20

Утро серое, холодное, и влажный асфальт блестит после дождя. Дарья стоит у входа в свой подъезд, руки глубоко в карманах куртки, ноги опираются на ступеньки. Сердце всё ещё стучит от вчерашнего вечера, от того, что случилось на старой площадке. И в этот день Поцелуева не выглядела как обычно: простые потертые джинсы, теплое серое худи и пара кроссовок на ногах.

Света появляется из-за угла, тихо подходит к подъезду. Лицо бледное, глаза слегка затуманены. Ближе к девушке подходит, как себя вести не знает. Поцеловать? Глупо.

Обнять? Разве можно двух девушек после вчерашнего назвать друзьями.

— Привет? — вопросительно здоровается, потому что не знает, как вести себя.

Для Света Токаровой это все в новинку. И Для Дарьи Поцелуевой, по правде сказать, тоже.

— Привет? — также вопросительно произносит, а после смеется глупо, потому что тоже не знает, как себя вести. — Мы ведем себя как тупые малолетки, ты же это понимаешь?

— Мы не поговорили вчера, поэтому я... — не может слов подобрать. — Блять.

— Я тоже не знаю как вести себя, — спасает от разговора неловкого. — Давай просто сделаем вид, что ничего не было?

И это больно до невозможного звучало, из-за его Света Токарова удивленно на девушку смотрит, а мир в одну секунду разбивается.

— Стой, нет, — хватает девушку за руку. — Я не это имела ввиду.

— Мы однозначно ведем себя как тупые малолетки, — смеется Токарова, вставая ближе.

Смотрит прямо в глаза, будто ответы найти пытается. И Поцелуева все понимает. Дышит томно, старается тремор скрыть, засовывая руки в карманы. Изо рта клубы пара от холода пускают, которые тут же между собой смешиваются.

— Я... я не хочу идти в школу, — тихо говорит Токарова, опуская плечи. — У меня плохое предчувствие.

Дарья смотрит на неё прямо, слегка улыбается, ощущая тепло, которое всё ещё остаётся после их вчерашнего момента.

— Что ты ноешь? — говорит Дарья. — Всё будет нормально.

Света чуть улыбается, и они вместе идут к дороге, ведущей к школе, плечо к плечу, почти не замечая прохожих. Шум города, машины и крики детей остаются позади, как будто для них время замедлилось.

— Здесь разойдёмся, — шепчет Токарова. — Чтобы лишних подозрений не было.

И Дарья Поцелуева все понимает, лишь кивает, все еще не зная, как должно пройти их прощание. Шаг вперед делает, а после руку на своей ладони чувствует и тут же поворачивается к девушке. А после знакомый вкус губ, едва смешивающийся с запахом сигарет. Улыбается, как наивная дура. Потому что понимает, что ждала этого со вчерашнего дня.

— Захотелось, — с улыбкой Света произносит, отпускает девушку из своих объятий и направляется в сторону школы, оставляя блондинку наедине со своими мыслями и странным чувством в животе.

Утро в школе серое и сыроватое. Первой к воротам Света Токарова, разумеется, направляется. Идёт неторопливо, руки в карманах куртки, волосы развеваются на ветру. На входе её встречает охранник, как обычно улыбается странно, явно удивившись невыспанному лицу на первом уроке.

— Ну, здравствуй, — говорит он, положив руку на турникет. — Сегодня опять собралась устраивать революцию?

— Революцию? — удивлённо поднимает брови Света. — Нет, просто пришла в школу.

— Ага, в школу, — охранник щурится. — У меня аллергия на твои ранние приходы. Что на этот раз? Подорвешь мою коморку?

— Вы про это, — вспоминает что-то. — Я просто делала домашку, а дальше все само!

— Да-да, — охранник прищуривается. — В следующий раз предупреждай хотя бы меня о том, что хочешь смешать уксус с содой в таком количестве.

— Это было, — Света морщит нос. — Только ради науки!

— Наука, — охранник кивает, не скрывая улыбки. — Ладно, проходи.

Через несколько минут у ворот появляется Дарья Поцелуева. Идёт медленно, будто сама решает, стоит ли сегодня быть частью школьного хаоса. Охранник видит её и невольно улыбается.

— Ах ты, — говорит он, разглядывая Дарью. — Неужели тоже решила заглянуть в нашу демократическую школу? Вы только в паре можете к первому уроку приходить?

— Очень смешно, — блондинка к охраннику проходит, в бланке расписывается, совсем не девушку, рядом стоящую, не смотрит.

А в воздухе напряжение витает. Будто дыхание их в унисон происходит, из-за чего Света Токарова больше воздуха в легкие набирает и старается в сторону девушки не смотреть. В этот момент к посту Илья Владимирович подходит, смотрит удивленно на девушек, не скрывая своих эмоций.

— Обе в школе, так еще и к первому уроку? — спрашивает он, едва веря своим глазам. — Что вы опять натворили!

— Так ладно, я больше не могу это слушать, — Поцелуева ручку на стол кидает, в сторону раздевалки направляется, не забыв едва коснуться ладони девушки.

— Ксен Владимирович, еще немного и я передумаю быть хорошей ученицей, — подмигивает Токарова, а после в сторону класса направляется.

Света Токарова в правом корпусе оказывается. Под звонок в кабинет заходит, вещи рядом с партой кидает и с Машей Романовой здоровается безмолвно. А та даже взгляда на подругу не поднимает, губы до крови кусает, пока не замечает, что блондинка телефон достает и вновь в сообщениях утопает. И догадаться было не сложно. Снова с противной Поцелуевой.

Дарья: Ты уже в классе? Все как обычно?Света: Если ты спрашиваешь, выслушиваю ли я очередной план по свержению левыхСвета: То да, все как обычноДарья: Поскорее бы все это закончилосьСвета: После урока на нашем месте, хорошо?Света: Не хочу идти в столовую

Токарова за партой сидит, слегка сутулясь, пальцы бегло набирают сообщения для блондинки. Тепло экрана на её лице кажется единственным островком спокойствия в шумном классе. И Маша Романова, заметив привычное внимание Светы к экрану, наклоняется к ней, лицо в легкой усмешке растворяется.

— Опять с этой переписываешься? Не надоело еще? — спрашивает, из-за чего едва взгляд поднимает, нос морщит и хмыкает недовольно. — Будешь отпираться?

— С чего ты взяла? — телефон блокирует, в карман толстовки кладет.

— Ладно, — Маша улыбается, почти шёпотом отвечает. — Ответь тогда и на моё сообщение. Если есть конечно время на свою старую подругу.

Света собирается набрать короткий ответ, когда экран телефона внезапно вспыхивает: видео, где она и Поцелуева целуются, появляется прямо перед глазами. Сердце сжимается, дыхание учащается. Ощущает, как кровь приливает к лицу, руки дрожат.

— Что это? — кровь в венах кипеть продолжает, а слова сами по себе забываются. — Удали.

— Нет, — спокойно отвечает Романова, едва сдерживая улыбку. — Всем скину.

На секунду всё становится тихо. Даже муха где-то перестаёт жужжать. Света чувствует, как кожа на спине покрывается потом. Горло сжимает. Кто бы мог подумать, что добрая и веселая Света Токарова может настолько сильную злость ощущать.

— Откуда это у тебя? — голос тихий, глухой, как будто не её, а Романова лишь усмехается, на спинку стула откидывается и глаза прикрывает, не пытаясь скрыть улыбки надменной.

— Какая теперь разница? Надеюсь это заставит тебя мозги включить, — ядом брызжет.

— Удали, — спокойно, почти ровно.

А урок идти продолжает, будто ничего не случилось. Александр Николаевич ходит между партами, мел скрипит по доске, кто-то шепотом пересказывает соседке, кто кого лайкнул, кто-то листает тетрадь, ссутулившись. Воздух плотный, тёплый, пыльный — дышать тяжело, будто стены давят. Всё как всегда. Всё привычно до тошноты.

И Токарова сидит и не двигается. Смотрит в одну точку — в угол парты, где облезший лак и чёрный след от ручки. Телефон спрятан в рукаве, экран погас, но перед глазами всё ещё вспышка того видео. Их губы. Её руки. Блондинка рядом. И Машин голос, этот мерзкий смешок, как жужжание мухи в тишине.

— Нет, — просто отвечает Маша. — Пусть все посмотрят.

— Что ты несешь? Ты себя вообще слышишь?

— Живешь по принципу счастье любит тишину? — смотрит прямо в глаза. — Только вот не будет у тебя никакого счастья, это я тебе обещаю.

— Удали, — повторяет Света.

Уже тише, но в этом тоне есть что-то острое, как лезвие.

— Да ладно тебе, не позорься. Кем ты стала? На все ради мерзкой Поцелуевой готова, — голос смягчает, ближе к уху девушки наклоняется. — Это болезнь, Токарова, и я тебя вылечу.

И Света поддается вперед. Резко, без предупреждения. Ладонь хватает Романову за запястье, на себя тянет. Глаза злостью наливаются, а еще горечью и сожалением. Утратой человека близкого. И человека этого вернуть уже нельзя.

— Я сказала, удали.

— Пусти, ты больная! — Маша взвизгивает, дёргается. — Совсем крыша поехала из-за этой идиотки.

Телефон вылетает из пальцев. Ударяется об пол. Класс замолкает. Все головы — на них. Даже Александр Николаевич перестаёт писать. Мел падает, оставляя белый след на полу. А Света Токарова нагибается, подхватывает телефон, вверх поднимает и смотрит все также злостно. Так привычно, будто всегда эту ненависть где-то в груди ощущала.

А еще не знает, что делать дальше. Удалить? Сломать телефон? Кинуть в стену? Вернуть обратно?

Мысли бьются, как мухи о стекло.

— Отдай! — кричит, но Токарова лишь телефон сильнее в руке сжимает, будто раздавить пытается.

— Токарова, Романова! — голос Александр Николаевич подает, как только в себя от увиденного приходит.

Но девушки не слышут. Пелена ненависти глаза давно застелила, в них дружба та самая больше не читается. И Света Токарова, не понятно почему, решает со стула своего встать и всем видом показать, что собирается телефон этот на тот свет отправить. Мозг отключен был от страха, что в глубине души затаился, потому и мысли об «облаке» точно в голове ее не возникали.

А подруга, уже бывшая, разумеется, встает резко, отчего стул отлетает в сторону, чуть не падает. К Токаровой тянется, но та — будто зверь, которому тронули рану. Оборачивается резко, глаза режут холодом. Шаг назад, телефон крепче в пальцах, плечи напряжены до боли.

Еще один шаг вперед, который явно больше походил на призыв к войне. Потому Токарова по среди класса оказывается, в окружении глаз чужих, с блядским телефоном в руках, будто с камнем, что тянет на дно.

Готова бросить. Готова разбить. Готова выкинуть все, что может как навредить ей. Но не двигается. Только пальцы дрожат, только воздух дрожит вместе с ней. И Маша Романова ближе к девушке подходит, пока не ощущает цепкую хватку на запястье тонком своем.

А потом — тишина. Такая, что слышно, как часы на стене делают свой тихий, противный тик.

— Ненормальная! — Маша дёргает сильнее.

— Может быть, — усмехается по глупому, а после с места срывается, из класса выбегает.

Под крик учителя русского языка, разумеется.

— Токарова! — рявкает учитель, но она даже не оборачивается. — Стоять!

И Маша Романова долго думать не собирается, последний взгляд кидает на учителя и класс покидает, совсем голову в соре потеряв.

Дверь хлопает, так что по стеклу проходит дрожь.Все выдыхают одновременно, как будто до этого держали дыхание.

— Ты видела?! — шипит кто-то с последней парты.

— Она чё, реально убежала?

— Пойдем за ними? Все равно здесь ловить нечего.

— Я думал, Токарова опять стулом кинет, а она — телефоном, — смеётся кто-то, но смех выходит неровный, нервный.

— Пойдемте за ними я говорю!

Александр Николаевич проводит рукой по лицу, будто пытается проснуться. Первый раз в жизни у него подобное происходит. Не знает куда деть себя, обычно сам в таких ситуациях со стороны учеников оказывался.

А еще Третьяков понимает, что прилетит ему выговор от Ксена Владимировича. Выговор, который точно замять не получиться.

— Так, все сели. Быстро! — голос срывается. — Без разговоров!

Но никто не слушает.Класс гудит. Парни переглядываются, девчонки шепчутся, вытягиваются через проходы, словно хотят догнать новость.

— Она что телефон у нее забрала? — непонимающий голос одного из одноклассников, что все время спал на последней парте и конфликт тот застать не успел.

— Телефон?! — оживляется кто-то с первой парты. — Света что, реально спёрла телефон?!

Александр Николаевич какое-то время у доски стоит, глядя на дверь распахнутую, за которой стихли шаги. Сам не верит, что все это на его глазах происходит. На его урока. С его, вроде как, детьми. А после выдыхает резко, кулаки сжимает, к двери дет. Одергивает футболку белую, рукой по волосам проводит, молиться мысленно что Ксен Владимирович именно сегодня решил школу свою не посещать.

В коридор вылетает, не оглядываясь, не забыв хлопнуть дверью.

И класс мгновенно оживает вновь. Кто-то подскакивает с места, кто-то уже у окна, заглядывает в коридор. И, конечно, первые двое выходят следом. Потом ещё двое. Потом половина класса.

Сначала тихо, как будто просто интересно. А потом — громче, увереннее, целой толпой.

Коридор тянется длинным, серым эхом. Шаги множатся, отражаются от стен. Где-то вдалеке уже слышны крики — глухие, прерывистые. И Александр Николаевич идёт на звук, сжимая челюсть, а за ним медленно, будто в замедленной съёмке, движется весь его класс — шёпотом, смехом, испугом, любопытством.