ГЛАВА 55

Я проснулась рано и впервые за несколько дней не от боли в груди и не от кошмаров, а просто оттого, что больше не могла спать. Свет за окном был мягким, морозным, день начинался тихо. Я лежала, уставившись в потолок, и в голове, словно чёткий голос, снова и снова звучала одна мысль: мне нужно высказать всё. Всё, что осталось внутри. Всё, что он так и не услышал. Всё, о чём никогда не спросит.

Я взяла телефон, открыла заметки и начала писать без остановки. Каждое слово как шаг по стеклу, но шаг вперёд.

«Ты появился в моей жизни не случайно. Ты пришёл, чтобы разрушить во мне всё то светлое, во что я верила. Ты был как ответ на молитву, а оказался предупреждением: «Не верь». Ты стал тем, кто растоптал мою веру в любовь, словно это была бумажная фигурка. Ты доказал, что все эти фильмы с драмами и поцелуями под дождём — глупая выдумка, не достойная настоящей жизни. Ты остановился у моей двери, чтобы напомнить — даже у любви есть срок годности. И, видимо, у нашей он вышел слишком быстро. Или ты просто выбросил её раньше срока.

Благодаря тебе я больше не верю в лучшее.

Я похоронила свою любовь к тебе, а вместе с ней — своё желание видеть кого-то рядом. Ты испортил для меня само понятие любви к мужчине. Потому что ты был любим по-настоящему. Искренне... Ты был всем, что у меня было.

Ты вошёл в мою жизнь как будто чтобы спасти, чтобы вытащить изнутри всё: мою нежность, мою веру, мою доброту. А потом со всей силой ударил это об пол и вытер ноги.

Что ж... это закономерный финал для меня — маленькой, наивной девочки, которая верила, что сердце знает, кому можно довериться. Но знаешь, в чём ирония? Я больше никому не доверю своё сердце. Оно теперь на цепи. Потому что ты не просто оказался тем, кто ушёл. Ты оказался тем, кто ушёл, будучи слабым. И все лишь потому, что не захотел быть сильным.

Я видела, как ты стараешься. Я видела, как ты борешься. Но ты всё равно выбрал путь, где больно не тебе одному. Ты не сломался — ты сдался.

Спасибо за урок. Спасибо за то, что показал мне, как не нужно делать.

Я всё ещё люблю тебя… Точнее, ту версию тебя, которую я когда-то держала за руку.

Но теперь — прощай.

Навсегда»

Я перечитала текст, не редактируя ни слова. Слёзы текли — да. Но руки не дрожали.

Я скопировала всё, вставила в сообщение, отправила Лукасу.

И начала ждать.

Час.

Два.

Он прочитал, я увидела галочку.

Но не ответил ни слова.

И всё... На этом всё закончилось. Закончилось тишиной. И именно эта тишина оказалась громче любых слов.

* * *

Сегодня 24 декабря, завтра Рождество. Праздник, который я ждала ради Лукаса. А теперь проведу его дома, с мамой. С утра я собрала все свои вещи, сдала ключ от комнаты и мысленно попрощалась с этим местом.

Я ехала молча. Окна такси дышали холодом, и на стекле остались отпечатки моего лба, как будто я всё время пыталась приблизиться к зимнему пейзажу, прячущемуся за ним.

Снег ложился на поля мягкими мазками, всё вокруг было спокойно, празднично и совсем не так, как внутри меня. Я не слушала музыку, не смотрела в телефон, не переписывалась ни с кем. Всю дорогу держала руки на коленях и будто училась снова присутствовать в этом мире, где всё по-прежнему готовится к Рождеству, как будто ничего не произошло.

Когда мы заехали в Спринг-Хилл, повсюду носились люди с подарочными пакетами, с букетами, радостными улыбками на лицах.

Расплатившись с таксистом последними деньгами, что у меня оставались, я попрощалась с ним, поздравив с наступающим Рождеством. В ответ получила улыбку.

Каждый шаг приближал меня к двери дома, и с каждым шагом внутри становилось всё теснее, тяжелее. Я не знала, выдержу ли, когда мама откроет.

Я подошла к двери, поднялась по ступенькам и застыла буквально на полвдоха. Потом постучала один раз, второй. Сразу услышала быстрые шаги. Щёлкнул замок.

И она открыла.

Моя мама стояла на пороге в тёплом вязаном свитере, с растрёпанными светлыми волосами, и запахом ванили, яблок и корицы, впитавшимся в воздух дома. На щеке мука, будто она торопилась вытащить пирог из духовки.

— Холли… — прошептала она, не веря.

Я не говорила ей, когда именно приеду. Поэтому она, наверное, не ожидала.

Я посмотрела на неё и больше не смогла сдерживаться. Шагнула вперёд и обняла так, словно вся тяжесть, которую я несла, сорвалась с плеч и повисла между нами. Я вцепилась в её плечи, уткнулась в шею, и разрыдалась, не пытаясь сдержать всхлипы. Пусть весь мир услышит, как мне больно.

— Мам… мамочка, — выдохнула я, захлёбываясь. — Мне так плохо.

Она сразу обняла меня крепче, как в детстве. Одной рукой за спину, другую положила на затылок. Гладила, прижимала к себе, раскачивала, как тогда, когда я боялась грозы.

— Всё хорошо, деточка. Я рядом, ты дома. Я с тобой.

Я дрожала в её руках, как будто всё тело помнило, что это — единственное место, где можно быть сломленной. Где не осудят. Где не скажут: «Соберись».

— Что случилось, родная? Это тот парень? Что он сделал с тобой?

Я мотнула головой, не отрываясь от неё:

— Не хочу говорить. Просто… моё сердце… Его растоптали, раздавили.

Она еще крепче обняла меня, и я почувствовала, как её подбородок дрогнул у моей макушки. Но она не заплакала. Она изо всех сил поддерживала меня.

— Я понимаю, не надо ничего объяснять.

Я всхлипывала всё тише, пока не успокоилась окончательно. И только тогда мама отстранилась, посмотрела мне в глаза, как будто пытаясь понять, цела ли я хоть немного.

— Пойдём в дом, там тепло. И какао почти готов, — она обошла меня, взяла мой чемодан и затащила в дом.

Я кивнула. Слов не было. Но внутри появился покой, который я так долго не чувствовала. Пусть ненадолго, но он пришёл.

На подоконнике уже стояли фонарики в виде оленей, а в гостиной горели свечи — мама всегда ставила их, когда мы готовились к Рождеству. И всё вокруг было таким родным, таким настоящим, что сердце сжалось сильнее, чем от боли.

Мама поставила мой чемодан в угол, помогла мне раздеться. Я прошла в гостиную, присела на диван. Мама принесла из кухни плед и укутала меня.

Я сидела молча, с кружкой горячего какао в руках, и чувствовала, как по миллиметру возвращаюсь в своё тело. Тепло шло через чашку в ладонях, от пледа — к плечам, и больше всего — от неё. Она не задавала ни одного вопроса. Хотя я видела по глазам: ей хотелось спросить обо всём. Но она не спрашивала. И за это я была ей бесконечно благодарна.

На кухне потрескивала духовка, в коридоре тихо гудел радиатор. Мама поправила моё одеяло, положила руку мне на плечо и вдруг тихо спросила:

— А Эмили? Вы с ней… не разговариваете?

Я вдохнула глубже, крепче сжала кружку.

— Всё так же. Мы не общаемся, — выдохнула я. — Она не хочет, и я её понимаю.

Я говорила это спокойно, но голос всё равно дрогнул. Я ожидала, что мама скажет что-то. Может быть про то, как я отдалилась ото всех, когда в моей жизни появился Лукас; про ссору с отцом; про то, как я потеряла Эми. Про то, как это всё было неправильно.

Но она ничего такого не сказала, лишь с какой-то глубокой, тёплой грустью произнесла:

— Знаешь… она бы тебя поняла. Когда-нибудь это обязательно произойдет. Просто не сейчас.

Мне было так легко рядом с ней. Не нужно было прятать боль.

Чуть позже, когда за окном уже заметно потемнело, мама вынесла из кладовки коробки с игрушками.

— Я не наряжала ёлку в этом году. Не хотела делать это без тебя.

Я встала и помогла ей развязать коробки. Внутри лежали старые стеклянные игрушки, мишура, коробочка с рваными дождевыми нитями, деревянная звезда, которую я сделала ещё в начальной школе. Мы ставили ёлку вместе, как в детстве: сначала спорили, ровно ли она стоит, потом выбирали, какую игрушку повесить первой.

В какой-то момент я даже улыбнулась. Пусть через боль, но зато искренне.

— Давай, вешай свою звезду, — сказала мама.

Я поднялась на носочки, прикрепила звезду на самую верхушку, и вдруг ощутила, как во мне появляется ощущение радости. Радости от этого момента.

Вечером мы ужинали на кухне. Мама достала картофельную запеканку, салат с грецкими орехами, пирог с яблоками, открыла бутылку вина, хотя почти не пила.

Я ела медленно, не из вежливости — просто не хотелось спешить. Каждое движение, каждое слово за этим столом было как лекарство. Мы говорили о том, как Макс обещал позвонить завтра и поздравить нас. Я призналась ей, что рассказала брату первому о том, что моя жизнь пошла под откос.

Мама время от времени смотрела на меня. И в этих взглядах было столько нежности, что внутри становилось тише.

После ужина я помогла ей убрать со стола, потом пошла в свою комнату на втором этаже. Там всё было как раньше: кровать, покрытая мягким одеялом; подушки, лампа, плюшевый мишка на полке. Мой остров. Моя первая крепость.

Я разобрала чемодан, переоделась, легла в кровать и наконец позволила себе расслабиться. Тело готово было сразу провалиться в сон, словно только здесь — под этой крышей, рядом с мамой — я могла спокойно заснуть.

В моих руках была старая книга сказок. Та самая книга, которую мне купил Лукас в знак того, что я всё ещё верю в добро.  Я медленно перелистывала страницы с красочными иллюстрациями. Наугад остановилась и начала читать вслух, шёпотом, как будто обращаясь только к себе:

«Однажды маленькая Дюймовочка, оказавшись среди тёмных болот и ледяных ветров, потеряла всякую надежду. Её унесли туда против воли, и сердце её стало тяжёлым. Но вдруг, когда казалось, что свет навсегда исчез из её мира, появился майский эльф. Он был хрупок, как сам рассвет, и крылья его сияли, будто сотканные из солнца. Он поднял её на ладони, сказал, что видел её слёзы, и что отныне она больше никогда не будет одна. И тогда Дюймовочка поверила, что любовь — это не цепь и не клетка, а крылья, на которых можно взлететь даже из самой глубокой тьмы».

Я знала эту сказку — «Дюймовочка» Андерсена. Но сейчас каждое слово звучало иначе. Я видела перед собой не маленькую девочку и не сказочного эльфа — а нас с ним. Себя, сломанную и потерянную. И его — того, каким я его помнила: светлым, тёплым, тем, кто впервые подарил мне ощущение, будто я могу летать.

Слова размылись на странице. Я зажмурилась, и слёзы начали капать на страницы книги. Именно в этот момент я поняла — Лукас тоже когда-то был моим эльфом, моим чудом. Моими крыльями...

Я прижала книгу к груди, как будто в ней спряталось то единственное, что ещё связывает нас. И плакала долго, пока усталость не победила.

И, уже засыпая, я подумала: наверное, даже самые светлые сказки могут ранить. Особенно тогда, когда реальность доказывает, что чудеса живут только на бумаге.