ГЛАВА 57

31 декабря, последний день этого года. И я даже не была уверена, что хочу его провожать.

Крайние дни прошли будто во сне: мы с мамой вставали поздно, завтракали в тишине. Она варила кофе с корицей, как раньше, когда я училась в школе, а я снова пила его из той старой кружки с надписью «Good morning, sunshine», которая всегда казалась слишком ироничной.

Также мы много гуляли. Каждый день короткими маршрутами по улицам, украшенным звёздами и лампочками, под музыку из колонок, доносившуюся отовсюду. Вечером город напоминал рождественскую открытку: сверкающие деревья, витрины с игрушками, пары с подарками в бумаге и ленточках, дети с санками и глинтвейн в стаканчиках на каждом углу.

Мы заходили в маленькие лавки, покупали смешные носки, шоколад, ароматические свечи. Иногда я позволяла себе громко, заливисто смеяться. Мама не говорила об этом, но я знала — она всё замечает, каждое моё изменение.

Мы смотрели старые фильмы. Она — свои любимые, я — те, которые уже не могла смотреть без содрогания, потому что когда-то смотрела их вместе с ней, папой и Максом...

Мы убирались, готовили, устраивали мини-спа-дни. Я даже позволила маме заплести мне волосы, как в детстве, в нетугую косу, которую она называла «домашним якорем».

И всё это время боль действительно становилась тише. Она не ушла, конечно же нет. Она просто будто отступила чуть дальше, чтобы я могла хоть немного дышать.

Но по ночам… по ночам она возвращалась. Из-под подушки, из трещин на потолке, из пауз между вдохом и выдохом. Она приходила, когда я лежала одна в комнате, когда часы на телефоне показывали 01:43 или 03:11, когда за окном был только снег и свет фонаря. И тогда я снова чувствовала всё: каждую ложь Лукаса, каждое своё «верю», каждую фотографию, которую не смогла удалить; каждую часть себя, которую отдала без остатка.

Я больше не плакала вслух, иногда мысленно разговаривала с собой, иногда — с ним, иногда даже с Богом, когда совсем не было сил...

Но каждый раз, просыпаясь утром, я снова вставала, шла на кухню, смотрела в глаза маме, ела завтрак и пыталась показать, что я в полной норме.

Боль не исчезает внезапно — она отступает, когда ты делаешь шаг навстречу себе.

День тянулся медленно, как будто сам не хотел заканчиваться. В доме чувствовалось настоящее предвкушение — то самое тёплое, спокойное чувство, что конец года должен быть особенным.

С самого утра кухня напоминала оживлённый ресторан. Мама месила тесто для пирога, в духовке запекались креветки в лимонном соусе, варился ягодный морс, и пахло так вкусно, что я трижды заходила на кухню просто вдохнуть эти потрясающие ароматы.

Мы резали салаты, распаковывали купленные заранее сладости, выкладывали мандарины в стеклянную вазу, которая появлялась на этом столе только в канун Нового года. Под ёлкой стояла коробка с бенгальскими огнями.

А несколько дней назад, гуляя по центру, мы зашли в маленький магазин и я увидела платье цвета тумана: смесь серого и лавандового. Тонкий рукав, мягкий вырез на спине, лёгкая ткань, которая струится по телу, будто вторая кожа. Я долго смотрела на него, потом зашла в примерочную. И, в конце концов, купила. Вернее, мама купила мне его, получив зарплату.

Это было второе платье в моём гардеробе. Первое — то самое, в котором я тогда пошла веселиться с Лукасом, Итаном и Николасом.

Мама, увидев, как я распаковываю коробку дома, улыбнулась и достала свой пакет.

— Я, кстати, тоже купила платье, пока ты была в примерочной, — сказала она, словно между делом.

Её платье было цвета пудры — нежно-розовое, с полупрозрачными рукавами и мягкой драпировкой на талии. Ей оно очень шло. Она выглядела в нем по-настоящему шикарно и даже моложе.

— Ты очень красивая, — сказала я ей в этот момент, искренне, от всего сердца. — Ты — мой пример.

Она смутилась, как всегда, когда слышала комплименты, и вытерла руки о полотенце.

— С таким примером ты далеко не уйдёшь, — усмехнулась. — Но спасибо.

Когда на часах показывало восемь вечера, мы обе пошли в свои комнаты переодеваться. Я долго смотрела на платье, прежде чем надеть его. Подумала: «Я надеваю его не для кого-то. А для того, чтобы напомнить себе — я жива. И я всё ещё девушка, которая может быть красивой. Даже с разбитым сердцем».

Я надела платье, подкрасила губы, нанесла лёгкие тени, заколола волосы заколкой с жемчужинами — ту самую, которую когда-то подарила мне Эми на день рождения.

Когда вышла из комнаты, мама уже ждала меня в гостиной, держа в руках два бокала.

— Ох, ты… — выдохнула она с изумлением. — Какая же ты у меня взрослая.

Я пожала плечами, но не смогла сдержать улыбку.

Мама выглядела сказочно. Её платье подчёркивало тепло глаз и лёгкую улыбку, которую я так любила с детства.

— Ты чудесная. Я все никак не спрошу... как у тебя на работе?

Мама чуть приподняла брови, удивившись вопросу, а потом улыбнулась.

— Рабочий вопрос под бой курантов, да? — пошутила она. — Всё нормально. У нас было много заказов к праздникам. Несколько корпоративных рассылок, открытки, коробки для подарков. Небольшой аврал, но я справилась. Работа хорошо отвлекала меня в период... когда твой отец ушёл.

Моя мама работала в дизайнерском бюро, небольшом, но сделанном с душой. Они разрабатывали оформление для праздников, упаковки, визуалы для печатной и электронной продукции. Её работа всегда казалась мне красивой, терапевтичной. Я помнила, как в детстве заворожённо смотрела, как она вручную рисует макеты и подбирает цвета.

— Ты… до сих пор рисуешь от руки? — спросила я, не отрывая от неё взгляда.

— Только когда клиенты особенные. Или когда не могу подобрать нужный оттенок с экрана, — она кивнула. — Я же старая школа.

Я улыбнулась, но тут же внутри что-то сжалось.

— Мам…, — я опустила глаза, — Я хочу извиниться. За то, что… я не хотела тебя слышать, когда ты говорила про Лукаса, когда пыталась дать совет. А я…

Я выдохнула и наконец подняла глаза:

— Я даже не пыталась тебя услышать. Только и делала, что злилась, упрямилась. А ты ведь не против него была — ты просто… была за меня. Волновалась, хотела подсказать...

Мама долго смотрела на меня, а потом подошла ближе и взяла меня за руку.

— Холли… Ты была влюблена. И каждый влюбленный человек всегда чуть слеп. Это не порок, это всего лишь часть чувства. А я просто боялась, что ты когда-нибудь слишком сильно разочаруешься, потому что знала, как это бывает.

Я крепче сжала её руку. Всё, что я чувствовала в этот момент, нельзя было уместить в слова. Это были благодарность, стыд, любовь, принятие.

— Сейчас я тебя слышу, мам, — прошептала я. — Правда.

Она кивнула и погладила меня по голове, заставляя сердце трепетать от материнской любви.

* * *

Оставалось чуть больше трёх часов до Нового года. Кухня была в полной боевой готовности: духовой шкаф работал на полную мощность, кастрюли булькали на плите, гирлянды освещали комнату мягким золотым светом. Мы с мамой напевали под старые новогодние песни, звучащие из телевизора, и смеялись, раскладывая салфетки на стол.

Внезапно она резко остановилась, приложила руку ко лбу и выдохнула:

— Мы забыли сыр!

— Какой сыр? — спросила я, всё ещё улыбаясь.

— Тот самый, с пряностями, для запечённых груш. Я ведь хотела его отдельно нарезать к вину. Помнишь, мы покупали его вместе?

Я без слов пошла в прихожую, быстро стянула с вешалки пальто и натянула ботинки.

— Ладно, пять минут — и я вернусь.

— Только захвати варежки, — бросила мама из кухни. — И не забудь шапку.

На улице уже начинался настоящий предновогодний вечер. Где-то вдалеке глухо гремели фейерверки, воздух был пронизан ароматом дыма, снега и горячего шоколада, который продавали на каждом углу.  Город светился изнутри. Люди торопились, несли торты, пакеты с фруктами, бутылки шампанского. Все спешили в тепло, к своим семьям.

Я купила сыр. Очередь была небольшой, и через десять минут я уже выходила обратно в мороз, прижимая к себе бумажный пакет.

Шла короткой дорогой — через соседние улицы. Именно поэтому… прошла мимо дома Эмили.  Окна были ярко освещены. Через занавески я видела знакомую кухню, праздничные тарелки, огоньки на окнах. В комнате мелькала сама Эми, в нежно-розовом, простом, но красивом платье. Её родители суетились туда-сюда, расставляя блюда, на их лицах была та самая домашняя мягкость, которую я всегда замечала и раньше.

Я остановилась в нескольких метрах и просто стояла, наблюдая за происходящим в их доме.

В горле пересохло, пальцы на пакете сжались чуть крепче. Я могла бы подойти, постучать, сказать что-то; спросить, как она. Просто обнять, просто посмотреть в глаза и извиниться.

Но не смогла. Точно не сегодня. Не хочу портить ей праздник.

Я достала телефон, открыла чат и медленно набрала сообщение:

«Привет :) Прости, что не поздравила с Рождеством. С наступающим Новым годом!»

Долго смотрела на текст, сомневалась. Потом всё-таки нажала «Отправить». Уже собиралась спрятать телефон, когда экран мигнул.

«Спасибо. Взаимно :)», — ответила Эмили.

Я почувствовала, как уголки губ сами собой приподнялись. Внутри стало как будто… тише, лучше, на самую малость спокойнее.

Я посмотрела ещё раз в окно, где Эми обняла отца, и подумала: «Пусть у неё всё будет хорошо».

А потом, совсем на миг, внутри кольнула грусть. Тонкая, как нить. Та, что всегда остаётся там, где было что-то по-настоящему близкое.

Я поправила шарф, выдохнула в морозный воздух и поспешила домой.

Придя, я сняла пальто, положила сыр на кухонную полку и присоединилась к маме за сервировкой. Мы молча раскладывали столовые приборы, расставляли бокалы и дорабатывали детали.

Тишина была более чем комфортной, но всё же, когда я поправляла салфетки, из меня вдруг вырвалось. Может, потому что всё накопилось. Может, потому что внутри что-то созрело для этого разговора:

— Знаешь, мам… Лукас предал меня.

Мама подняла на меня глаза, не стала перебивать.

— Я пыталась всё понять, оправдать. Много думала. Думала, что боль пройдёт, а сегодня… я вдруг вспомнила твои слова. Тогда, когда всё только начиналось, ты говорила, что из-за него я теряю близких людей. А я считала тебя слишком жёсткой.

Я опустила глаза, почувствовав, как в груди снова сжимается всё, что только можно:

— Ты была права. Я потеряла Эмили, но... не из-за него, мам. А ради него...

Мама подошла ближе, встала рядом, положила ладонь мне на спину, едва касаясь.

— Холли… — сказала она мягко, но очень уверенно. — Ты никогда не ошибалась, когда чувствовала. Ты ошибалась, когда не слушала себя до конца. Мы все иногда путаем любовь с болью, особенно если всякие фильмы, книги про любовь нас учили, что терпеть — это красиво, это правильно.

Я медленно повернула к ней голову. В её глазах было много всего: тепло, сила и простая женская мудрость.

— Настоящая любовь, доченька, не бьёт по сердцу. Она в нём растёт. Не ломает тебя, а становится твоими корнями. А если после неё ты остаёшься на руинах — это не любовь, а зависимость, иллюзия, опыт. Но не то, ради чего стоит терять себя.

Я слушала. И каждая её фраза будто закрывала одну за другой открытые внутренние раны.

— Знаешь, — продолжила мама. — Разбитое сердце — это не конец. Это просто свидетельство того, что ты жила по-настоящему. И ты, Холли… Ты умеешь любить. А это значит, что ты когда-нибудь полюбишь так, что тебя не придётся собирать по частям.

Я кивнула, не пытаясь больше сдерживаться. Слёзы катились тихо, но уже не от отчаяния, а как будто от очищения. В первый раз за долгое время я почувствовала не пустоту, а смысл во всем произошедшем.

И когда мы вернулись к сервировке, мне было чуть легче.

* * *

До полуночи оставалось всего двадцать минут.

Мы с мамой уже сидели за столом в платьях, с тёплым светом свечей, с лёгким вином в бокалах, с чувством, что сейчас произойдёт не просто переход в новый год, а что-то большее. Мы не включали громкую музыку, не кричали и не суетились.

Зазвонил телефон мамы.

— Макс! — улыбнулась она, поднимая экран. — Он звонит!

На экране появился он — вновь растрёпанный, с фоном из гирлянд, с бутылкой газировки в руке и оленем на свитере.

— Вот и мои красавицы! — воскликнул он. — Осталось пять минут. Ну что, вы готовы?

— Ага, — я подмигнула. — Ещё как.

Мама присела рядом, держа телефон так, чтобы мы обе помещались в кадре.

— Мы как раз собирались зажечь бенгальские огни, — сказала она.

Я вскочила, достала коробку и в несколько движений подожгла две тонкие серебристые палочки. Они вспыхнули с лёгким треском, и в комнате приятно запахло.

Огоньки начали сыпаться искрами, обжигающе тёплыми, но красивыми.

— Давай сделаем фото! — сказала я. — Все вместе.

— Только не забудь, что у меня всего один ракурс, — рассмеялся Макс, поднимая камеру повыше и проведя по каштановым волосам, приводя их в порядок.

Мама держала телефон перед собой, так, чтобы его лицо было между нами, будто он сидит прямо за столом. Я обняла её за плечи, зажала бенгальский огонь в другой руке и, немного наклонившись к экрану, прищурилась от света.

— Улыбаемся! — сказала я.

Щёлк. Готово.  На фото — я, мама и Макс на экране.Искры летят во все стороны. У мамы блестят глаза, у Макса счастливая ухмылка, у меня — что-то между покоем и новой верой в себя.

Я смотрела на снимок. А потом без колебаний открыла приложение и выложила его, подписав:

«Новый год — новая жизнь. Всех с праздником!»

Мама и Макс болтали без перерыва — в точности как раньше, когда мы ещё жили все вместе. На экране Макс смеялся, а мама качала головой, обмахиваясь салфеткой, будто устала от его шуток, хотя на лице у неё была та улыбка, которая появляется только от по-настоящему родного человека.

— Ну что там, — вдруг сказала мама, прищурившись, — Когда у тебя жена появится, а? Пора бы. Уже 26 лет всё-таки.

Макс закатил глаза, театрально вскинул руки:

— Сначала бы девушку найти. С моей работой это почти невозможно. Я, между прочим, половину времени живу в офисе, вторую — в самолётах. Хочешь, я женюсь на кофе-машине?

— Главное, чтобы верная была, — фыркнула мама.

Они оба засмеялись. Я тоже улыбнулась.Но взгляд мой в этот момент был устремлён в сторону — туда, где за окном вспыхивал огонь ночных салютов.

Макс рассказывал о коллегах, мама вставляла реплики, я слушала их фоном.Но внутри… внутри звучал другой диалог. Не сказанный. Слишком личный, чтобы делиться даже с близкими.

Ты не просто трещина в сердце, Лукас, ты и есть моё сердце. Ты был тем, кто впервые дотронулся до меня по-настоящему. Кто открыл эту глупую, чувствительную клетку в груди так широко, что назад её уже не закрыть. Ты показал, что сердце — это не про романтику и цветы. Это про боль, про нежность, про голый нерв. Про то, как в одну секунду тебя могут поднять до неба… и тут же отпустить.

Из восьми миллиардов сердец я полюбила именно то, которое не стучит для меня. Которое смотрит сквозь меня. Которое выбирает темноту вместо меня. И всё равно, чёрт возьми, я любила. И всё ещё люблю каждым осколком своего разбитого сердца.

Макс на экране опять что-то весело говорил, мама ему поддакивала. Я вернулась к ним взглядом и вдруг поняла: всё, что я сейчас чувствую, не делает меня слабой.

Оно делает меня живой.

Мы с мамой сидели рядом, глядя на экран, где Макс, всё ещё с ухмылкой, поднимал бокал. Телевизор на фоне переключился на прямую трансляцию с главной площади. Толпа в экране замерла, куранты начали отсчёт.

Мы тоже встали.

Мама взяла меня за руку. Макс на экране громко, с пафосом начал отсчёт. Я автоматически подключилась. С каждым числом начала думать… не словами. Мысли пошли как шёпот в груди. Как обещания самой себе.

Когда часы пробьют 12 раз, я загадаю не его. Не Лукаса, не нас.

12…

Я не буду больше ждать писем, звонков, сообщений.

11…

Не буду вспоминать его смех, его губы, его руки.

10…

Не вспомню, как он смотрел на меня в первый раз.

9…

Не вернусь туда, где было больно.

8…

Я не позволю ему снова стать частью моего дыхания.

7…

Я не поддамся на воспоминания.

6…

Я не назову это любовью.

5…

Я не назову это спасением.

4…

Я не назову его своим.

3…

Я не...

Бзз.

Телефон в руке мигнул.

Уведомление. Прямо над кнопкой «Отключить звук», комментарий под фото с мамой и Максом.

Лукас:

«С Новым годом, Фурия»

Я застыла.

Всё вокруг продолжало жить: мама смеялась, поднимала бокал, Макс кричал в динамик:

— Один!

А я не слышала ничего.

Вся реальность сузилась до белых букв на экране. Имя. Комментарий. Фурия...

Сердце сделало движение вперёд, горло сжалось, в глазах защипало.

И я… я всё-таки загадала его, когда стрелки соединились, когда фейерверки вспыхнули.  Когда этот год ушёл — я мысленно открыла ему дверь.

Пусть он когда-нибудь… всё-таки вернётся.

И пусть это желание никогда не сбудется, но я всё равно загадала Его.