19

Горло першит неприятно, сухость заставляет мечтать выпить целое Средиземное море. Голова кружится неистово и кажется, будто опьянение еще не кончалось. Дарья Поцелуева с кровати встает, за голову держится, запуская руки в короткие волосы. Вспоминает день предыдущий, ненавидя себя за сделанное.

Помнит только, как заслала пару молодых людей в магазин за паленным виски, как сидела на лавочке и истекала слезами. А еще помнит странную незнакомку, имя которой в памяти не отложилось. Помнит разговор с ней, но действовать по плану своему не собирается.

Потому что она — Дарья Поцелуева. Она за слова отвечать не хочет. Как и не хочет в этот день выходить из дома.

Часы три часа показывают, что означает лишь одно — день снова ушел впустую. Потому Дарья с кровати кое-как встает, держится за край и глаза томно прикрывает. А в темноте закрытых глаз снова вертолеты ощущаются, будто опьянение вовсе и не уходило. Надевает тапочки, что рядом стоят, и медленными шагами в сторону ванной направляется.

Короткие волосы торчат в разные стороны, будто солома. Под глазами — черные круги от туши, а тональный крем скатался в уголках носа. Морщится недовольно, в ладони холодную воду набирает и ополаскивает лицо. Грязная вода по рукам стекает, оставляя на белоснежной керамике оранжевые подтеки.

Плевать.

Дарья Поцелуевой давно на все плевать. Она устала и хочет обычной жизни. Она не собирается больше в школу ходить, а уж и тем более со Светой Токаровой пересекаться. А еще Дарья Поцелуева не такая, как все. В глубине души она все еще красивая, желанная и ученица левого корпуса. Такие, как они, дерьмово себя чувствовать не умеют.

Блондинка в сторону кухни направляется, из холодильника едва ли просрочившийся йогурт берет. И на языке вкус кислый, противный, который заставляет морщиться.

Снова не поест.

Зато красивая будет. И фигура тоже красивая будет. И Дарья Поцелуева — самая красивая девушка левого корпуса. Такие, как она, не должны противным йогуртом по утрам давиться.

Телефон со стола хватает, ленту листает, а руки невольно сами по экрану нажимают. Страница Токаровой. Нет фотографии. Нет постов. Была в сети недавно.

Наверное, заблокировала.

Снова плевать.

Дарья Поцелуева — королева, которая не будет из-за ерунды голову ломать.

В галерею заходит. Снова она. Красивая. С едва заметными стрелками, сигаретой в руках и лучезарной улыбкой.

Ненавидит Свету Токарову.

***

А тем временем бывшие скандалисты в школе собраться решили, дабы помочь новоиспеченным учителям сделать косметический ремонт учительской. Все как обычно. Руслана Сергеевна, стоя на парте, старается достать до потолка маленькой кисточкой. Александр Николаевич пристально следит за тем, чтобы юбка его девушки выше колена не поднималась. А Юлька Чикина и Мишель сидят за учительским столом и в дурака играют.

— Если еще хотя бы пять минут вы просидите на стульях, я вылью на вас ведро с этой краской! — недовольно произносит Руслана, брызгая краской в сторону девушек.

А те хмурятся недовольно и глаза закатывают.

— Еще даже не все пришли, успеем, — плечами пожимает Чикина, взгляд в сторону уводит.

Тем временем дверь в учительскую открывается, и на пороге старые добрые Виолетта и Кира появляются, со странными синими пакетами в руках.

— Вы еще не все? — вопрос задает Малышенко, оценивая ситуацию. — Тогда мы еще погуляем, — на пятках в сторону выхода разворачивается, но останавливается, как только недовольный мат от Русланы слышит. — Чего? Первый раз от тебя такое слышу, повтори!

— Не буду я ничего повторять! — возмущается брюнетка. — Кисточки в зубы и вперед! Я обещала Ксену, что мы сегодня все закончим!

— Ты знала, что у вас ученицы спят? — самодовольно произносит Вилка, садится на первый попавшийся стул и ноги на стол закидывает. — Из разных корпусов, кстати говоря.

— Что? Откуда ты знаешь? — в разговор Саша включается.

— Встретила бедолагу на улице. Она пила дешевый вискарь и слезами умывалась, — подытоживает. — Я думала, у вас вражда закончилась.

— Она только началась, — перебивает Чикина, вставая с места, подходит к Виолетте и запрыгивает на стол. — На днях по всей столовой ленты развесили, типа, чтобы на территорию друг друга не заходить.

— И вы ничего с этим не делаете? — задает вопрос Медведева, на что недовольный вздох от Русланы получается. — Понятно. А Ксен каким местом смотрит?

— Местом директора, Медведева, — в дверях появляется Илья Владимирович и тут же взгляд на Чикину кидает. — Со стола встала, — словами бросается, и девчонка поручения директора тут же выполняет.

— Ксен Владимирович, даже они видят, что в школе вакханалия творится, а мы продолжаем на все глаза закрывать! — возмущается Ефремова, спустившись с парты и положив кисточку в банку с краской. — Когда мы предпринимать меры будем?

— Когда вы закончите себя как подростки вести. Руслана, мои руки завязаны, пока сами дети не предложат объединить корпусы.

— Но почему?

— Что за глупые вопросы? — отбивает очевидный вопрос Мишель. — Потому что родители правых кучу денег школе отваливают за то, чтобы их дети учились без отбросов в классе.

— Нет, Мишель, потому что родители правых хотят, чтобы их дети закончили школу с золотой медалью, — прыскает ядом.

И Руслана снова злится. Снова теряется в своих мыслях. Снова кипит от гнева.

— Значит, я сама сделаю так, чтобы ученики захотели убрать эти чертовы ленты, — цедит каждое слово Ефремова, а после учительскую покидает, не в силах диалог продолжать.

Руслана вылетает из учительской, громко хлопнув дверью. Звук отдаётся по коридору, будто выстрел. Воздух тяжёлый, пахнет краской, пылью и чем-то старым, школьным, будто сама школа устала слушать эти разговоры. Идёт быстро, не разбирая шагов, каблуки стучат по плитке как метроном злости.

— Эй! Подожди! — раздаётся позади.

Виолетта выскакивает следом, цепляясь пакетом за дверную ручку и чуть не роняя его.

— Рус! Давай ты успокоишься и мы вернемся обратно?

— Куда угодно, только не туда, — резко отвечает Руслана, не оборачиваясь. — Не могу я больше это слушать. Всё одно и то же — "дети должны сами", "мы ничего не можем". Сколько можно?

— Расслабься, — Вилка ускоряет шаг, догоняет и становится рядом. — Они просто боятся.

— Боятся чего? — Руслана резко поворачивает голову. — Что дети начнут дружить между собой? Что школа перестанет быть разделена, как казарма?

— Боятся потерять власть, — спокойно произносит Виолетта. — А ты слишком правильная для всей этой грязи.

Руслана молчит. В её взгляде — усталость, не злость. Как будто она за одну минуту постарела на год.

— Я просто хочу, чтобы всё было нормально, — выдыхает она. — Без этих лент, без этих "левых" и "правых". Без того, чтобы ученицы по ночам слёзы пили вместо воды.

— Поцелуева? — тихо спрашивает Виолетта.

— Ты тоже знаешь как ее зовут?

— Встретила ее вчера, — пожимает плечами Вилка, напоминая о своем рассказе. — Пьяную. Сидела на лавке, вся в слезах. Я решила, что все это просто детская гипербализированность. Но теперь мне кажется, что школа в полнейшем дерьме.

— Вот из-за таких, как она, мне и страшно, — произносит Руслана. — Эти девчонки живут будто на грани, и всем всё равно.

— Всем, кроме тебя, — слабо улыбается Виолетта.

— Да не героиня я, — отмахивается Руслана. — Просто если я промолчу, кто тогда скажет? Если никто не попробует, так и будем по разные стороны стоять, за лентами.

— А если попробуешь и ничего не выйдет? — тихо спрашивает Вилка.

— Значит, хотя бы попробовала, — коротко отвечает Руслана.

Некоторое время они идут молча. Коридор пустой, только свет из окон ложится на пол длинными полосами.

— Знаешь, — говорит Виолетта после паузы, — мне иногда кажется, что ты единственная, кто всё ещё верит, будто эти стены можно изменить.

— Можно, — спокойно отвечает Руслана. — Главное не ждать, когда кто-то другой начнёт.

Виолетта усмехается, глядя ей вслед.

— Только не вздумай снова устроить революцию, ладно? Ксену инфаркт не нужен.

И Руслана чуть улыбается, не оборачиваясь.

— Посмотрим, — говорит она и уходит по пустому коридору, оставляя после себя эхо шагов и что-то похожее на обещание.

***

Дарья Поцелуева снова просыпается ближе к вечеру. Комната душная, в воздухе висит запах вчерашнего йогурта и дешёвого парфюма. Солнечные лучи заката скользят по стенам, разбиваются о бутылку из-под виски, стоящую на подоконнике, и режут глаза.

Она лежит, не двигаясь, просто слушает, как за окном визжат дети и хлопают двери подъездов. Эти звуки будто режут изнутри, напоминают, что жизнь у других продолжается — у тех, кто не плакал вчера в три ночи на лавке.

Голова ноет, сердце стучит где-то под рёбрами, не там, где должно. Дарья тяжело поднимается, садится, упирается ладонями в простыню. Она больше не плачет. Слёзы закончились, осталась только какая-то тупая, вязкая пустота.

— Смешно, — бормочет она в пустоту. — Её даже нет, а я всё думаю.

Телефон молчит. Светы нигде нет — ни в сети, ни в жизни. Только фотографии в памяти, где они ещё улыбаются, смеются и не подозревают о том, что их ждет дальше.

Встаёт. Долго стоит перед зеркалом. Волосы в беспорядке, кожа бледная, глаза — два пятна усталости. Но всё равно красивая. Пусть и мёртвая внутри.

— Чёрт с ним, — говорит она, и сама не знает, кому.

Накидывает куртку, старые кеды, запихивает руки в карманы и выходит на улицу. Воздух холодный, осенний. Она идёт без цели, просто туда, где ноги помнят дорогу лучше головы.

И вдруг понимает — куда ведут.

Детская площадка.

И Поцелуева подходит ближе к воротам. Они всё такие же. Облезлая белая краска, перекладина с заусенцами, которую она когда-то боялась трогать. И все те же старые следы кроссовок на металлических стойках, будто кто-то только вчера карабкался наверх.

Вспоминает, как они со Светой сидели здесь, на самой верхней перекладине футбольных ворот, болтали ногами и громко смеялись. Уроки уже давно начались, звонок отзвенел, а им было всё равно. Света жевала жвачку и рассказывала, как ненавидит алгебру, а Дарья кивала, глядя вниз на пустое поле.

Дарья сидит на перекладине, ноги свесила вниз, пальцы обхватывают холодный металл. Воздух пахнет осенью и чем-то старым, будто временем. Всё вокруг кажется нереальным, будто она в чьей-то чужой памяти, не в своей.

И вдруг позади раздаётся знакомый скрип ворот. Медленный, осторожный. Дарья поворачивает голову, а сердце сжимается.

К воротам идёт Света. Настоящая. Не призрак, не воспоминание. Света Токарова.

Она такая же, как и в памяти. Волосы чуть растрёпаны, на губах усталая улыбка, глаза внимательные, но не осуждающие. На ней простая куртка, джинсы и старые кеды. И блондинка не верит глазам, даже не дышит.

— Ты?

Света не отвечает. Просто подходит ближе, берётся за перекладину, ловко подтягивается и садится рядом. Как тогда, не совсем теплым утром перед уроками. Точно так же свешивает ноги, уравновешивая дыхание с ветром.

Обе молчат. Несколько секунд, а быть может и вечность. И не смотря на все, Дарья Поцелуева первая тишины не выдерживает.

— Не думала, что встречу тебя здесь, — едва ли шепотом произносит, под звуки холодного ветра.

— Я тоже так думала, — коротко, совсем безэмоционально.

И Света Токарова смотрит вперед на поле, надеясь больше с глазами Поцелуевой не пересекаться. Потому что, поправде сказать она слабая, и точно не готова начинать этот диалог снова.

— Почему ты...

— Потому что ты пришла первая, — перебивает спокойно.

И Дарья Поцелуева усмехается, на выдохе.

— Не знаю зачем пришла сюда, — честно признается. — Извини, не хотела попадаться тебе на глаза. Хотя бы до понедельника.

— Стыдно?

Поцелуева не отвечает. Вздыхает аромат только что зажжённой чужой сигареты, не решается разделить момент перекура. Ветер дует сильнее, заставляя сетку дрожать. а Дарья опускает голову, разглядывает свои кеды.

— Я скучала, — выдыхает она.

Света лицо к той поворачивает, глаза мягкие, будто в них всё сразу — и боль, и прощение, и усталость.

— Я знаю.

Дарья пытается улыбнуться, но выходит криво.

— Ненавидишь меня? — простой вопрос, который так сложно произнести в слух.

— А ты как думаешь?

— Я тогда... сказала тебе... — с мыслями собирается. — Про то, что не хочу больше общаться. Что ты мне надоела.

И Света Токарова кивает, не глядя. А после пепел на холодную землю скидывает и сигарету обратно в зубы берет.

— Помню. Ты ещё добавила, что общалась со мной из жалости.

— Это... не правда. Я не знала, что сказать, — берет паузу. — Левые и правые начали холодную войну, а я просто...

— А ты испугалась, — спокойно говорит Света. — Что тебя перестанут уважать в своём левом корпусе.

— Да не в корпусе дело! — голову резко поднимает.

— А в чём тогда? — поворачивается Света, смотрит прямо, без злости, без надменности. — Я из правого. Ты из левого. Между нами — эти дурацкие ленты, и все делают вид, что это пропасть.

Дарья молчит. Только ветер шевелит её и без того короткие волосы.

— Мне было страшно, — тихо признаётся она. — В нашем корпусе все... смотрят. Судят. Если ты не с ними, значит против них. Я просто хотела защитить нас, понимаешь? — вновь на шепот переходит, а Токарова лишь усмехает. — Я думала, выдержим. Но не выдержала. Не ты. Я.

— Я знаю, — мягко говорит Света. — Я видела, как тебе больно было, когда ты врала. Пусть и ты думала, что я поверю каждому твоему слову, как наивная дура.

— А ты ушла, — чуть дрожащим голосом бросает Дарья.

Пауза. Ветер проходит между ними, будто пробует разделить, но не может.

— Знаешь, в правом корпусе говорят, что у вас, в левом, все считают себя выше. А у нас думают, что вы просто несчастные. Забавно, да? Каждый уверен, что другой — враг.

Дарья горько усмехается.

— А мы просто две дуры с ворот.

— Да, — тихо соглашается Света.

Блондинка поворачивается, смотрит прямо ей в глаза. Сердце стучит слишком быстро, будто хочет вырваться из груди, а язык предательски застрял. Она пытается собрать все мысли, но вместо слов выходит что-то простое и глухое, как удар в грудь.

— Если бы можно было всё вернуть, я бы не сказала тогда ни слова.

— А я бы не ушла.

Ветер стихает. Где-то далеко лает собака, загораются окна. А они всё сидят — две девчонки с разных сторон школьной войны, на старых воротах, где больше нет лент, только ржавчина и память. И Дарья впервые за долгое время чувствует, что между правым и левым корпусом можно всё-таки дотянуться рукой.

— Знаешь... — начинает Дарья, голос дрожит, но слова твердые. — Я устала бояться. Устала прятаться, думать, кто правый, кто левый, кто смотрит. Я хочу жить здесь и сейчас.

Света на мгновение замирает, глядя на неё. И Дарья Поцелуева тянется ближе, не думая больше ни о чём, кроме этого момента. Наклоняется, а после чужие губы в поцелуе накрывает. Сначала робко, осторожно, проверяя, можно ли быть такой смелой. Поцелуй тот увереннее становится. И Токарова на мгновение замирает, а после отвечает, сжимая ладонь блондинки.

Ветер шевелит волосы, сетка ворот тихо скрипит, а поле за площадкой темнеет. Дарья и Света сидят плечом к плечу, губы сомкнуты, дыхание смешано. Мир вокруг перестаёт существовать. Только они, перекладина и память.

И вдруг, с краю поля, едва заметно, кто-то замер. Она не собирается никого видеть — просто возвращается с тренировки, когда взгляд случайно падает на старые ворота.

Маша Романова едва дышит. Телефон оказывается в руке сам собой. Она медленно поднимает его, дрожащими пальцами нажимает кнопку записи. В кадре ржавчина на металле, осенний ветер, фонари, которые бьют пятнами света по их волосам. А еще Света Токарова и Дарья Поцелуева, которые не должны быть вместе.