ГЛАВА 27

Прошла ещё одна неделя — та, что начиналась буднично, как и все, но с каждым днём становилась всё более наполненной тихими, неуловимыми моментами, которые будто вытекали один из другого, складываясь в нечто значительное.

Наступила пятница.

Солнце уже несколько дней не показывалось из-за затянутого облаками неба. В воздухе стояла прохлада с запахом сырой листвы и медленно опадающих клёнов. Осень становилась всё глубже, более вязкой, тяжёлой, вкрадчиво-золотой, как карамель, растянутая по улицам и тротуарам.

С Лукасом мы почти каждый день куда-то выбирались. Чаще всего не специально, не договариваясь заранее. Просто так складывалось. После пар, после случайных встреч, иногда в молчании, иногда с бесконечными разговорами, которые начинались ни о чём и заканчивались общим смехом. Мы ездили в парк за городом, где дорожки устилала плотная охра из кленовых листьев. Заходили в антикварный магазин с часами, шкатулками и фарфоровыми статуэтками. Он смеялся, когда я примеряла старинную вуаль с полки. Один раз добрались до смотровой площадки на крыше старой библиотеки. Город внизу мерцал огнями, и я впервые увидела, как много в нём света. Мы сидели рядом, и его плечо касалось моего.

Мы не целовались. Он больше не пытался поцеловать меня. Но обнимались, каждый раз делая это чуть дольше, чем следовало бы. Его рука, скользившая по моей талии, становилась поводом для целого урагана в груди. Его долгий, вкрадчивый взгляд будто искал ответы внутри меня. Иногда я ловила себя на том, что засыпаю с мыслью, как Лукас смотрел на меня в тот вечер под фонарём у общежития. Эти ощущения не проходили. Они тихо, упрямо копились, нарастали. Я так хотела не ошибиться в своих первых в жизни чувствах. И не хотела ошибиться в своих ощущениях, что они все же взаимны.

* * *

Кафе на окраине города, где мы оказались в этот пятничный вечер, выглядело так, будто время здесь остановилось лет десять назад: потёртые деревянные стулья, свет от ламп, похожий на рассеянное золото, стены в мягких оттенках карамели и серого, стеклянные витрины с засахаренными маффинами. Снаружи с каждой секундой усиливался дождь; капли, как ртутные бусины, стекали по стеклу, оставляя дорожки, в которых отражались уличные фонари.

Мы сели за столик у окна. Лукас снял капюшон. Его темные волосы были чуть влажными, слипшимися на висках. Он провёл рукой по затылку, стряхивая остатки воды, и я увидела, как с его подбородка скатилась одна прозрачная капля, замерла на шее и исчезла где-то в складках черной ткани худи. Мой свитер немного намочился сквозь ткань утепленной джинсовки, как и джинсы. Волосы, собранные в хвост, слиплись из-за дождя.

В кафе было тепло, но я все ещё немного дрожала. Мы приехали сюда на мотоцикле сразу после пар. Лукас, на удивление, присутствовал сегодня весь день.

— Тут так тихо, — отметила я, обводя взглядом пустой зал. — Словно это кафе давно забылось, но продолжает существовать.

Лукас усмехнулся, наклонившись вперёд, опершись локтями о стол. Его голос был тише обычного, хрипловатый, тягучий.

— Мне нравятся забытые места. Вдруг в них водятся всякие сущности, а мы с тобой их всех поймаем, как настоящие охотники на привидений?

Я усмехнулась в ответ, но внутри вдруг стало немного щемяще. Мне захотелось поделиться с ним тем, что болит...

— У моих родителей больше нет ничего общего, кроме фамилии, — тихо сказала я, глядя в чашку. Кофе пах корицей и чуть горчил. — Они разошлись почти перед моим отъездом. И я всё ещё не могу к этому привыкнуть. Постоянно жду, что все будет как раньше. Что они просто... делают перерыв.

Лукас молчал, не пытался перебивать. Просто слушал.

— Мне казалось, что если я буду стараться помирить их, говорить, как мне плохо от всего этого, то они передумают. Будут вновь смеяться на кухне, пить кофе и обсуждать все на свете. Вместе. — я сжала кулаки, чтобы руки не дрожали. — Но этого не произошло. Они просто... пошли дальше. Каждый своей дорогой.

Лукас медленно вдохнул и выдохнул, как будто впитывал мои слова.

— Иногда мы держим в себе боль так долго, что она становится частью нашей личности, — наконец произнёс он. — А потом начинаем путать её с любовью. Думаем, что раз больно, значит важно. Но любовь — это не о боли. Это о том, что ты можешь быть собой без страха, что уйдут. И если кто-то уходит, может, им и не стоило быть вместе навсегда.

Я смотрела на него и ловила в себе ощущение не просто понимания, а доверия. Я не боялась говорить рядом с ним. И впервые за долгое время подумала: а может, правда пора перестать держаться за то, что не вернётся?

— А ты? — чуть приглушённо спросила я. — Ты почти ничего не рассказывал о своей семье.

Форд хмыкнул и отвёл взгляд.

— Мой отец командир по жизни. Всегда знал, как я должен жить. Факультет выбрал он, потому что у него там связи. Мол, даже если я тупой, меня не выгонят. Хоть что-то будет. «Подстелил соломку», как он говорит.

— А мама?

Он пожал плечами. Взгляд стал холоднее.

— А мама... всегда где-то в своих марафонах осознанности, модных курсах по саморазвитию. Вечные психологи, коучи, поиски внутренней девочки. Она будто не здесь, не со мной. Я был рядом, но не был замечен.

Я протянула руку и коснулась его пальцев.

— Прости, — прошептала я.

Лукас качнул головой:

— Не нужно. Это не трагедия, а просто... факт. Не хороший и не плохой. Просто как есть.

Мы молчали. В кафе играла приглушенная инструментальная музыка, за окнами сгущались сумерки, и капли света от уличных ламп размывались в стекле.

Лукас начал рассказывать про случай в школе, как однажды после празднования своего дня рождения он пришёл пьяный и случайно попал не в ту аудиторию. Сел на урок здоровья, весь урок кивал, пока учитель вещал о вреде алкоголя.

— Я сидел и пытался не дышать, — рассказывал он, смеясь. — А в голове гудело так, будто у меня в черепе рок-фестиваль.

Я отметила для себя, что день рождения Лукаса первого марта.

— Я не знал, как выйти, — продолжал он, делая трагическое лицо. — Меня зажали с обеих сторон два парня-громилы, а учитель так страстно махал руками, что казалось, если кто-то пошевелится, то его выгонят. Я просидел там весь урок, делая вид, что всё понимаю. Даже кивал. Хотя голова у меня готова была взорваться.

Я рассмеялась. Смеялась так, что пришлось закрыть ладонью рот. Лукас смотрел на меня и тоже смеялся. Не над ситуацией, а, кажется, надо мной.

Я выдохнула, смахивая слезу с щеки.

— Никогда бы не подумала, что буду сидеть и смеяться с человеком, чей байк чуть не угробила в первый же учебный день, — улыбнулась я, бросив на него взгляд из-под ресниц. — Тогда казалось, что ты меня возненавидел.

Он вдруг замер, перестал улыбаться. Взгляд стал серьёзным, словно в этот момент он услышал совсем не то, что я сказала.

Лукас медленно подался вперёд, словно само пространство между нами потянуло его ближе. Его тёплая, сильная, но на удивление осторожная рука пересекла стол, преодолевая тонкую грань, которую мы с таким упрямством никогда не переходили. Пальцы чуть дрогнули в воздухе, прежде чем мягко коснуться моих.

Я не отдёрнула руку. Не хотелось. Наоборот, что-то внутри резко сжалось от этого касания, будто он прикоснулся не к ладони, а к самому сердцу. Оно билось так оглушительно, что, казалось, дрожали не только мои пальцы, а весь воздух вокруг нас.

Форд смотрел на меня пристально, словно искал в моём взгляде разрешение. И тогда, в этой зыбкой, наполненной дождём за окном и теплом тишине, он неуверенным шёпотом заговорил, как будто боялся разрушить хрупкий момент:

— Ты... в прошлый раз хотела этого? Если нет, я не стану...

Моё дыхание сбилось. Я почувствовала, как щеки вспыхнули, как жар залил уши. Всё тело живо и остро отозвалось на его слова. Мысли рассыпались в пыль. Осталась только одна: если он сейчас не поцелует меня, я не выдержу.

Сглотнув, я прошептала, несмотря на дрожь в голосе:

— Просто... поцелуй меня.

Лукас не был резким после этих слов, он дал мне секунду. Дал время почувствовать, как всё внутри меня сжимается в ожидании. А потом медленно потянулся ко мне.

И когда его мягкие губы коснулись моих, моё дыхание остановилось. Всё снаружи исчезло: и дождь, и свет фонарей, и стены кафе. Остался только он.

Его ладонь легла на мою щеку. Губы были тёплыми, вкус кофе ещё оставался на них. Поцелуй был неуверенным, но полным какого-то оглушительного чувства. И я неумело отвечала на него, чувствуя только сердце, которое билось где-то в горле, и лёгкие, наполнившиеся лёгкостью, теплом, Лукасом.

Когда мы оторвались друг от друга, я не сразу смогла открыть глаза. Мир будто рассыпался и заново собрался в правильную форму. Я всё ещё чувствовала его прикосновение, как след от палящего солнца на коже.

— Ну... — выдохнула я с каким-то неуловимым трепетом. — Это...

— Это, — перебил Лукас, чуть улыбаясь. Его голос был хриплым, низким. — То, что было нужно. И, кстати... тест на адекватность я прошёл не с первого раза.

Я нервно и взволнованно прыснула со смеха, прикрыв рот рукой. Внутри всё горело, и это пламя не пугало. Оно было хрупкое, нежное, как весна. Не бабочки, нет. Целая стая сверкающих комет металась внутри, задевая рёбра, рассыпая искры.

Мы остались сидеть там, не прикасаясь больше, но чувствуя друг друга как никогда близко. Мир снаружи потемнел. Дождь продолжал лениво литься, в окне отражались жёлтые огни уличных фонарей. Кафе почти опустело, официантка в углу лениво вытирала стойку, не обращая на нас внимания. И всё казалось таким правильным, таким обыденным.

Мы боялись уйти, будто этот момент мог развеяться, как пар над кружкой. Мы оба чувствовали: между нами больше нет стены. Только лёгкое, трепетное чувство. Что-то новое, живое и очень-очень настоящее.

Я подперла щеку рукой и улыбнулась, чувствуя, как мягкий свет кафе отражается в стекле витрины.

— У меня день рождения пятнадцатого апреля. Я решила сказать, потому что теперь знаю, когда у тебя.

Лукас приподнял бровь, его глаза на мгновение задержались на моём лице.

— Весна, — сказал он, и уголки его губ дрогнули. — Значит, ты весенний человек, как и я. Мы идеальная пара.

Я хихикнула, покачав головой:

— Весной не всегда тепло. Особенно в апреле. Иногда холоднее, чем в ноябре.

— Это правда, — Форд чуть наклонился вперёд, положив локти на стол, и стал внимательно смотреть на меня, словно собирал из моих фраз и мимолётных выражений лица сложный пазл.

Я замолчала на секунду, вглядываясь в чашку. Внутри на дне уже почти остыла тонкая коричневая лента кофе. В памяти всплыло что-то болезненно знакомое, как старая фотография в потертом альбоме.

— Мы всегда отмечали его дома. Родители готовили ужин, старший брат Макс приносил странный торт из какой-то непопулярной в нашем городке кондитерской. Он был ужасно приторный, его все всегда ругали, но всё равно ели. А потом мы смотрели «Амели». Так было каждый год. Макс терпеть не мог этот фильм, но смотрел ради меня. А теперь...

Мой голос дрогнул. Я уже не сидела в этом уютном кафе. Я была там — в родном доме, за скрипучим круглым столом с облупленной столешницей, в пледе с ворсинками, пахнущем домом и детством. Макс теперь живёт в Лос-Анджелесе. Мы почти не переписываемся и не видимся. Родители разошлись. Всё изменилось.

— Теперь всё по-другому, — прошептала я, опуская взгляд, — Родители разошлись, брат в другом городе.

Лукас не стал задавать лишних вопросов, не пытался утешать громкими фразами. Просто дотронулся до моей руки. Его пальцы уверенно накрыли мою ладонь. Я сжала их в ответ, и этот жест оказался сильнее любых слов.

— Когда-нибудь ты снова отпразднуешь день рождения с теми, кто рядом. И, может, это будет совсем не так, как раньше, но плевать — это будет твой праздник, — сказал он, не отпуская моей руки.

На мгновение мне действительно показалось, что это возможно. Что-то тёплое, едва уловимое разлилось внутри.

Телефон на столе мигнул, высветив знакомую вспышку общего чата. Я машинально открыла экран и не смогла не улыбнуться.

Эмили: «Где ты? Мы с Микки уже приготовили чипсы, включили фильм и ждём тебя».

Микки: «Желательно с интересным рассказом».

Я быстро накатала: «Буду через полчаса» — и отложила телефон. Тепло внутри стало ещё плотнее — от Лукаса, от сообщений подруг, от самого этого вечера.

— Эмили нормально отреагировала, когда я сказала, что иду гулять с тобой, — вдруг призналась я, смотря Лукасу в глаза. — Это... приятно.

Он кивнул, будто понимал, как много для меня значила эта маленькая перемена.

* * *

Мы вышли из кафе только после его закрытия под тонкий, звенящий воздух. Сырость висела в воздухе, пахло дождём и мокрым асфальтом. Было прохладно, но по-своему уютно. Мы сели на мотоцикл, я прижалась к спине Лукаса, уткнувшись носом в ткань, вдохнула этот ставший родным аромат.

Когда мы остановились у общежития, вокруг было пусто. Только редкий свет в окнах отражался в лужах. Мы слезли с байка, и в воздухе повисла тишина.

Я повернулась к Форду, который стоял очень близко и смотрел прямо в глаза. Затем шагнул еще ближе. Его руки медленно скользнули к моей талии, уверенно подтянули меня к себе. Я не отстранилась.

— А вот теперь, — прошептал он, едва касаясь губами моей щеки, — Я не буду спрашивать, можно ли.

И прежде чем я успела ответить, он поцеловал меня. Поцелуй был нежным, уверенным. Его губы мягко касались моих, как в прошлый раз, но теперь с чуть большей настойчивостью, с ноткой огня, который мы оба больше не пытались спрятать.

Мы отстранились медленно. Я не хотела отпускать его. Не хотела, чтобы этот вечер заканчивался.

— До завтра? — прошептала я.

— До завтра, Холли, — сказал Лукас и трепетно поцеловал меня в лоб.

Я смотрела, как он садится на байк и медленно уезжает, растворяясь в свете фонарей и тумане.

Когда я вошла в комнату, внутри пахло клубничными чипсами, которые мы с Эмили просто обожаем. Микки, как оказалось, тоже. В ноутбуке мерцали кадры какого-то старого фильма, а в воздухе висел тот особый домашний уют, который бывает только в том месте, где все друг друга любят и принимают.

— О, наконец-то! — Микки хлопнула в ладоши. — Ты успела до самой драматичной сцены. Они вот-вот расстанутся, но потом всё равно сойдутся. Как всегда.

— Угу, — выдохнула я, сбрасывая свитер и пряча улыбку.

Сердце всё ещё билось с перебоями, как будто Лукас по-прежнему держал меня за талию, а его губы всё ещё целовали мои.

Я плюхнулась между подругами, сунула ложку во вчерашний торт и стала ковырять верхний слой глазури. Смотреть на экран не получалось, ведь перед глазами всплывали совсем другие кадры. Тёмная улица, запах дождя, его руки, его губы. Я прижала ложку ко рту, чтобы не улыбнуться слишком явно.

Микки метнула на меня взгляд. Потом второй. Потом повернулась и чуть прищурилась:

— Так... а ну колись. Где вы были?

— Гуляли. Сидели в кафе, — пожала я плечами.

— Просто сидели? — Эми подняла бровь.

— Ну да, — я сделала вид, что торт куда интереснее разговора. — Он рассказал про своих родителей, я про своих. Потом он отвёз меня обратно.

— И...? — подруги произнесли это одновременно.

Я покраснела. Настолько, что стала ощущать жар даже в макушке. Они нависли надо мной, как хищники над добычей.

— Ну... мы всего лишь поцеловались, — выдохнула я.

— Что?! — Эми чуть не расплескала колу.

— Я знала, — Микки торжествующе ткнула в меня пальцем. — Я знала, что он смотрит на тебя по-особенному.

Я повернулась к Эми и задала вопрос, заглядывая в ее карие глаза:

— Ты сейчас снова скажешь, что он мне не пара?

Она закусила губу. Посмотрела на меня, на торт, на Микки, как будто взвешивала что-то внутри себя. А потом покачала головой:

— Нет. Я видела, как ты на него смотришь. И как он на тебя. Ты другая рядом с ним, более живая. Я даже не знаю... Просто будь осторожна, ладно?

Я кивнула и внезапно почувствовала, как тепло заполняет грудную клетку. Потому что в этот момент поняла: у меня есть не только Лукас, но и они — мои девочки, которые переживают, путаются, спорят, но всё равно остаются рядом.

Микки ушла к себе сразу после окончания фильма. Эмили уснула ещё в процессе, прижавшись ко мне плечом, как маленький ребёнок. А я лежала, уставившись в потолок, как будто он мог дать мне ответы.

Мысли одна за другой всплывали, кувыркались и тонули в голове. И всё равно в итоге оставалась только одна: я и Лукас, Лукас и я. Мы теперь вместе.

Это казалось неправдой, как будто мне просто приснилось. И всё же каждый раз, когда я закрывала глаза, я чувствовала его губы на своих, его руку на моей щеке, его голос, проникающий прямо в сердце.

* * *

Утром меня разбудила вибрация телефона. Сначала мне показалось, что это часть сна, будто кто-то зовёт сквозь туман. Я потянулась рукой, нащупала его и прищурилась от резкого света.

«Жду тебя под твоими окнами, спящая красавица» — гласило сообщение от Лукаса.

Сердце дернулось, как от лёгкого удара током. Я вскочила и подошла к окну, чувствуя, как непрошеная улыбка уже тронула губы.

За стеклом был холодный, серый, только просыпающийся город. Мокрые дорожки от недавнего дождя, редкие машины, пробирающиеся сквозь туман. А у дерева прямо напротив стоял Лукас. Руки в карманах, без мотоцикла, с приподнятым воротником чёрной куртки. Он поднял голову, заметил меня и улыбнулся так искренне, что у меня внутри всё затрепетало.

Я замерла, ощущая, как уголки губ сами собой поднимаются вверх.

Не разбудив Эмили, я быстро оделась: тёплая кремовая кофта, широкие, чуть мешковатые джинсы, пальто цвета мокрого графита и шарф в мелкую клетку. Перед выходом вырвала из тетради листок, написала короткую записку:

«Я с Лукасом, не волнуйся. Вернусь скоро»

Оставила листок на прикроватной тумбочке Эмили, аккуратно придавив её крышечкой от бальзама для губ.

* * *

— Почему сегодня без мотоцикла? — спросила я, когда мы зашагали по мокрым улицам, пряча руки в карманы от утреннего холода.

— Я бы сказал, что все-таки то, что ты когда-то его уронила, сказалось на его работе и он сломался, — Лукас усмехнулся, не глядя на меня. — Но нет. Может, я просто захотел немного тишины, без шума мотора.

Я кивнула, улыбнувшись.

— А почему так рано?

— Потому что в кафе поблизости рано утром завозят одни чертовски вкусные пирожные с кремом, — сказал он и глянул на меня с той самой полуулыбкой, из-за которой в животе проснулись бабочки. — Их быстро разбирают, поэтому я захотел угостить тебя, пока они ещё тёплые.

— Ты приехал на такси?

— Пешком.

Я повернулась к нему ошарашенная. До его квартиры было не меньше сорока минут ходу. Он прошёл всё это ради меня и... пирожных?

— Ты что, шёл сюда с самого раннего утра?

Лукас пожал плечами.

— Я знал, что ты удивишься, — сказал он не слишком серьёзно. — Но я хотел побыть с тобой, пока город ещё спит.

* * *

Кафе оказалось крошечным, с запотевшими окнами и мягким светом ламп под потолком. В воздухе витал запах кофе, сливочного крема и ванили. Мы устроились у окна точно также, как и вчера.

Пирожные действительно были волшебными: хрустящее тесто, густой, чуть тёплый миндальный крем. Я закрыла глаза, смакуя вкус, и тихо прошептала:

— Это преступление. Я влюбляюсь в крем.

Лукас приглушенно, хрипловато рассмеялся. Его голос будто обволакивал изнутри.

— Эй, — сказал он. — Это не конкуренция?

Я не ответила, только посмотрела на него пронзительным взглядом.

Мы с Лукасом едва знакомы. Я почти ничего о нём не знаю. Но меня к нему тянет. Я подарила ему свой первый поцелуй... Мне кажется, теперь имею право знать больше.

Поставив чашку на блюдце, медленно заговорила:

— Лукас, можно я спрошу?

Он кивнул, не отводя взгляда.

— Эти таблетки... Что ты принимаешь? Где их берёшь?

На его лице не дрогнул ни один мускул. Он опустил взгляд, покрутил чашку между пальцами:

— В основном это оксикодон. Или что-то из ряда стимуляторов. Когда-то были миксы. У Барбары хорошие «контакты», ее знакомый ими торгует. Она тоже принимала. На самом деле, именно с этого всё и началось. Мы оба... искали способ расслабиться. Когда учился в школе, то заказывал сам на всяких сайтах по продаже наркотиков на деньги отца, которые он давал на карманные расходы.

Я сглотнула:

— А Николас... он ведь тоже принимает?

— Только он. Итан не лезет, он боится. Или делает вид, что выше этого.

— А когда ты не принимаешь... когда начинается ломка... что происходит?

Он закрыл глаза, его веки дрогнули:

— Ты видела. В те дни, когда я веду себя, как мудак. Когда срываюсь на людей, когда меня качает, и я не могу держать себя в руках. Агрессия — это способ заглушить слабость. Психику кроет, тело зудит, сердце будто рвётся на куски. Каждый шорох раздражает. Каждое слово звучит, как ложь. Я... не знаю, как это объяснить. Просто становится невыносимо быть собой.

Лукас рассказывал это тихо, чтобы никто больше не услышал. Наши голоса растворялись среди звона посуды и редких разговоров посетителей в дальних углах.

Я смотрела на него без осуждения, без страха. Просто смотрела в его прекрасные голубые глаза, в самую их глубь.

— Но рядом со мной... ты всегда спокоен. В такие моменты...

— Нет. В такие дни я не под наркотой. Я пытаюсь учиться сдерживать эмоции. Это тяжело. Это чертовски тяжело! Мне помогают сигареты, они отвлекают от мыслей о таблетках. И помогаешь ты. Когда ты рядом, я почти не думаю о них. Рядом с тобой мне легче.

— Спасибо, что рассказал, — только и сказала я.

И в этом «спасибо» было больше, чем в сотне объятий.

После пирожных мы не стали сразу уходить. Просто сидели, медленно допивали кофе, наблюдая, как за окном просыпается город. По стеклу скользили тонкие капли мороси.

Лукас предложил пройтись по набережной. Я согласилась.

Мы шли медленно, без спешки, словно и некуда было спешить. Мимо нас проплывали уставшие от времени скамейки, облезлые перила, мокрая листва на тротуаре. Деревья вдоль реки стояли голые, совсем без листьев.

— Макс всегда дарил мне мягкие игрушки на день рождения, — рассказывала я, пока мы шли. — Один раз мы с родителями устроили пикник прямо в парке. Было тепло, и мы ели клубничный торт. А потом он начал учиться в Лос-Анджелесе. Сейчас он работает там. Редко приезжает.

Лукас слушал внимательно, от чего у меня внутри всё сжималось и распускалось одновременно.

— Пятнадцатое апреля. Я запомнил, — довольно произнес он, чуть склонившись ближе.

Я улыбнулась, уткнувшись взглядом в носки своих ботинок. Тепло от его слов прокатилось по телу, как волна.

— А ты? Как проходили твои дни рождения?

Форд усмехнулся:

— Забавно. Я их почти не помню. То отец устраивал что-то громкое, наигранное, больше для отчёта, чем для меня. То мама забывала, пока я сам не напоминал. Последние годы я просто напивался в одиночестве.

Он не сказал это с горечью, просто констатировал факт. Но я почувствовала, как где-то в сердце у меня защемило.

— Ты заслуживаешь, чтобы тебе устраивали пикник с клубникой и шариками. Или хотя бы с пирожными с кремом, — тихо произнесла я.

Он взглянул на меня. Смотрел долго, его глаза бегали по моему лицу, словно изучая.

— Может, когда-нибудь ты и устроишь.

Мы ещё немного погуляли, заходили в маленькие книжные магазины, в антикварную лавку, смеялись над нелепыми статуэтками. В одном из магазинчиков я нашла старую книгу сказок, и Лукас купил её мне, несмотря на протесты.

— Пусть будет как символ: ты всё ещё веришь в добро, — сказал он, протягивая мне завёрнутый в бумагу томик.

Когда погода стала холоднее, Лукас пошел меня провожать. Я написала Эмили и Микки в общий чат, что скоро буду, и получила в ответ гифку с сердечками и сообщением:

«Надеюсь, этот день был волшебным»

Он действительно был таким.

Подходя к общежитию, мы замедлили шаг одновременно. Не хотелось, чтобы этот день заканчивался.

— Спасибо за пирожные. И за всё, — сказала я, остановившись у входа.

— Это я должен благодарить.

Лукас шагнул ближе. Его рука мягко коснулась моей талии мягко, но я почувствовала это касание каждой клеткой.

Его губы нашли мои. Этот поцелуй был другим. Намного глубже, смелее. Лукас плавно переходил от нижней губы к верхней и обратно. Я обвила руками его шею, прижимаясь ближе. Когда он отстранился, на секунду наши лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось. Мир снова исчез — остались только мы.

— Ты никогда раньше не целовалась? — вдруг спросил Лукас.

— Это так заметно?

— Мне это очень нравится, — прошептал он, отходя назад. — До скорого, Холли.

— До встречи, Лукас.

Он развернулся и пошёл прочь. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом.

Потом прижала ладонь к губам и тихо прошептала сама себе:

— Я влюбилась. И с каждым днём убеждаюсь в этом всё сильнее. Теперь уже поздно что-то менять.