ГЛАВА 53

Следующие два дня слились в одно тягучее, серое состояние, в котором не было ни утра, ни вечера, ни границ между часами. Эти дни просто были. Я просыпалась поздно, хотя почти не спала. Ела, хотя не чувствовала вкуса. Смотрела в экран телефона, хотя никто не писал. Не писал тот, кто нужен...

Где-то глубоко внутри я всё ещё ждала — вопреки всему. Ждала, что Лукас напишет хоть слово, будь то «Прости» или «Я не знаю, что сказать», хоть что-то. Но он не писал вообще. Он будто испарился. Словно никогда не существовал. А вместе с ним — и я.

Итан звонил почти каждые пару часов. Николас писал. Я не отвечала. Смотрела на их имена на экране, как на отражения в воде — смутно, отдалённо. Мне не хватало сил быть честной даже с ними. Я просто не могла говорить. Не могла повторять вслух всё то, что уже разнесло меня на куски.

Я не ходила на занятия. Мне было плевать. Преподаватели могли делать перекличку, могли отмечать моё отсутствие — меня не было нигде, кроме этой комнаты, этих стен, этой пустоты.

Мама позвонила на второй день. Я увидела её имя на экране и почти нажала «сбросить», но передумала. Ответила.

— Холли? Привет, детка. Ты в порядке?

Голос её был спокойным, но я почувствовала, как в нём скользит тревога. Мама всегда чувствовала меня, даже на расстоянии. Особенно когда я пыталась притворяться.

— Всё хорошо, — выдохнула я. — Просто... немного устала.

— Ты приедешь на Рождество?

Я закрыла глаза. Вот оно... Рождество.

Праздник, который мы с Лукасом планировали встретить вместе. Я уже представляла, как мы будем украшать квартиру, покупать глупые подарки, держаться за руки, как в рождественских фильмах. Всё это было. Но теперь исчезло. Исчезло за один вечер, одним молчанием, одной рукой Барбары на его теле.

Я сжала зубы, чтобы не выдать голосом дрожь, и ответила:

— Да. Я приеду.

Мама обрадовалась. Я слушала, как она говорит о том, что купила гирлянды, о том, что заказала любимые булочки из пекарни на углу. А я молчала и слушала. Держала себя в руках, пока не повесила трубку и не позволила себе снова провалиться в тишину.

Самыми страшными были ночи, когда мир вокруг замолкает, и остаёшься только ты и твоя разбитая любовь.

Я лежала в темноте, прикрывая рот рукой, чтобы не издать ни звука. Слёзы скатывались по щекам, падали на подушку, оставляя холодные пятна. Я прижимала ладонь ко рту, потому что боялась, что если начну всхлипывать, то остановиться будет невозможно.

Другая рука лежала на животе, иногда на груди. Я сжимала ткань пижамы, будто пыталась физически удержать сердце, которое, казалось, вот-вот вырвется наружу от боли.

Я вспоминала всё: его взгляд, когда он молчал; его губы, которыми он когда-то целовал меня; его обещания; его ложь.

Я думала обо всём, что он мне говорил. О том, как я верила. О том, как любила. О том, как всё это оказалось пылью.

И эти слёзы были не как те, что льются на публике. Они были другие. Это были худшие слёзы из всех. Слёзы, которые видит только подушка. Которые слышишь только ты сама и стены — слишком толстые, чтобы сочувствовать.

Я не знала, что делать. Я не знала, как жить дальше. Я просто находилась в пространстве от звонка до звонка, от одного закрывания глаз до следующего. И каждый раз надеялась, что на утро боль исчезнет.

Но она не исчезала.