35

Адель лежала, вжавшись в подушку, как в броню. В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как за окном щёлкают капли по карнизу. Вова стоял, стиснув кулаки, Валера — мрачный, с опущенной головой, Вадим в коридоре — не решался заходить, хотя всё слышал.

— Ну и ну... — вдруг Вова выдохнул и, отступив к окну, облокотился на подоконник. — Сука...

Он не кричал. Сказал это почти шёпотом, но у Адель внутри всё сжалось. Она знала — хуже, когда он не орёт. Хуже, когда он говорит тихо, почти без эмоций. Потому что значит — на грани. Когда всё выжато, когда уже не злость, а бессилие.

— Я ж, блядь, тебя по кускам собираю. А ты обратно в мясорубку лезешь, — продолжил он, глядя в темноту за окном. — Я не спал ночами. Валера чуть Никиту не добил. Мама думает, что мы тебя прячем от убийцы. А ты боишься, что в стационаре нельзя будет нюхнуть?

— Заткнись, — всхлипнула она, не выдерживая. — Просто... заткнись.

— Не затыкай меня, — резко повернулся он. — Ты уже всех затыкала — и Марата, и мать, и меня. А теперь хочешь, чтоб мы снова смотрели, как ты сдыхаешь? Нет. Не выйдет.

— Я сказала, мне страшно! — закричала она.

— А мне не страшно было, когда ты с пеной у рта в подъезде лежала?! — Вова сделал шаг к кровати, но Валера встал между. — Отойди, Валера, не трогай.

— Хватит, — тихо сказал Турбо. — Ты её сейчас не спасёшь. Ты её только дожмёшь.

— Она сама себя дожала! — Вова ткнул пальцем в сторону сестры. — Она и Никиту выбрала, и кайф этот. А мы теперь должны быть мягкими? Да пошло оно всё...

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что по стенам пошла дрожь.

Адель осталась лежать, будто из неё выжали воздух. Губы дрожали, сердце колотилось. Валера молчал, просто держал её ладонь.

— Я не специально, — прошептала она, будто оправдываясь. — Я просто хотела, чтобы... чтобы хоть что-то не болело.

— Я знаю, — ответил он. — Но то, что не болит — чаще всего уже мёртвое.

И оба замолчали.

Дверь палаты приоткрылась с легким скрипом, и в комнату заглянула Таня — мать Адель. На вид спокойная, но в глазах — вечный, острый, как нож, укор. Волосы собраны, пальто пахнет сигаретами и чужими разговорами. Вошла медленно, будто в церковь, осмотрелась, кивнула Валере и тут же уставилась на дочь.

— Ну, как ты, девочка моя?.. — с натянутой улыбкой спросила она, подходя ближе.

— Нормально, мам, — выдохнула Адель и чуть приподнялась на локтях. — Уже лучше.

— А Никиты нету чтоли? — будто между прочим спросила Таня, осматривая палату. — Зять. Почему он не тут?

Валера резко обернулся, его скулы заиграли. Он поднялся с кресла так быстро, что оно глухо заскрипело по полу. Плечи напряглись, как у зверя, готового к прыжку.

— Тёть Тань, вы... вы серьёзно, — голос Турбо срывался на металл. — Она в реанимации лежала. От передоза! А вы спрашиваете, где Никита?!

— А что ты орёшь на меня? — Таня отшатнулась, но гордо вскинула подбородок. — Я просто спросила, где парень, который всегда был рядом, пока вы тут по подворотням бегали!

— Этот парень сам её туда и загнал, — процедил Валера. — Он её выкинул, как собаку, под дверь. И всё, потому что ему впадлу было сдохнуть с ней вместе.

— Валера заткнись — умоляла Адель.

Адель, бледная, с потухшими глазами, напряглась и сделала вид, будто закашлялась, чтобы сбить градус. Ей не нужно было это сейчас. Ни выяснений, ни скандалов. Она ещё не могла выносить звуки громче тишины.

— Мама, хватит, — хрипло сказала она. — Всё хорошо. Никита тут ни при чём. Просто... я сама виновата.

— Адель... — начал Валера, но она подняла руку, умоляя.

— Я сама всё решу. Со всеми.

— Да ты ничего решать уже не можешь, — пробормотал он, но голос сломался, и он сел обратно, отводя глаза.

Таня лишь фыркнула, поправила пальто и села на край кровати.

— Если ты мне не скажешь правду, — холодно произнесла она, — я всё равно узнаю. От Вовы, от врачей... от кого угодно. Но ты мне врёшь, Адель.

— Ну так и спроси у них, — устало выдохнула та, отводя взгляд. — Они, может, лучше знают, чем я.

В палате снова повисла тишина. Только гул капельницы и еле слышное дыхание Адель. И каждый знал — это было лишь начало.