57

⸻

Адель с шумом толкнула подъездную дверь, влетела в лифт и ткнула пальцем в кнопку. Сердце грохотало, как в коробке. Она почти не замечала, как ноги дрожат от злости, обиды, боли.

Сумка болталась на плече, внутри — только самое нужное. Бросала в неё вещи на автопилоте, будто в каком-то бреду.

Дверь квартиры открыла мать.

На ней был домашний халат, волосы собраны в торопливый пучок, на лице — лёгкое раздражение.

— Ты чего здесь?

Адель сжала губы.

— Жить, мама. На время. Можешь не радоваться.

— Да я вообще не понимаю, что за цирк у тебя снова, — отрезала Таня, отходя вглубь коридора. — То ты с Никитой, то с этим своим... как его, Турбо. Теперь вообще с сумкой вваливаешься, как будто сбежала.

Адель бросила сумку в угол.

— Я не сбежала. Я ушла. Потому что он больше не может меня не ломать.

Мать посмотрела на неё с прищуром.

— Ломать тебя? Адель, ты сама себя всю жизнь ломаешь. Вечно у тебя кто-то виноват. То Валера, то Никита, то я. Может, уже повзрослеешь?

Адель молчала. Слова, как яд, медленно пропитывали кожу.

— Мама, я не прошу поддержки. Просто... разреши мне остаться.

— Я тебе не гостиница. У нас тут и так, прости, Марат, школа, уроки, Олег с работы приходит — все как на пороховой бочке, а ты будешь ещё с нервами бегать по квартире?

— Я тихо буду. Обещаю.

— Это ты каждый раз обещаешь. Потом начинается: сигареты в окно, истерики, какие-то мужики на лестничной площадке...

Адель отступила на шаг, вцепившись пальцами в себя.

— Я просто хочу выжить, мам. Без слежки. Без ударов. Без ревности. Просто... быть.

Мать резко вдохнула и отвернулась.

— Комната свободна до восьми вечера. Потом уроки. Надеюсь, ты не на долго.

Адель кивнула. Горло сжало, как будто кто-то обвил шею изнутри. Но она не сказала ни слова.

Только прошла в комнату и закрыла за собой дверь.

Села на край кровати, прижав колени к груди.И заплакала впервые за много дней — по-настоящему.Тихо. Словно только в этой комнате ей снова было разрешено чувствовать.

⸻

Вова и Марат вошли в квартиру, шумно перекрывая звук телевизора в коридоре. Марат, смеясь, что-то рассказывал, но Вова был поглощён мыслями. Всё, что происходило вокруг Адель в последнее время, беспокоило его всё больше. И не только её отношения с Валерой — его раздражала сама эта ситуация, которая тянула Адель в разные стороны.

Он наткнулся на запах сигарет, прежде чем увидел её.

Адель сидела на подоконнике, одной рукой держала сигарету, другую перебирала волосы. В комнате был полумрак — только тусклый свет лампы на тумбочке освещал её профиль. Она даже не заметила, как Вова и Марат вошли.

Вова замер на месте.

— Ты что, опять? — проговорил он с таким выражением лица, как будто уже знал, что будет дальше. — Адель, сколько раз тебе говорить?

Адель не ответила, только сделала долгую затяжку и скинула пепел на подоконник.

Марат остановился рядом с дверью и тоже взглянул на сестру.

— Ты опять сигаретами из-за чего-то стресс снимаешь? — спросил Вова, подходя ближе, его голос был напряжённым. — Разве ты не понимаешь, что это плохо? Снова этот замкнутый круг, и начинается он с сигарет. Продолжать что дальше?

Адель подняла глаза на него, но молчала. Её взгляд был пустым, как будто что-то внутри неё сдалось. Она не хотела спорить, но и не могла больше выдержать всё, что происходило.

— Ты что, не понимаешь, что ты себе делаешь? — продолжал Вова, стараясь не поднять голос, но это было трудно. — Не видишь, что с тобой происходит, когда ты опять в эту ловушки попадаешь?

Адель медленно вдохнула и вытянула руку, чтобы стряхнуть пепел в подставленную чашку.

— Вова, ты не понимаешь... — её голос был слабым, но твердым. — Я не могу жить в этом бардаке, где все решают за меня. Ты, мама, Валера — все говорят, как мне жить.

Вова стиснул челюсти, пытаясь совладать с эмоциями. Он не мог понять, почему она не видит, как разрушает себя, как будто сама не ощущала, как сломалась под тяжестью всех этих отношений и давления.

— Я понимаю, что тебе больно. — Он подошёл и выхватил сигарету из её пальцев. — Но не такой же ценой. Ты уничтожаешь себя, Адель. Ты тогда также начинала, сигареты, бухло, и дошла до наркоты

Она снова посмотрела на него, в её глазах проскользнула тень боли.

— Ты хочешь, чтобы я сидела в уголке, как хорошая девочка, и никому не нравилась? Я не такая, Вова. Я не буду твоей игрушкой в руках. Я не могу.

Его взгляд потемнел.

— Я не говорю о том, чтобы быть хорошей, я говорю, что тебе нужно начать думать о себе. Ты задыхаешься, а я всё это смотрю и не могу ничего сделать.

Марат молча наблюдал, как они спорят. Он не вмешивался. Он знал, что Вова переживает, что он был привязан к Адель сильнее, чем любой из них, и это касалось не только защиты, но и чувства вины, которое Вова не мог избежать. Потому что в детстве он стал для неё той самой опорой, которой не хватало.

— Я не прошу спасать меня, Вова, — тихо сказала Адель. — Я сама могу справиться.

Он вздохнул, его взгляд мягчал, но внутри что-то протестовало. Он подошёл ближе и положил руку ей на плечо.

— Это не так просто, Адель. Ты ведь знаешь, что я переживаю. За тебя, за твою жизнь.

Она молчала. Слова не выходили. Всё, что она чувствовала, было как камень в горле.

— Ты с ним всё-таки, да? — спросил Вова, не зная, как иначе это спросить, не нагнетая ещё больше. — С Валерой?

Адель нахмурилась, глядя в пол.

— Да, с ним. — Это был её единственный ответ.

Вова перевёл взгляд на Марата, а затем снова на Адель. Он стиснул зубы, но в его глазах всё равно был тот знакомый страх.

— Я не хочу, чтобы ты снова влипала в такую же историю, как с Никитой, Адель. Ты это понимаешь?

Она просто кивнула. Вова вздохнул и отвернулся, не зная, что сказать.

— Ладно. — Он повернулся к Марату, немного глядя на сестру. — Если хочешь, оставайся, но я не уверен, что это поможет.

Марат, чувствуя напряжение, хлопнул Вову по плечу, как бы подбадривая его, и последовал за ним в коридор. Адель осталась сидеть, всё так же молча, поглощённая мыслями, которые не переставали крутиться в голове.

⸻

В квартире повисла тяжелая тишина. Адель всё ещё сидела на подоконнике, чувствуя, как внутри всё сжимается. Вова ушёл, но его слова остались — точные, острые, как лезвие. Она вытерла слезу тыльной стороной ладони, будто стыдилась самой себя.

Спустя минут десять он вернулся. В руке — бутылка воды, лицо — всё такое же мрачное, как небо перед грозой.

— На, — протянул он, не глядя ей в глаза. — Выпей. А то куришь, как последний пацан, и ничем не запиваешь. Потом сердце колотится, как сумасшедшее.

Адель молча взяла бутылку. Они сидели рядом, не разговаривая.

— Валера... — начал Вова, голос сухой, будто с трудом выдавливал слова. — Он тебя вытаскивает или топит?

Адель повернулась к нему. Слишком прямой вопрос. Слишком правильный. Она закусила губу.

— Не знаю... — тихо прошептала она. — Иногда кажется, что вытаскивает. Но только я — уже не та, которую можно спасти.

Вова обернулся к ней, смотрел не просто как старший брат — как человек, который помнил её маленькой, ещё до всей этой боли, до смерти отца, до зависимости, до Никиты.

— Ты — это ты. Не важно, сколько ты прошла. Ты не мусор, Адель. — Его голос дрогнул. — Если бы ты знала, как я ненавижу смотреть, как ты гробишь себя и при этом никому не позволяешь помочь...

Она вздохнула, как будто тонет.

— Мне не нравится, что ты с ним. Я не доверяю ему. Он... как будто всё время рядом, но что-то скрывает. Я не могу понять, что у него за глаза. Он или держит тебя на плаву, или цепляется за тебя, пока сам тонет.

Адель опустила голову.

— А Никита? Он тоже тебе нравился? — резко спросила она, и в голосе зазвенел яд. — Или он хотя бы был «понятный»?

— Никита? — Вова усмехнулся, но горько. — Он сразу был как яд. Просто ты тогда хотела умереть — и он тебе подошёл. А теперь ты хочешь жить, Адель. Только ты до сих пор не знаешь, как это делать.

Тишина снова. Она смотрела в окно, на тёмные крыши Казани, а потом заговорила почти шепотом:

— Я его люблю, Вов.

— Валеру?

Она кивнула.

Вова сжал кулаки, но ничего не сказал. Только сквозь зубы тихо:

— Тогда не дай ему убить тебя.

И ушёл.

Адель осталась одна. На душе — ноющая тяжесть. Как будто после войны, которую никто не объявлял, но ты всё равно в ней был.

Только теперь она не знала, кто враг.

Мир?

Или она сама?