ГЛАВА 56

Проснулась я от запаха, распространившегося по всему дому. Запах свежих булочек с корицей, кофе и детства.

Я медленно разлепила глаза, не сразу поняв, где нахожусь. Комната была наполнена мягким светом зимнего утра, подоконник пестрел гирляндой, а за окном падал ленивый, пушистый снег.

Дверь в мою комнату была приоткрыта, и я услышала, как на кухне гремит посуда, как мама тихонько напевает себе под нос рождественскую мелодию. Я выдохнула, улыбнулась.

Накинув халат, спустилась в гостиную… и остановилась. Под ёлкой, у самых веток, лежала большая коробка в сверкающей серебристой упаковке, перевязанная бордовой лентой.

Мама обернулась от кухонного стола, держа в руке деревянную лопатку. На щеках у неё был румянец, в зеленых глазах играл утренний свет.

— О, доброе утро, милая, — сказала она с улыбкой. — С Рождеством!

— С Рождеством, — тихо ответила я, чувствуя, как что-то в груди тает, словно лёд под солнечным светом.

Я посмотрела на коробку:

— А это что?

Мама вытерла руки о полотенце, вышла из кухни и подошла ко мне, мягко положив ладонь на мою спину:

— Подарок для тебя. Можешь открыть его сейчас, если хочешь.

Я нахмурилась и покачала головой:

— Мам, не надо было. Я ведь ничего тебе не приготовила. Даже открытку не написала. Мне неловко от этого...

Она усмехнулась и слегка сжала мои плечи:

— Для меня самый главный подарок — это ты. То, что ты сейчас здесь, рядом со мной.

Я опустила глаза. Слёзы опять подступили, но на этот раз от нежности, которой мне так не хватало всё это время.

— Открывай, — прошептала мама. — Давай!

Я присела на ковёр перед ёлкой, подтянула коробку ближе и начала развязывать ленту. Бумага шуршала в руках, и даже этот звук казался уютным. Под обёрткой скрывался светлый ящик с крышкой. Я открыла его… и замерла.

Внутри лежал тёплый серый свитер — тот самый фасон, который я когда-то примеряла в магазине, но не купила. Это было, кажется, два года назад. Под ним блокнот в кожаной обложке, ручка с гравировкой «Для новых историй» и маленький, светло-золотой кулон на цепочке с миниатюрной птичкой. Я провела пальцами по свитеру, потом взяла кулон.

— Мам… — только и смогла я вымолвить.

Она села рядом, обняла меня за плечи и поцеловала в висок:

— Ты у меня сильная. Но сильным тоже нужно что-то, что будет их согревать, и место, где они могут быть слабыми. Этот кулон… я купила его, когда ты только уехала. Не знала, зачем. А теперь знаю.

Я уткнулась носом ей в плечо. Свернулась, как будто мне снова пять лет, и мама только что спасла меня от всей боли мира.

— Спасибо, — прошептала я. — Ты знаешь всё лучше всех.

— Я просто люблю тебя, Холли. Это всё, что нужно знать.

* * *

После завтрака мама подошла к вешалке, надела тёплую куртку, и, поворачиваясь ко мне, с улыбкой сказала:

— Мы идём гулять, и это не обсуждается. Покупать продукты, вкусности, всякую чепуху.

Я кивнула, спрятала волосы под шапку, завернулась в шарф, пальто, и мы вышли в морозный день.

Снег хрустел под ногами, а воздух пах пряностями и дымом от каминов. По всему городу висели гирлянды, на витринах стояли рождественские композиции, а из динамиков на улице доносилась негромкая музыка: Frank Sinatra, Wham!, Michael Bublé. Люди не спешили, улыбались друг другу, дети катались на санках, парочки шли, держась за руки. И в какой-то момент я поймала себя на том, что мне больно от того, что мы с Лукасом могли бы идти сейчас также...

Мы заходили в маленькие магазинчики, выбирали продукты: свежую рыбу, вяленую грушу, сыр с клюквой, розмарин, тесто для пирога. Мама специально покупала лишнее. «Ну а вдруг захочется сладкого в полночь?» — говорила она, а я смеялась.

В одном магазине она показала на плюшевого оленя с нелепыми глазами:

— Напоминает кого-то? — спросила мама, прищурившись.

— Лукаса, — в шутку ответила я слишком быстро, и мы обе замерли.

Потом рассмеялись. Смех вышел немного неловким..

— Пусть будет тебе напоминанием, что к таким, как он, не стоит возвращаться, — сказала мама, и мы всё-таки купили его.

Дома мы готовили ужин вместе. Я резала овощи, мама месила тесто, потом мы менялись местами. Запахи заполнили кухню: розмарин, запечённые яблоки, корица, мёд, лёгкий пар от картофельного пюре. Я работала молча, но всё делала с удовольствием. Казалось, что через эти простые действия я заново собираю себя по кусочкам.

К шести всё было готово: стол накрыт, свечи зажжены, даже сервировка была как из журнала — со льняными салфетками и красными лентами.

И именно в этот момент позвонил Макс. Я подскочила с места и нажала «принять». Это был видеозвонок. На экране появился мой брат — чуть лохматый, в футболке с оленями, с чашкой кофе в руке. За его спиной была уютная квартира, на стене — гирлянды и ёлка в углу.

— А вот и мои любимые девчонки! — раздался его голос, и сердце дрогнуло от радости.

— Макс! — почти одновременно с мамой воскликнули мы.

— Вы там как? Я вижу, накрыли на стол, как положено. А у меня тут… вот, — он повернул камеру, и на экране появилась одинокая пицца в коробке.

— Романтично, — усмехнулась мама.

— Стильно, — кивнула я.

— Не смейтесь! — Макс сделал серьёзное лицо. — Зато с ананасами.

— Господи, ты чудовище, — я закатила глаза. — Кто вообще кладёт ананасы в пиццу?

— Настоящие гении.

Мы втроём смеялись, потом брат стал серьёзнее.

— Холли, — тихо сказал Макс. — Я так рад, что ты дома. Ты выглядишь усталой, но… светишься. Мам, спасибо тебе за это.

— Ты же знаешь, — ответила она. — Мой дом — её дом. Всегда, что бы там ни было в жизни.

Макс помолчал, а потом добавил:

— Я так вас люблю, правда. Пусть этот год уже почти добил нас всех, но… всё равно. Мы вместе и это самое главное.

Я улыбнулась и кивнула. Слёзы немного защипали глаза, но я не спряталась от камеры.

— И я тебя люблю. Спасибо, что звонишь и поддерживаешь меня в любой ситуации. Без тебя бы этот вечер и я не были полноценными.

Мы поздравили друг друга с Рождеством, пожелали добрых снов, Макс помахал рукой и отключился.

— Ну что, у нас всё готово. Пора есть, пока горячее не стало холодным, — сказала мама.

Мы сидели за столом уже больше часа. Праздничный ужин растянулся, потому что нам не хотелось спешить. Казалось, каждая вилка, каждый глоток, каждое слово — напоминание о том, что всё-таки есть в этом мире вещи, которые не ломаются. Например, такие, как домашняя еда, запах запечённых яблок и тёплая ладонь мамы, лежащая рядом на скатерти.

— Помнишь, как ты в детстве не ела никакой зелени? — улыбнулась мама, когда я накладывала себе салат с рукколой. — Только макароны и хлеб. Как птичка — хлебушек и воду.

— Ну, спасибо, — фыркнула я. — Хорошо хоть не сравнила с улиткой.

— А хочешь, сравню? — она подмигнула. — Ты в восемь лет сказала: «Салат — это еда для черепах».

Я искренне засмеялась. Такой беззаботный смех был роскошью в последние дни.

Мы говорили о разном. О том, как менялся город; о соседе, который опять нарядил свой забор мигающей гирляндой, вызывающей головную боль; о том, как Макс в детстве боялся свечей и каждый раз задувал их, как только мама их зажигала. Потом наступила короткая, уютная пауза. Я опустила взгляд в тарелку и вдруг, сама не ожидая, произнесла:

— Как папа?

Мама медленно отложила вилку. Не сразу посмотрела на меня.

— Я не знаю, — тихо ответила она. — После вашей с ним ссоры мы больше не общались.

Я кивнула, уставившись в стол. Слова будто повисли между нами, пульсируя.

— Не хочешь… позвонить ему? — осторожро спросила мама, будто зная, что это шаг в неизвестность.

Я резко выдохнула и сразу покачала головой:

— Нет, мам… Пока нет.

Мама не настаивала. Мы продолжили ужин, как будто это было обычное «нет» — как отказ от десерта, а не от отца.

Через какое-то время я потянулась за графином с водой, помолчала, потом сказала:

— А у нас есть лимон? Я хочу чай с лимоном.

Мама на секунду приподняла брови, глядя на меня внимательно:

— Ты ведь не любила его раньше. Ни в чае, ни вообще.

Я на секунду замерла, сжала губы. И тут же вспомнила: это был Лукас. Он всегда клал дольку лимона в чай. Я незаметно, неосознанно привыкла пить так же.

— Хм, — выдохнула я. — Лучше кофе или какао попью.

Мама не стала спрашивать почему. Она поднялась, подошла к кофеварке и начала молча наливать молоко в сотейник. И это было самым правильным решением.

Поздно вечером, когда в доме стало совсем тихо, а снег за окном мягко стелился на подоконник, я забралась под одеяло в своей спальне. Моя кружка с какао остыла на прикроватной тумбочке. Я лежала в темноте, и всё во мне будто просило тишины. Но мысли… мысли не хотели спать.

Я потянулась за телефоном. Не для того, чтобы переписываться с кем-то; не чтобы читать что-то. Хотелось заглянуть в прошлое. В такое недалекое прошлое...

Разблокировала экран, открыла галерею, затем папку с фотографиями.

Сердце дрогнуло. Фото и видео с ним. С Лукасом. Я медленно пролистывала их одну за другой.

Вот мы сидим в его комнате, он играет на гитаре, а я делаю вид, что не снимаю видео. Вот я, Эмили, Микки, Томас, Фрэд и Лукас на аттракционах — счастливые все, кроме Лукаса, ведь он ненавидит аттракционы. Вот Лукас на кухне в одних шортах и с сигаретой в зубах, смотрит в окно. И следующая фотография сделана в тот же день — он с сигаретой, с чуть нахмуренным лицом, я прижималась щекой к его щеке. А вот и фотография, где мы вчетвером: я, Лукас, Итан и Николас.

На каждой фотографии я влюблена. Влюблена так, как будто в последний раз. Как будто этот человек — моя Вселенная.

Слёзы сами подступили к глазам. Я не плакала вслух. Тихо лежала и смотрела, как на экране телефона оживают прошлые дни, как будто всё это ещё возможно вернуть.

— Я хочу в самое начало… — прошептала я, не открывая рта. — Я хочу пережить всё это снова.

Я провела пальцем по экрану, зажала одно фото.Появилась надпись: «Удалить». Я смотрела на неё долго. Слишком долго.

Палец дрожал, губы были поджаты. В груди всё сжималось до боли.

Я хотела всё стереть. По-настоящему хотела. Хотела вырвать эти кадры из памяти, как сорняки. Очистить, отпустить, но… не смогла.

Нажала «Отмена», выключила экран, положила телефон рядом и свернулась клубком под одеялом.

Слёзы всё ещё стекали по вискам, подушка уже была влажной. Я позволяла себе немного погоревать о прошлом, которое всё ещё преследовало мои мысли. И о себе, которая всё ещё не может сказать: это конец.

Затем взяла и прижала телефон к груди, решив написать Итану. Не знаю, почему именно ему. Но все во мне твердило, что так надо.

Пальцы набрали сообщение быстро, сердце стучало с каждой буквой все громче и громче:

«Прости меня, ты был прав насчёт Лукаса»

Я несколько минут смотрела на экран, думая, стоит ли отправлять. В итоге покачала головой и стерла.

Я больше не хотела говорить о нём. Не хотела говорить о нем с Итаном. Я написала другое:

«С Рождеством! :) Николаса тоже поздравь от меня»

Сообщение ушло.

Через минуту Итан ответил:

«И тебя, Холли!»

Следом он присылает фото себя, Николаса и незнакомого мне седого мужчины. Хочу уже написать вопрос, кто это, но Итан опережает меня:

«Мы все-таки прилетели к моему деду в Айдахо»

Я резко вспоминаю, что, действительно, Итан упоминал как-то раз своего дедушку, с которым он жил после гибели родителей. И он собирался провести Новый год у него вместе с Николасом.

Пишу: «Хорошо вам провести время. Надеюсь, мы ещё увидимся»

Итан: «Только если ты этого захочешь»

Я улыбнулась. Хотела было ещё что-то ответить, но сон забрал меня в свои объятия.