увидеть звёзды вместо балок потолка общей комнаты.

Путь обратно был полон опаски и поворотов головы из стороны в сторону. Воображение дорисовывало силуэты, запрятанные в темень коридоров, и звуки, которых в реальности не существовало. Вся напряжённая от нервов, она наконец добралась до комнаты Виктории. И оттуда всё ещё слышались голоса, но уже более громкие. Можно было различить слова.

Завернув за угол, девушка задержала дыхание, стараясь не выдать своего присутствия. Долго ещё там болтать будут?

— Ты скажешь, что хотела, или нет? — взволнованный выдох Елены развеялся в пространстве, словно сама фраза была произнесена с такой усталостью, что воздуху ничего не стоило её разбить.

— Да, конечно, — методичные шаги донеслись из комнаты. Повисла пауза. — Хорошо... Я думаю над тем, чтобы перевестись в другое место. В какой-нибудь монастырь с нормальным скрипториемМастерская по переписке рукописей.. Без всего этого... измывательства над верой.

Вокруг затрещало, и даже Мариамна, ведомая беснёй, на мгновение сконфузилась от неожиданности. Под рёбрами потянуло той же эмоцией, что и пару дней назад. Удивлением вперемешку с неверием, что кто-то из монахинь может высказываться так прямо и открыто. Пусть не на публику. Но в келье, человеку, которому... доверяет? Значит, Елена разделяет позицию? Хотя очевидно, что да. Эта добрая душа нашла себе собеседника под стать. Ту, которая не критикует излишнюю мягкость и не считает заветы Агнес непреложной истиной.

Судя по молчанию, сестра была ошеломлена. Потом послышалась возня, шелест тканей.

— Ты серьёзно? Уйдёшь? — голос дрогнул на мгновение.

— Хотела поговорить с настоятельницей завтра, — подтвердила старшая, кивая.

— Но... — Елена замялась, ведь совсем не знала, как это сформулировать. — Разве наши с тобой встречи не важны? Разговоры? Я... не хочу прекращать, хоть это всё странно, но, Виктория, мне казалось, мы понимаем друг друга.

Судя по сбивчивым фразам, говорившую вердикт задел куда больше, чем предполагалось. Воспитанница аккуратно выглянула. В свете, который лился из приоткрытой двери, дрожали тени. Произнеся следующее, женщина подошла ближе и, судя по переплетению тёмных фигур, взяла другую за руку.

— Я знаю, да, — в ночной тиши прозвучало совсем негромко. Её пальцы, всё ещё сжимавшие чужую ладонь, на мгновение разжались, потом сомкнулись снова, быстрее и крепче. Когда она захотела добавить что-то, Елена перебила.

— Давай я пойду с тобой? Куда выберешь.

— Думаешь, матушка отпустит нас вдвоём? — вопрос пропитался скептицизмом, но через этот слой неуверенности виднелась капля надежды. Судя по сухости голоса, совсем маленькая, но она была.

— Уговорим, попросим благословения у святого отца, что угодно...

— Хорошо, — выдержав паузу ответила Виктория. Тон её теперь окрасился в раздумывающий, будто на пороге стояло действительно важное событие. — Обсудим с утра, а то после кладбища, честно, не очень.

— Верно, — кивнула, сдувшись. В тонкой фигуре мелькали сомнения, тревоги и странная, щемящая сердце привязанность.

— Зайдём сейчас к тебе? Я, кажется, оставляла некоторые из рисунков на столе.

— Конечно, — ответила сестра поспешно и отошла к выходу из кельи.

Мариамна притаилась, вновь скрыв голову за углом. Даже присела слегка, чтоб в темноте её не заметили среди лепестков стоящих тут для красоты растений. Глухо отбивался внутри сознания чужой диалог. Мысли делились на две категории: понимание ещё существовавшей человечности и анализ. И вот второй говорил, что у девушки есть несколько минут для поиска ключей, пока комната открыта.

Прислуживаться к привычному голосу было приятнее — создавало иллюзию контроля. Поэтому, дождавшись, пока две мятежные фигуры пройдут по коридору и завернут налево, она скользнула к проходу. Изначально планировалось отвлекать одну Викторию, а теперь...

Давай. Они просто... не лучше тебя. Видела? Вам любые чувства отсекают, а сами зажимаются друг с другом.

Бес прервал, прохрипев на краю сознания, подгоняя и сопровождая решения, которые должны созреть в тёмной голове.

Victoria's cellmusic: Sigel — MunknörrМерзость запустения — Andre Serba

Chant to the Angels — Aurora Sutra

(*Все песни в хронологическом порядке есть в плейлисте в тгк — https://t.me/mor_riona)

Пространство освещалось свечой, что трепетала, стоя на столе. Кровать была заправлена, а дверь чуть скрипнула, когда девушка тронула её рукой. Действовать нужно быстро. Оглядевшись почти с панической скоростью, она не нашла связку ключей на гвозде, который криво был вогнан в наличник. Пусто.

По телу прокатилась дрожь. Плотная, тяжёлая, сбивающая с ног. Воспитанница еле подавила порыв сесть на чужую кровать, чтобы колени не подогнулись. Счёт шёл на секунды, поэтому взвинченный мозг не придумал ничего лучше, чем позволить телу кинуться к ящикам в столе. Кровь ударила в голову, делая движения резче, несмотря на говор нечисти. На кону стояла свобода. Глупая, желанная и зависящая от единственного предмета.

Пальцы бились, царапались о дно ящиков в попытке нарыть нужное, но натыкались лишь на бумаги, кисти, деньги. Стоп, деньги? Не глядя на количество фунтов, она сгребла их, даже не успев отфильтровать мысль. Организм действовал на автомате, лишь с одной целью — выжить. Бумаги упали в карман на платье, но чувства удовлетворения не принесли. Один из листов, из-за суетливых движений, вывалился из ящика, отлетая куда-то к ножке стола, приземляясь настолько тихо, что Мариам не обратила внимания.

Во втором отсеке показался металл. Сердце будто остановилось на мгновение, пропустив удар из-за капли надежды. Но когда ладонь накрыла предмет, оказалось, что это всего лишь ножницы. Длинные, острые и блестящие, хоть в некоторых местах виднелись потёртости.

Раздражение, вперемешку с бессилием, накатило горькой волной, заставляющей швырнуть эти ножницы обратно с громким стуком. Дыхание сбилось, а живот скрутило от приближения поражения. Металась в черепушке лишь одна фраза. Срывающаяся, истеричная: «Мне надо». Надо найти. Надо покинуть приют. Надо. Надо. Надо. Надо. Надо. Надо.

И вот, спустя бесконечные минуты, в углу третьего ящика звякнула связка. Она была холодной, шумной, но легла в пальцы как влитая, заполняя ладонь тяжестью. Тёмные, дикие глаза уставились на находку с неверием, а потом что-то щёлкнуло. На секунду в них мелькнуло детское, почти счастливое облегчение. Нашла! И тут же, как вспышка, его сожрала жадность. В омутах засияло что-то чужое, разгорелось, как священные простыни на первом этаже, заслонив собой остатки здравомыслия.

Треск свечи едва касался ушей, а рыжий свет падал лишь на половину бледного лица. Темнота сгустилась.

Ноги сами понесли её обратно, в спасительно холодный коридор. Был слышен даже скрип подошвы старых туфель, когда те резко крутанулись на месте.

Но в следующий момент девушка застыла. Прям так — как изваяние, прижимая негнущимися пальцами к груди ключи, словно самое ценное в окружавшей суматохе.

Виктория тоже остановилась, придержавшись за косяк двери и оглядывая гостью с непомерным удивлением. Тонкие губы сжались в полоску, а весь стан преобразился, скинув любые нотки усталости. В силуэте промелькнула ярость.

— Мариамна, — женщина сделала шаг внутрь, оскорблённая таким наглым нарушением границ. Её взор скользнул по бардаку в личных вещах, по связке в чужих руках, и ещё больше заледенели светлые глаза. — Отдай ключи. Сейчас.

Самой воспитаннице оставалось только резко двинуться назад, пытаясь увеличить дистанцию. Найти отступление. Хоть какое-то!

Проход вперёд был заблокирован чёрной тушей, пугающей своей властностью побольше бесов. Колени дрогнули, а украденное пришлось кинуть в тот же карман, где таились деньги. Голова дёрнулась в категоричном и молчаливом «Нет».

— Ты пролезла в келью, трогала мои вещи... — сестра подошла ещё ближе, явно настроенная решительно. Никакого тепла, которое слышалось в разговорах с Еленой, не было. На его место пришла угроза и строгость. — Я сейчас просто поведу тебя к матушке Агнес. Ты уже все нервы нам вытрепала. Хватит жалеть, если по-хорошему не понимаешь.

Кажется, с прошлого раза, с момента видений о ней самой, Виктория только ухудшала мнение о девчонке. Наблюдала небось, отмечала промахи и копила злость. Личную такую, пропитавшуюся уязвленной гордостью.

— Просто дайте уйти, — хрипло выдавила Мариам, прижимаясь бедром к открытому ящику стола.

— Уйти? Ты перепутала места. Не думаешь? — каждая фраза была отчеканенной и отражалась от стен.

Дьявольщина распоясалась:

Долго возилась. Сейчас накроет тебе всё, что можно! Будешь в ногах у противной Агнес валяться. Или в подвале. Или увезут в дурку, как буйную. Хотя, может, всё вместе.

С каждым словом, въедающимся в сознание, паника подбиралась ближе к горлу. Сотрясала тело, пока мозг уже не искал лучший путь — он бился в агонии и метался. Даже картинка перед взглядом на секунду сбилась, овеянная туманом.

Да хули стоишь!

Бес взвизгнул неожиданно и мерзко, как поросёнок, и воспитанница дёрнулась в тот момент, когда цепкая женская рука ухватила её запястье. Резкая скованность и боль проскрежетали в костях, а вторая, свободная ладонь отклонилась назад, нащупывая лезвие.

Замах получился небольшой, но точный.

Ничего не видя перед глазами, Мариамна воткнула остриё прямо в чужую шею.

Секунда. Две.

В пальцах отдалось тупое сопротивление — сначала ткани, потом чего-то упругого, что с хрустом двинулось. На лице Виктории не было ни страха, ни понимания — только округлившееся недоумение. Кровь брызнула, окатив пятнами предплечье и локоть, добираясь до воротника болотного платья и шеи, а в ноздри ударил сладковатый, удушливый запах, от которого скрутило желудок.

Тело напротив повело, и девушка успела только отскочить, давая тёмной туше завалиться на бок, попутно сбивая свечу. Послышался стук чужой головы сначала о край стола, потом о пол.

И хрипы. Булькающие, неестественные, совершенно непохожие на холодные фразы, выскакивающие из этого рта минуту назад.

Фокус рассеялся. Воспитанница перестала думать о побеге, о времени, о пожаре. Даже не обратила внимания на пергамент, который тут же загорелся от свечи и грозился перекинуть пламя на занавеску.

Глаза лишь бегали по безвольному телу и луже крови, растекающейся под ним. Алая жидкость въедалась в пол с бешеной скоростью.

Мариам отшатнулась, высматривая пятна на собственной одежде и коже. Она не могла... Не могла же убить? Это бес водил рукой. Это просто сон. Сейчас она встанет. Но ладони были липкие, а в груди нарастала тошнота, которую нельзя было перебороть, как ни отгораживайся. Виктория распласталась на полу и периодически содрогалась. Губы синели. Радужка наливалась смертью.

Я? Мария, ты сама кашу заварила. Я не просил. Ты замахнулась. Ты ударила. Без указки.

Помощник вылез, наполняя пустоту сознания своим шипящим гулом. Он не был счастлив, не был напуган. Просто говорил так, словно ожидал именно этого. Кровавой лужи и последнего сдвига в черепушке девушки. Финальной черты и мыслей. Стоил ли того побег?

От этого простого отрицания всех оправданий мозг налился звоном. Тот прошёлся по каждой клеточке, залезая в капилляры и сосуды, дребезжа отвратительным осознанием, пробившемся сквозь пелену. Но если без указки? Тогда убийца, тогда...

— Вик... — имя оборвалось, а монахиня, подошедшая к двери, застыла, не в силах произнести ничего больше. Её рука ещё тянулась к косяку. Рот приоткрылся, чтобы словить воздуха, но вдох застрял, разбившись о картину: алая лужа, растущая на полу знакомой кельи, и силуэт в центре. Неподвижный.

Воспитанница тут же отмерла, хоть и с трудом отлепила взор от кровавой рясы и пустого лица. Боль в голове нарастала, словно приложили затылком о что-то твёрдое. Гудела, извращалась, переплетая между собой логические нити и оставляя только горсть отдельных фактов.

Она наблюдала, как чужое одеяние взметнулось и Елена пронеслась по комнате, пачкая руки в крови и падая на колени так стремительно, что послышался глухой стук костей об пол. Растерянность сквозила в резких и слишком поспешных движениях.

Эта сцена заставила наконец двинуться, почти вылететь из кельи только для того, чтобы перестать видеть отвратительную реальность, становящуюся всё хуже с каждой секундой. Но на дрожащих ногах далеко не уйдёшь. Спиной пришлось привалиться к стене, дабы не споткнуться и не распластаться на полу, сжавшись в унизительный комок, в попытках переварить происходящее. Под лопатками расцветал спасительный холод опоры.

В воздухе уже чувствовался горький дым. Сначала в коридоре, а потом, подняв глаза, Мариам заметила, что и из спальни сестры хлещет огонь, взбираясь выше. Занавески горели, заставляя потолок чернеть и пузыриться. Рисунки на столе превратились в гору пепла. Только один из них остался валяться на полу и его края постепенно пропитывались кровью. Обрывистые линии карандаша обрисовывали на бумаге женский силуэт и мягкую, сестринскую улыбку в уголках губ. И когда успело вспыхнуть... Мысль была тупой, запоздалой. Пожар жил своей жизнью, оставаясь равнодушным к драмам и людским целям.

— Нет-нет-нет-нет, — перебивая треск пламени, шептала Елена. — Виктория. Виктория, посмотри на меня. Пожалуйста.

Её светлые, всегда ухоженные руки перепачкались алым до локтей. Она не брезговала, не одёргивала их. Ладони дрожащими пальцами прижались к щекам родной души, к её шее, ища пульс, и, не найдя, просто остались там, гладя кожу, уже теряющую температуру. Тёмные глаза — широкие, налитые животным ужасом, не отрывались от знакомого лица. Они метались между синеющими губами и остекленевшей радужкой, словно пытаясь силой воли вставить обратно жизнь, выскользнувшую меж пальцев. На сбегавшую воспитанницу, стоящую в коридоре, ей было настолько наплевать, что та не удостоилась даже осуждающего взгляда. Потому что тупые осколки разбившихся планов, надежд, всего смысла вогнались под ребра, сбивая дыхание и выворачивая кишки наизнанку. Они кровили сильнее, чем попытки дать смерти виновного. Тыкнув пальцем в косу, не заставишь старуху вернуть всё обратно.

Мариамна, наблюдавшая за этим из коридора, лишь цепенела с каждой секундой. Гарь вбивалась в легкие, заполоняя и обжигая глотку, а в ушах до сих пор стоял тот противный хруст.

— Всё будет хорошо, будет... — сестринское обещание, тысячи раз сказанное умирающим и больным, повисло в раскалённом воздухе, бессильное и жалкое. Оно ничего не могло изменить. И она это знала. По спине, сгорбленной под балахоном, прокатилась судорога тихого, беззвучного плача. Елена прижала лоб к окровавленному плечу Виктории, и её тонкая фигура съёжилась, стараясь стать маленькой-маленькой, чтобы боль тоже стала меньше.

Но та не уменьшалась. Лишь искрила в пространстве, овевая каждый угол и сбивая с ног ошарашенную своим же поступком девушку.

Путь на кладбище свободен. Ключи лежали в её кармане. Побег был так близок.

Только в голове набатом звучал один и тот же вопрос, отбивая ритмы на нервных клетках. Не про цену за свободу. Про количество. Сколько душ своими руками она сегодня погубила. Одну? Или всё-таки две?

***

Когда получилось оторвать спину от стены, глаза уже щипал сгущавшийся дым. Воздух нагревался, скапливаясь жаркими вспышками на втором этаже.

Девушка не разбирала дороги. Помня, в какой стороне находится ветхая лестница, она старалась не завалиться в ложный поворот и всё шла, едва переставляя ноги. Туфли скрипели и шаркали. В груди тлело странное замешательство, которое реагировало на удавку, что затягивалась на шее с каждым шагом. Её будто вели на поводке, не давая свалиться посредине коридора. Только зачем?

Хотелось кашлять. Картинки алых брызг, тел, ножниц мешались в черепушке, превращая мозг в коробку с отходами. Неясный силуэт двери показался впереди, и грязная рука потянулась к ней, отворяя.

Здесь дышалось легче, но вот спуску это не помогало. Едва не скатившись с лестницы кувырком, воспитанница впилась пальцами в перила до боли. Бес теперь не извивался, а, как сытый кот, разлегся и шептал бесперебойно прямо на ухо:

Хочешь несколько интересных фактов? Например, пожар скоро доползёт до кухни, подсобка ведь совсем неподалеку.

— И что? — прошипела в ответ автоматически, потому что тело было занято перешагиванием ступеней.

И то, что там газовые баллоны. Прямо под спальнями. Ты так хотела поднять всех на воздух?

Мариамна споткнулась, пытаясь переварить мысль, и съехала с последних возвышенностей, здорово ободрав ногу о старые деревяшки. Боль вспыхнула совсем неожиданно, выдернув из полузабытья.

Царапины жгли, но не умаляли навалившегося осознания: «Что, блять, она сделала?».

— Зачем... — кашлянула, сгибаясь пополам. Тяжёлый груз вины был готов раздавить хрупкую фигуру одним махом, если бы девушка позволила себе хоть каплю эмоций. Но пока было рано, пока... — Зачем ты это говоришь?

Я думал, тебе интересны подробности всего, что происходит в приюте. Разве нет?

Он намекал на её излишнее любопытство, на слух, вечно обращённый к разговорам монахинь, на план, за которым наблюдал так долго и который видоизменился под гнётом отчаяния и пары складных предложений. И теперь триумфальный побег разрушился в прах, зато превратился во что-то более значимое, хоть и пришлось этими обломками ожиданий засыпать самого автора.

— Не сейчас, — прошептала, поднимаясь с кружащейся головой. Этот диалог всё больше ей казался бредом из-под пера дыма и отравления.

Навалившись плечом на вторую дверь снизу, вылетела на первый этаж. И застыла.

Проход на кладбище была справа, в жалких десяти метрах. Только вот слева, приметив прямой, всегда такой чистый коридор, она не могла не заметить все последствия своих действий.

Чёрный тучи клубились, заполняя пространство, а огонь плясал, ярким светом озаряя подоконники, зелёные горшки с растениями и начищенные рамы.

Маш, а ты правда думаешь, что заслужила?

Голос пронёсся, вдалбливаясь в сознание повторяющимся вопросом. И неожиданным холодом. Заслужила? Заслужила?

Воспитанница, закрыв руками лицо, погрузилась в темноту, сопровождаемую треском досок и жаром. Ноги подогнулись, и тушка почти съехала по стене, садясь на пол, но не чувствуя даже его.

Чем отличаешься от Агнес? От остальных? Почему им гореть, а тебе жить?

Нечисть произнесла это и исчезла, не попытавшись даже принять глупые, оправдательные лепетания, что вот-вот готовы были сорваться с покусанных губ. Мариам ощутила, как её покинули, по мимолетной лёгкости в плечах и абсолютной пустоте там, где только что был чёткий план да мысли. Бес... Ушёл? Но куда? Почему? Что ей делать теперь?

Ноги налились свинцом, прирастая к плитке, а пальцы впились в волосы. Неприятное чувство одиночества нахлынуло, даря осознание ситуации: коридор полыхает, Виктория мертва, дьявольщина не собиралась помогать, а её конечности не слушаются и не двигаются даже на миллиметр. И впрок было злиться, швырять полные ненависти взоры. Оставили. Её оставили разгребать последствия! Без сопровождения и точного убеждения в своей правоте!

Но тёмная радужка лишь наливалась отчаянием.

Потому что последний вопрос не выветривался, давя своей силой. Чем её гадкая натура лучше жестоких сестёр, настоятельницы? Почему эта рука позволила себе лишить жизни человека, запачкать одежды чужой кровью?

Она подняла ладонь перед лицом. В тусклом свете та была почти чёрной, с белыми проплешинами чистой кожи. Физическое отвращение скрутилось в желудке, перемешиваясь с горечью дыма. Попробовала встать. Мышцы живота напряглись, дрогнули и расслабились. Второй раз за вечер спина не сумела оторваться от стены. Было тяжело. Так, будто кто-то сел ей на колени, вдавив все кости в пол.

Ключи лежали в кармане, и кожа помнила их холодный вес. Небольшой, долгожданный.

Девушка снова упёрлась руками в плитку, пытаясь оттолкнуться. В мыслях прокручивалась одна и та же плёнка: замах, тупое сопротивление, хруст, округлившиеся глаза Виктории. А потом — Елена на коленях. Её спина, сгорбленная под балахоном. Тихий плач, который было видно по судорогам в плечах.

Мариамна кашлянула, и резь болезненно прошлась по горлу. Уже нечем дышать. В висках пульсировало. Хотелось, чтобы твёрдый голос надавил, заставил подняться, вселил эту надежду на успешный исход. Но он исчез. Забрав с собой последние крохи решимости.

Не могу.

И это не ложь и не игра. Внутри что-то сломалось — та самая пружина, которая гнала вперёд все эти месяцы и заставляла воровать, врать, бороться до потери пульса. Она с хлопком разлетелась на две части, и теперь внутри была только тяжёлая, тягучая пустота. И вина. Вина, что придавливала её здесь, к этой плитке, огромным валуном.

Что она сделала с собой? Кем стала?

Украла заколку — убила Жозе. Украла ключи — убила Викторию. Двое? Трое? Чем последовательность её решений закончится для Елены?

Воспитанница, наверное, могла доползти. Найти в себе последние силы, впиться пальцами в пол, вставить ключ, вывалиться на холодный воздух кладбища, выйти к лесу.

А потом что? Жить с этим? С ясной картинкой в голове, что будет крутиться каждую ночь? Мучить кошмарами во сне?

Она не была лучше. Она была хуже. Агнес и монахини ломали медленно, давая остальным шанс на подобие жизни. А Мариам рушила сразу и наповал, уничтожая всех, кто подошёл слишком близко, и даже тех, кто был ни в чём не виноват. И себя. Свою душу стёрла в порошок первой, позволив скатиться до таких низов.

Влад бы понял. Наверное. Или это она сейчас просто прочувствовала весь тот спектр, что выбивает из-под ног последнее желание жить?

Снаружи, со стороны кладбища, послышались быстрые, тяжёлые шаги. Чьи-то. Но она уже не обернулась, только уткнувшись носом в колени и стараясь не провалиться в сонливую дымку слабости.

Но мысли, беспомощные и уничижительные, вновь разбила реальность. А точнее, тёплое, почти обжигающее прикосновение к запястью.

Девушка почувствовала, как по спине прошёлся искрящий, панический ток, а внутри что-то рухнуло. Голову вскинула резко, пытаясь узнать расплывчатый силуэт среди серых клубов дыма и собственного, размытого зрения. Получалось из рук вон плохо. Всё перед лицом кружилось, зазывая в водоворот.

— Мариам! — грубый голос ворвался в сознание почти так же, как это делал её бес. Только эмоций в мужском тембре было больше. — Ёб твою мать, вставай!

Она попыталась что-то буркнуть в ответ, но изо рта вылетело лишь жалкое сопротивление. Не может. И не хочет. Появление Влада здесь и сейчас не вызвало приступов радости. На самом деле, мозг работал на последних оборотах, едва улавливая обстановку вокруг и позволяя ей на неё реагировать.

Чёрные пятна плясали на тех местах, что раньше звались стенами. Ушей, где засел звон, коснулось очередное, вымученное ругательство. Потом чужие руки внезапно тронули под коленями и закрепились на спине, подхватывая её тело. Краем сознания воспитанница отмечала, что его пальцы дрожат, а ткань бадлона пропахла сыростью кладбища и землёй. Но это было лучше, чем та горечь, которая витала вокруг.

Оторвать нос от чужой одежды пришлось только на улице. Влад с усилием нагнулся, давая девичьей спине опору в виде твёрдых ступеней.

Внутрь попал слишком чистый, ночной воздух. Своим порывом он заставил Мариамну раскрыть губы и судорожно попытаться его вдохнуть. Дело шло плохо. Холодок ветра лишь кусался, забивая сожжённые пути комком, и не хотел идти в лёгкие, как бы она ни изворачивалась. Ледяные штыки, в которые превратилась спасительная свежесть, врастали в трахею и слизистую.

Пальцы цеплялись за землю в попытках найти устойчивость, а весь организм воспитанницы отторгал гарь, позволяя его обладательнице загибаться в кашле и тошноте.

Мир приходил звуками. Когда спазмы прекратились, можно было расслышать всё тот же треск огня. И шелест листьев. И шаги чернокнижника по этой проклятой земле.

Она не просила спасать, не просила и...

— Ты, — он присел рядом, только сейчас заметив кровавые разводы на одежде и перепачканные руки. — Что сделала? Ранена?

В тоне ощутилась настоящая поражённость. Почти страх. Слышать такое от Влада было странно, непривычно.

Ответить на вопрос не смогла.

Конечно, не смогла: сразу в мозг влетели те же силуэты. Чёрные балахоны, огонь и алая лужа. Взгляд Виктории. Удивлённый и пустеющий. Хруст. Стук ножниц о пол.

Сухие губы лишь пролепетали, когда парень, не дождавшись и словечка, отстранился.

— Не уходи, — шёпот вырвался вместе с отчаянием и полной капитуляцией. Она не хотела терять единственное твёрдое плечо. Не сейчас.

Чернокнижник замер. Застыл — не ждал он от неё подобных фраз. Таких уязвимых и нуждающихся... Признающих, что он нужен рядом. Что его присутствие не пустой звук и решение забежать в огонь не было уж слишком идиотским. Правда?

Мариам трясло, пока природа вокруг начинала прорисовываться. Приходить в себя было больно. Потому что она уже настроилась на то, чтобы этого никогда не сделать.

— Надо идти, — пробормотал Влад так спешно, что слух еле воспринял это указание. Потом, что-то быстро сообразив, он наклонился. — Заколка с тобой?

Попытка вспомнить, где же эта погнутая вещица, закончилась удачно только со второго раза. Непослушную руку девушка сунула в карман и вытащила оттуда украшение. Не в силах поднять ладонь выше, просто положила краденное перед наставником.

Тот почти оживился. Давая ей время отдышаться, сгрёб заколку и отошёл, двигаясь по погосту слишком целенаправленно. Сердце на мгновение даже сковало страхом. Вдруг испарится? Он же не пообещал остаться. Бросит тут разлёживаться на траве и всё.

В горле першило и пекло. Состояние так просто не облегчалось, делая наблюдение за местностью тяжким.

Но Череватый, вопреки её додумкам, снова показался в поле зрения минуты через три. Со странной тёмной сумкой и измученным взором. Его глаза прыгали с воспитанницы на пламя, на суету и крики, которые были слышны за забором кладбища.

Мариам же только хлопала глазами, сканируя возвышающуюся фигуру. На горизонте загорались первые всполохи рассвета. Розового, утреннего. Который, по обыкновению, должен развеять все страшные сны и успокоить душу. Но такой кошмар так просто не уничтожить...

Парень подошёл ближе, снова сев на корточки. Ничего не говорил. Но по плотно сжатым губам и белизне кожи было понятно — он видел, что ранений нет. И вопрос появления крови на чужом теле становился более значимым. Достал из сумки тряпку. Взял женскую ладонь в свою.

Она не дёрнулась. Только смотрела на его повторяющиеся движения, которые смывали пятна этого вечера.

Алый цвет оттирался с трудом, но Владу было важно убрать следы хотя бы со своих глаз. Тёр и тёр, чувствуя, как чужое запястье вздрагивает под его пальцами. Не от боли — от того, что воздух между ними стал слишком плотным. Он не смотрел на неё. Глядел на то, как постепенно проступает бледная кожа из-под красного налёта, и думал о неизвестном, неисправимом поступке, совершённом в пожаре.

Девушка не просила останавливаться. Не отнимала ладонь. Лишь следила, как загипнотизированная, провожая взором любой взмах тряпки.

У него тоже был тремор. Чувствовала.

Погост молчал. Наверное, наслаждался совершённой местью и пламенем очищения, что сияло в фиолетовом небе, унося историю приюта Магдалины в небытие. К той самой вечной жизни, на которую так старательно работали обитатели.

— Замок на дверях, — глухо произнёс парень, оглядываясь. — Ты не перелезешь даже с моей помощью.

Воспитанница шевельнулась. Снова полезла в карман, звеня ключами. Десять минут назад они были трофеем — теперь же ощущались как предмет, ради которого Мариамна положила на кон слишком многое.

Глаза собеседника расширились в удивлении. Кажется, тот начал понимать, насколько план был завершён. И что всего десять шагов обрывали его реализацию.

— В пристройке, — решилась сказать, но слова вышли со скрипом и адской болью. — Я переоденусь.

В голове лишь на секунду промелькнула мысль. А если Влад что-то сделает с ключами? Если уйдёт сам, пока она пытается натянуть ветхую блузу и юбку? Или ещё что... Но новый приступ боли в висках заглушил сомнения и паранойю. Не было сил на привычные глупости.

Cemeterymusic: Секрет — Творожное Озеро

Ключи коснулись чужой кожи. Их вес исчез, поселив в груди чувство пустоты. Встать сложно. Мир до сих пор покачивался, а слабость конечностей давала о себе знать. Пришлось опираться на наставника, цепляясь за чужие плечи и ощущая твёрдое, ответное касание на спине. Оно поддерживало в вертикальном положении, хоть и капли той гордости, что остались внутри, искренне желали воспротивиться, уменьшить дозу уязвимости. Но сейчас их мнения никто не спрашивал, а чернокнижник и вовсе погрузился в молчание и наблюдение, попутно уходя в свои мысли. Не подгонял.

Пальцы Мариам скользнули по его руке, пытаясь найти более устойчивый захват. Ткань под ладонью оказалась шершавой. Мужского лица не было видно — только край челюсти, сжатые зубы, кадык, дёрнувшийся, когда он сглотнул.

Она думала, что тот будет злиться, ругаться, кидаясь своими излюбленными словечками. Но Череватый не спешил налаживать даже зрительный контакт. Отводил тёмные глаза куда-то в сторону, наверное, на дым, на разгорающийся горизонт, на всё то, что осталось за их спинами. Но не кривился в отвращении, а продолжал стоять, давая ей эту жалкую опору. Сам разбитый, вывернутый наизнанку беснующейся ночью, находил в себе силы держать другого.

Девушка вдруг подумала, что тот может бояться. Где-то в глубине души, под слоями выгоревших надежд и разочарований. Бояться так же, как она, когда в одну из таких же тёмных ночей нашла парня в петле.

И страшится, что если уберёт руку — её тело просто сложится пополам и останется здесь, впитываться в провонявшую смертью землю. Может, она бы так и сделала. Может, ей даже хотелось.

Но он не убирал.

А проход был свободен.

Утро вступало в свои права, сопровождая каждый щелчок замка на высоких воротах.

Так ли будет хороша свобода, построенная на руинах и трагедиях? Говорят, чтобы жить по-новому, нужно начать всё с чистого листа. Но иногда, смотря на жуткую белизну нового, ты вспоминаешь старые пергаменты. Смятые, в дырках и грязи. Их не уничтожишь взмахом руки и не скормишь бесам. С ними придётся жить и стараться касаться лишь понемногу, когда наступит время ворошить прошлое. Потому что иначе этот новенький лист сделается совершенно таким же, как и предыдущий. И всё будет бессмысленно.

На влажной от водки земле лежала блестящая заколка. И не норовила заметаться неупокоенная душа, не норовила наследить. Её грело тепло выполненного обещания. А ворон, устроившийся на ветке раскидистого ясеня, крутил головой, прислушиваясь к эвакуации и непривычно громкому голосу Елены. Потом каркнул и взлетел, взмахнув массивным чёрным крылом, словно наблюдать за пепелищем было уже неинтересно.

___________________________

Вот как то так. У каждой медали есть две стороны, и однажды всё может перевернуться. Тот кому ты нравился — начинает тебя ненавидеть. Тот, кому ты бил морду — становится твоим другом. Ну а тот, кто казался злобным тираном, становится им чуть меньше.

© Максим Лавров

Ладно, теперь без шуток. Прямо не верится, что история подходит к концу, да ещё и на такой ноте. Конечно, ещё будет весьма объемный эпилог, который, надеюсь, возместит слишком жесткий слоуберн на протяжении всей истории. Поэтому подписываемся на тгк — https://t.me/mor_riona, следим за ходом создания заключительной части сюжета и смотрим эдиты, которые я делаю:)