ГЛАВА 34

Прошло два дня.

Эмили буквально атакует меня сообщениями. Утром: «Холли, ты вообще собираешься возвращаться?». Чуть позже: «Ты помнишь, что у нас в конце месяца финальные экзамены?». А вечером ставит ультиматум: она грозится приехать к Лукасу и вытащить меня отсюда силой.«Не шути со мной. Я приеду, серьёзно», — пишет она.

Я улыбаюсь и в сотый раз набираю: «Всё в порядке. Я вернусь к тебе, любовь моя». Прикладываю глупое селфи: надутые губы, сердечко пальцами, лохматые волосы. Правда в том, что возвращаться пока не хочется.

Я знаю, что учеба не ждёт, что экзамены уже дышат в затылок, и в любой момент меня может накрыть лавина из пропущенных лекций, долги, нервы, бессонные ночи. Я это знаю. Но… мне всё равно. Потому что я влюблена. До глупости. До головокружения. До легкой дрожи в коленях, когда Лукас просто смотрит на меня. Я не возвращаюсь, потому что каждая минута рядом с ним кажется настоящей. Той, за которую стоит держаться, пока она длится. Той, что нужно беречь.

Мы просыпались эти дни, когда хотели. Завтракали, а иногда нет. Сидели на кухне и пили чай с лимоном. Или просто сидели молча, глядя в окно. Он курил. Я ругалась, что он делает это на кухне, но при этом сама подходила ближе. Мне хочется быть к нему ближе всегда. Его дыхание, его голос, его руки — они забивают мне голову сильнее, чем любые конспекты.

Мне страшно даже думать о том, что когда-нибудь всё это может закончиться. Но когда-нибудь — не «сейчас». А сейчас я просто сижу на кухне в его шортах и футболке, с ногами на стуле, грею руки о чашку с чаем и чувствую, как он смотрит на меня. И это мой маленький мир. Моя глупая, хрупкая, счастливая влюблённость, которую я не променяю ни на одну лекцию в мире.

* * *

Сегодня должен был пойти первый снег. Я почувствовала это с самого утра: в воздухе висело особое предвкушение, будто небо вот-вот выдохнет что-то долгожданное. Когда белые точки начали сыпаться за окном, я буквально подпрыгнула от радости.

— Лукас! — закричала я из спальни. — Пошли на улицу!

Он лежал на диване, раскинувшись, с той самой чёрной тетрадью в руках — той, которую я уже видела у него несколько раз. Он иногда писал туда что-то и никогда не объяснял что. Я пыталась спрашивать — он отнекивался, мол, просто записки, мысли.

— С ума сошла? Мы даже не завтракали, — лениво отозвался он.

— Быстро! Пока он не закончился!

Я схватила его толстовку, натянула на себя поверх пижамной майки, накинула свою небрежную шапку и, не дожидаясь ответа, выскочила из квартиры. Лукас вышел вслед за мной — в своей кожаной куртке и шортах. Мы выглядели, как пара безумцев, выбежавших из укрытия в зиму, но мне было так легко, так свободно.

Снег оказался именно таким, каким я его себе представляла: пушистый, медленно оседающий, будто кто-то очень бережно роняет белые лепестки с неба.

Я раскинула руки и закружилась, смеясь, как ребёнок. Снежинки оседали на ресницах, щекотали кожу, таяли на губах. Я ловила их языком, прыгала, кружилась и не могла остановиться.

Когда я замедлилась и подняла взгляд, то увидела, что Лукас стоял чуть поодаль, облокотившись на перила, и просто смотрел на меня со странной улыбкой.

— Что? — выдохнула я, чуть запыхавшись.

— Ты просто очень милая.

Я подошла ближе.

— Только милая?

Форд чуть склонил голову.

— Безумная. Весёлая. Слишком настоящая.

— Знаешь, — начала я медленно, — Тогда, на заброшке… ты отошёл с Николасом.

Он сразу понял, о чём я, но ничего не ответил.

— Я поняла. Вы принимали что-то, да?

Лукас опустил взгляд.

— Да.

— Ты сорвался… — сказала я не обвиняюще, а скорее с болью.

Он кивнул.

— Обещай... — я сделала шаг ближе, — Обещай мне, что больше никогда не свяжешься с этим. Пожалуйста, пообещай, что это был последний раз.

Лукас медлил. Мне показалось, он сжал губы, как будто боялся что-то сказать — или боялся своего собственного ответа.

— Ты ведь уже жил без этого, Лукас. Достаточно долго продержался. Значит, можешь сделать это снова.

Я осторожно положила ладонь ему на грудь, чувствуя, как быстро и тревожно стучит его сердце.

— Я рядом. Я буду рядом, и ты справишься. Не потому что я тебя прошу, а потому что ты уже это умеешь. Просто… помни, что ты сильный.

Он не отвечал. Снег ложился на его волосы, на плечи, на мои ресницы.

И только спустя минуту Лукас поднял на меня глаза. Сказал очень тихо, почти шёпотом:

— Я буду стараться. Ведь теперь у меня есть кое-что получше.

— Что? — прошептала я, но ответа не потребовалось.

Он просто наклонился и поцеловал меня, как обещание.

* * *

На фоне глухого щелчка старой магнитолы заиграла «Fetish» Селены Гомес. Медленные, тягучие биты наполнили комнату. Лукас сидел у окна спальни, склонившись над зажигалкой. Сигарета, зажатая в его пальцах, вспыхнула короткой искрой.

— Хочешь? — он протянул её мне, лениво выпуская дым сквозь прищур.

Я нерешительно взяла сигарету, попробовала и сразу же закашлялась. Лукас фыркнул, отнял ее и мягко сказал:

— Тебе не идёт.

Я кивнула, всё ещё кашляя, и, спрятав лицо в локте, хрипло рассмеялась. Докурив, Лукас лег рядом.

За окном медленно опускался вечер. Снег падал с неба, укрывая город мягким покрывалом.

Я была в толстовке Лукаса и тех же шортах, он — в футболке и спортивных штанах. Он подтянул меня ближе, провёл ладонью по талии, наклонился к губам. Поцелуй вышел жадным, глубоким. Он целовал меня так, будто ничего другого в мире не существовало. Я отвечала, прижимаясь к нему сильнее, чувствуя, как его руки скользят по моей спине, забираясь под ткань. Мы медленно раздевали друг друга: Лукас снял с меня толстовку, оставив только майку, я в свою очередь сдёрнула с него футболку, отбросив куда-то в сторону. Каждое прикосновение пульсировало под кожей. Но когда его рука скользнула к поясу моих шорт, забралась внутрь, я напряглась. Сердце забилось чаще, но уже не от желания.

— Подожди… — прошептала я. — Я… пока не хочу дальше.

Он сразу остановился. Просто посмотрел на меня и всё.

— Ладно, — мягко сказал он и обнял меня. — Я не буду, если ты не хочешь.

Я положила голову ему на грудь, слушая его дыхание.

— Спой мне, — прошептала я. — Ту самую песню из голосового, пожалуйста.

Он приподнял бровь.

— Сейчас?

— А когда ещё?

Усмехнувшись, он встал, выключил музыку и достал гитару из шкафа — я даже не знала, что она там. Несколькими движениями настроил её и, сев обратно, взял аккорд.

Когда зазвучали первые ноты, сердце моё сжалось. Он пел негромко, немного хрипло, не идеально, но в этом было что-то до ужаса настоящее, искреннее. Я не могла отвести взгляда.

— Ты давно играешь на гитаре? — спросила я, когда он закончил.

— Пару лет. Только самые простые мелодии, — ответил он, улыбнувшись уголком губ.

— А тогда, когда ты впервые прислал мне эту песню в голосовом... у тебя уже были ко мне чувства?

Лукас замер, только пальцы скользили по струнам, но без звука.

— Уже тогда я понимал, — сказал он наконец, — Что ты та, в ком я нуждаюсь.

И мне захотелось запомнить этот момент и эти слова навсегда.

Телефон завибрировал. Мама. Сердце  сжалось. Все эти дни я не брала трубку, только изредка отписывалась короткими фразами: «Всё хорошо», «Занята». А теперь…

Я глубоко вдохнула и провела пальцем по экрану.

— Алло?

— Холли?! — голос мамы прозвучал не просто встревоженно — возмущённо. — Мне только что позвонил ректор твоего университета.

Я напряглась.

— Мам, я…

— Он сказал, что ты перестала ходить на пары. Ты хоть понимаешь, что это значит? У тебя через несколько недель экзамены! Тебе нужно готовиться. Что с тобой происходит?

— Мам, прости. Мне просто нужно было отдохнуть, собраться с мыслями, я вернусь…

Она вдруг замолчала. На секунду я подумала, что связь оборвалась.

— …Ещё он сказал, — произнесла она после паузы, — Что некий Лукас Форд также абсолютно перестал посещать лекции.

Она вздохнула тяжело, с горечью.

— Холли, я была в твоём возрасте. Я тоже влюблялась, меня любили, и я любила. Но я никогда… никогда не позволяла себе забивать на учёбу. Особенно ради парня.

Я прикусила губу. За окном лениво кружились снежинки, а в груди собирался тугой ком.

— Мам, я понимаю, — прошептала я. — Это просто... это не из-за Лукаса. Вернее, не только из-за него...

Черт, вру я плохо. Ведь единственная причина, почему я не на лекциях, а с Лукасом — это только сам Лукас.

Мама замолчала. А потом вдруг задала вопрос:

— Тебе папа хоть пишет? Звонит?

Меня словно обдало холодной водой. Я сглотнула.

— Уже не помню, когда он последний раз писал или звонил, — призналась я.

Пауза. В её голосе больше не было упрёка — только тревога.

— Просто… не забывай: всё, что ты откладываешь сейчас, потом будет трудно догнать. Я не хочу, чтобы ты жалела.

— Я знаю.

— Где ты сейчас?

Я вздрогнула. Лукас сидел рядом, слегка отстранившись, но внимательно слушал каждый мой ответ. Он не вмешивался, но я чувствовала его взгляд.

— Я… в общаге, — выдохнула я.

— А Эмили?

— Она ещё в универе.

— А почему ты опять не там?

Я стиснула зубы.

— Голова сильно болела.

— Ладно, — сказала мама уже спокойнее. — Отдохни. Но, пожалуйста, не потеряй себя. Я беспокоюсь.

— Я знаю. Люблю тебя.

— Я тоже. Очень.

Когда звонок завершился, я положила голову Лукасу на плечо. Некоторое время мы просто молчали. А потом он, глядя в окно, вдруг сказал:

— Скажи честно… тебе вообще нравится эта специальность?

Я закрыла глаза. Ответ всплыл сам.

— Мне интересно. Мне нравится наблюдать, разбираться, но… чем дальше, тем больше я чувствую, что это груз. Слишком тяжёлый. Понимать всех — это как нести на себе их чувства. И я не уверена, что смогу с этим жить.

Он кивнул.

— А чем бы ты хотела заниматься?

— Не знаю… — я посмотрела на него. — Я правда не знаю. И знаешь, это пугает.

Лукас перевёл взгляд на меня.

— Мы слишком молоды, чтобы бояться неизвестности, — сказал он. — Если ты чего-то не знаешь — это не страшно. Это нормально. Главное не врать себе. Не идти туда, где чужие ожидания громче твоего сердца.

Он взял мою ладонь, переплетая пальцы. Я смотрела на наши руки и думала: может, правда не так страшно быть потерянной, если кто-то просто… идёт рядом.

— А почему… — голос Лукаса прозвучал особенно мягко, — Почему твои родители разошлись?

Я отвернулась и немного замялась.

— Почти перед тем, как я должна была уехать на учёбу… отец просто ушёл. Без объяснений, — я сглотнула, глядя в пол. — Не было ни ссор, ни скандалов. Он просто собрал вещи и ушёл.

Пауза.

— Я не могла понять почему. И до сих пор не могу.

Я усмехнулась, но голос дрогнул:

— Мама говорила, что так бывает. Брат — что это не моя вина.

Я покачала головой.

— Но мне было плевать, что «так бывает». Мне было хреново, а никто не мог сделать легче. Никто.

Я посмотрела на Лукаса.

— Кроме тебя. Тогда… помнишь, когда я рассказала тебе об этом? Ты сказал, что если кто-то уходит, может, им и не стоило быть вместе навсегда. Я не знаю, как, но твои слова тогда меня немного… спасли.

— А отец вообще пытается держать с тобой связь? — тихо спросил Лукас.

Я покачала головой.

— Когда я только приехала сюда учиться, он писал, звонил. Но… уже давно тишина. Я даже не помню, когда он последний раз спрашивал, как у меня дела.

На лице Лукаса появились смесь злости и разочарования.

— Прости, что говорю это, — он выдохнул. — Но пошли его к чёрту.

Я удивленно подняла на него глаза.

— Плевать, что он ушёл из семьи. Такое случается, да. Слишком часто. Но он же знает, что у него есть дочь, что тебе было хреново. И всё, что он делает — это молчит.

Он покачал головой.

— Что это за родительская любовь, если ему всё равно, как ты? Если он даже не интересуется, как ты? Это не любовь, Холли. Это просто… бегство.

Я замолчала. Слова впивались в грудную клетку, оставляя там ощущение холода. И в то же время — облегчения. Будто кто-то сказал вслух то, о чем я сама себе запрещала даже подумать.

— Может, ты и прав, — прошептала я. — Но мне всё равно сложно так думать. Он же… папа.

— Я понимаю, — ответил Лукас уже мягче. — Но именно поэтому ты должна поговорить с ним.

Я посмотрела на него, приподняв брови.

— Не пиши, — настоял он. — Позвони. Просто позвони и скажи всё, что у тебя внутри. Потому что, если ты напишешь, у него будет время придумать какую-нибудь хреновую отговорку, почему он забил на тебя. А если это будет звонок, то ты сразу поймёшь, врет он или нет. Ты услышишь это. Почувствуешь.

Я долго смотрела на него, а затем кивнула. Наверное, я действительно должна попробовать. Хоть один раз не быть той, кто молчит и ждёт.

Я долго смотрела на экран телефона, прежде чем нажать вызов. Сердце колотилось, как будто я собиралась прыгнуть с высоты. Руки дрожали, ладони вспотели, а экран будто стал скользким от напряжения. Лукас сидел рядом, не произнося ни слова. Он кивнул мне, когда я включила громкую связь. Я знала: если голос дрогнет, если мир вдруг начнёт рушиться — он удержит.

Гудки. Один. Второй.

— Привет, динозаврик, — раздался наконец голос отца. Тот самый, когда-то родной и тёплый, как утреннее солнце на кухне в субботу. А теперь такой чужой...

Я невольно сжалась. Всё внутри скрутило в тугой узел, но я всё равно улыбнулась, как на автомате — та, кого учили быть вежливой, даже когда больно.

— Привет, пап. Как ты?

— Да нормально. Работа, дом, беготня. А ты как, малышка? Как учёба? Новые друзья появились?

— Учёба… нормально. Друзья, да, есть, — ответила я как можно нейтральнее, бросив взгляд на Лукаса.

Он слушал внимательно, с той самой невозмутимой сосредоточенностью, от которой становилось легче. Он ничего не говорил, всего лишь был рядом.

Мы ещё пару минут говорили ни о чём. Папа упомянул сериал, который посмотрел, и погоду в городе. Я отвечала, улыбалась, делала вид, что это обычный разговор. Но внутри всё зудело, как нарыв, который невозможно больше игнорировать.

— Знаешь, па… — я сглотнула. Горло предательски сдавило. — Мне уже легче от того, что ты ушёл из семьи.

На том конце повисла глухая тишина.

— Но… почему ты ушёл от меня?

Ком из слёз подступил к горлу, но я его проглотила. Я должна была это сказать.

— Почему ты хотя бы раз в неделю перестал писать мне? Не спрашивал, как у меня дела? Я же твоя дочь. Я же… я ждала.

Ком в горле подкатил так сильно, что на мгновение дыхание перехватило.

— Я… — начал он, потом резко выдохнул. — Я много работаю, Холли.

Я коротко, почти беззвучно усмехнулась, но в этой усмешке не было радости — только боль.

— Для своей новой семьи? Той, из-за которой ты нас бросил?

— Холли, нет! — его голос вдруг стал резким. — У меня нет никакой новой семьи. Всё не так. Всё намного сложнее. Ты ещё слишком маленькая, чтобы понять.

— Я не маленькая! — голос сорвался. — Я взрослая настолько, чтобы чувствовать себя брошенной. И это больнее, чем ты думаешь.

Отец молчал. С той стороны слышалось только дыхание. И я продолжала:

— Я ждала тебя. Каждый день. Хоть одну весточку. Хоть что-нибудь. А ты как будто исчез. Так не поступают с дочерьми. Так поступают с вещами, от которых избавляются.

— Я просто… я не справился. Всё навалилось, и я… — он запнулся. — Я не знал, как правильно. И, наверное, до сих пор не знаю. Я не могу объяснить всего, Холли...

Я зажмурилась. Слёзы покатились по щекам.

— Знаешь, папа… — прошептала я. — Несмотря ни на что, я всё равно буду тебя любить.

Пауза.

— Но, наверное, я люблю тебя больше, чем ты меня.

И я сбросила звонок.

Пару секунд была тишина. А потом сильные руки Лукаса обвили меня, потянули ближе. Я прижалась лбом к его груди и впервые за долгое время разрыдалась. Не сдерживаясь, не прячась. Просто заплакала, как ребёнок, который больше не может тащить это всё в себе.

— Заблокируй его, — тихо сказал он. — Везде. Он не заслуживает доступа к тебе, если сам не хочет быть рядом.

Я кивнула, едва дыша. Просто открыла контакты, заблокировала. После этого почувствовала, будто что-то внутри отрезали. Я не знала, правильно ли поступаю. Но знала одно: я доверяю Лукасу. И этого сейчас было достаточно. Я оставалась в его объятиях, пока он гладил меня по спине, шептал что-то нежное, еле неслышное.

И в этот момент я поняла: даже если всё рушится, даже если родные ломают — рядом может оказаться кто-то, кто соберёт тебя заново.

Кто не бросит.

Кто останется.