Глава 11

Эллисон

Я сидела, уставившись в конспект, но строчки сливались в бессмысленный узор. Голос профессора Гонсалеса доносился словно сквозь вату — что‑то про рыночные тренды и макроэкономические индикаторы, но мои мысли крутились вокруг другого.

Они хотят подкупить Сэма.

Эта мысль билась в голове назойливым метрономом, перекрывая всё остальное. Как они могли? Как мама, всегда учившая меня честности и достоинству, могла допустить мысль о том, чтобы предложить деньги за то, чтобы человек просто... исчез из моей жизни?

Я сжала карандаш так, что пальцы побелели. В груди разрасталось знакомое чувство — смесь гнева и беспомощности. Почему они решают за меня? Почему считают, что знают лучше, кто мне нужен?

Взгляд невольно скользнул к окну. За стеклом день терялся в сером мареве дождя. Точно как моё настроение.

Рядом шелестели страницы, кто‑то тихо переговаривался, профессор продолжал лекцию — обычный ритм учебного дня. Но для меня всё это казалось далёким, ненастоящим. Как будто я смотрела спектакль, где все играли свои роли, а я была лишь зрителем.

— Эллисон, не подскажешь нам в чем различие между этими двумя показателями? — Профессор обратился ко мне, но я его не услышала. — Эллисон?

Я вздрогнула, вырванная из своих мыслей голосом профессора. Взгляд скользнул по аудитории — все смотрели на меня, ожидая ответа. А я... не имела ни малейшего понятия, о чём шла речь.

— Эллисон? — профессор Гонсалес приподнял очки, глядя на меня с лёгким недоумением. — Вы меня слышали?

Сосредоточься. Хоть что‑нибудь вспомни.

Но в голове — пустота.

— Простите, профессор, — голос звучал хрипло, будто чужой. — Я... немного отвлеклась. Не могли бы вы повторить вопрос?

Профессор вздохнул, но без раздражения.

— Хорошо, повторю. Мы разбираем два метода расчёта ВВП: по добавленной стоимости и по доходам. В чём ключевое различие между ними и как они взаимосвязаны?

Я закрыла глаза на мгновение, пытаясь вытащить из памяти хоть что‑то. ВВП по добавленной стоимости... ВВП по доходам... Фрагменты конспекта всплывали хаотично, но не складывались в цельную картину.

— Ну... — я запнулась, чувствуя, как жар приливает к щекам. — ВВП по добавленной стоимости учитывает... весь объём товаров и услуг, произведённых за период, за вычетом промежуточного потребления. А ВВП по доходам — это сумма заработанных доходов: зарплаты, прибыли, ренты...

— Верно, — кивнул профессор, поощряя продолжить. — А как они соотносятся? Почему теоретически должны совпадать?

Я сглотнула. Потому что это два способа измерить одно и то же...

— Они отражают одну экономическую реальность, но с разных сторон. По добавленной стоимости — через производство, по доходам — через распределение. И если всё учтено правильно, итоговая сумма должна быть одинаковой.

— Почти точно, — профессор слегка улыбнулся. — Но на практике возникает «статистическое расхождение» из‑за разных источников данных. Запомните это.

Я кивнула, опуская взгляд в конспект. Руки всё ещё дрожали.

— Спасибо, Эллисон. Постарайтесь быть внимательнее. У нас впереди важный тест.

— Конечно, профессор, — прошептала я, хотя знала: сосредоточиться сейчас не получится.

Когда лекция закончилась, я медленно собрала вещи. Вокруг шумели одногруппники, обсуждая планы на день, а я чувствовала себя оторванной от всего этого. Как будто я уже не здесь.

— Эллисон, можно тебя? — Профессор обратился ко мне.

— У тебя всё в порядке? — Казалось, что ему действительно было это интересно.

— Да, спасибо, у меня всё хорошо. — Вновь дежурная улыбка появилась на моём лице.

— Рад это слышать, — ответил профессор, но взгляд его оставался внимательным, будто он пытался прочесть что‑то за моей улыбкой. — Просто заметил, что сегодня ты словно сама не своя. Если есть какие‑то сложности — знай, что можешь обратиться.

Я кивнула, чувствуя лёгкое стеснение в груди. Его искренность застала врасплох — обычно преподаватели ограничиваются замечаниями или оценками, не пытаясь заглянуть глубже.

— Спасибо, мистер Гонсалес. Я... просто много всего навалилось. Но я справлюсь.

Он слегка наклонил голову, словно взвешивая мои слова.

— Понимаю. Учеба в Академии — это не только лекции и экзамены. Это ещё и время, когда приходится учиться балансировать между разными аспектами жизни. Главное — не забывать делать паузы. Иначе можно перегореть.

Его слова отозвались внутри странным теплом. Кто бы мог подумать, что профессор экономики скажет что‑то настолько человеческое?

— Я постараюсь, — ответила я, и на этот раз улыбка вышла чуть более настоящей. — И ещё раз спасибо за понимание.

Профессор кивнул, собирая свои бумаги.

— Не опаздывай на следующий семинар. Жду от тебя развёрнутого анализа по кейсу, который мы обсуждали.

— Конечно, — пообещала я, уже мысленно покидая аудиторию.

На парковке у машины меня уже ждала Трисс, я пообещала её довезти до дома после занятий. Сэм так и не ответил на моё сообщение. Может что-то случилось?

Трисс прислонилась к машине, прячась под зонтом, нервно постукивая каблуком по асфальту. При виде меня её лицо озарилось облегчением.

— Наконец‑то! Я уже думала, ты решила сбежать через чёрный ход, — она попыталась улыбнуться, но взгляд оставался тревожным.

Я молча открыла дверь, и мы обе залезли в машину. Двигатель заурчал, согревая салон едва уловимым теплом. За окном капли дождя рисовали причудливые узоры на стекле.

— Ты какая‑то... как будто не здесь, — Трисс внимательно посмотрела на меня, поправив прядь волос. — Что случилось?

– Я всегда такая после пар с Гонсалесом. Мозг взрывается от количества информации, которую он пытается впихнуть на наши головы. — Почему-то я не стала говорить Беатрис о своих догадках насчет родителей и их планах, хотя прекрасно знала, что подруга поддержит и даст верный совет.

Трисс скептически приподняла бровь:

— Эллисон, я тебя знаю пять лет. Если бы тебя выбивал из колеи только профессор Гонсалес, ты бы давно научилась делать вид, что всё нормально. Что на самом деле происходит?

Я поколебалась, глядя на размытые огни уличных фонарей, проносящиеся за окном. Дождь усилился, и стеклоочистители мерно шуршали, словно отсчитывая секунды моего молчания.

— Просто... семейные дела, — наконец выдавила я. — Ничего такого, с чем я не смогу разобраться.

Трисс повернулась ко мне всем телом, откинув с плеча сумку:

— «Семейные дела» — это слишком расплывчато. Ты же знаешь, я не отстану, пока не выясню, в чём дело.

В её голосе звучала та самая настойчивость, за которую я так ценила нашу дружбу. Но сейчас мне отчаянно не хотелось вываливать на неё всё это — не потому, что я не доверяла, а потому, что сама ещё не разобралась во всем.

— Правда, Трисс, лучше не спрашивай. Я сама пока не понимаю, как ко всему этому относиться.

Она вздохнула, но настаивать не стала. Вместо этого достала из сумки шоколадный батончик и протянула мне:

— Ладно. Но расскажи мне обо всём, когда будешь готова!

Я невольно улыбнулась, принимая батончик:

— Спасибо. Ты лучшая.

Мы ехали дальше не проронив ни слова, слушая лишь шум дождя и приглушённую музыку из проигрывателя. Но ощущение чего-то, что вот-вот должно произойти врывалось даже в такой спокойный момент.

Телефон в кармане снова завибрировал. Я достала его с замиранием сердца.

Но это было не от Сэма.

Мама: Эллисон, жду тебя дома!

Я сжала телефон в ладони, чувствуя, как тревога снова сжимает горло.

Трисс, заметив моё выражение, тихо спросила:

— Всё ещё «семейные дела»?

Я кивнула, не находя слов.

Сэм

Я возвращался из тренажёрного зала. В наушниках играла любимая музыка. Воздух после дождя был особенно свежим. Солнце едва поднялось над крышами, рассыпая по асфальту длинные косые лучи, которые отражались в лужах.

Забавно вернуться в привычный мир — без этих снобов в костюмах, без приглушённого шёпота за спиной и тяжёлого аромата дорогих духов. Вчера мне казалось, будто я попал в какой‑то параллельный мир: он был усыпан вычурным лоском, блистал хрустальными люстрами и мраморными полами, но... всё ещё оставался таким же грязным, как мой.

Там, за позолоченными дверями, за вежливыми улыбками и безупречными манерами, кипела та же самая жизнь — со своими сделками, обманами, тайными сговорами. Только маски были дороже, а ставки — выше.

Сейчас, шагая по обшарпанному тротуару, слушая перекличку уличных торговцев и гул проезжающих машин, я чувствовал странное облегчение. Здесь всё было на своих местах: потрёпанные афиши на стенах, запах жареной рыбы из закусочной, смех подростков у подъезда. Здесь ложь не пряталась за изысканными формулировками — она была открытой, грубой, почти честной.

Я достал из кармана пачку сигарет, закурил, наблюдая, как утренний туман растворяется в лучах солнца. В этом мире я знал правила. Знал, кто друг, кто враг, а кто просто прохожий. Здесь не было фальшивого блеска, зато было что‑то настоящее — пусть не всегда красивое, но живое.

В кармане завибрировал телефон. Я достал его, надеясь увидеть сообщение от Эллисон. И не ошибся. На белом экране чёрными буквами было написано: Доброе утро.

Я улыбнулся, глядя на экран. Всего два слова, а внутри сразу потеплело.

— Доброе утро, — пробормотал я, словно она могла услышать.

Пальцы быстро набрали ответ.

Сэм: Доброе утро, Барби.  Думал о тебе, пока был на тренировке.

Только я был готов отправить сообщение, как передо мной остановилась машина, с пассажирского места опустилось стекло, и я встретился глазами с отцом Эллисон.

Я замер с телефоном в руках, изучая его. К моему удивлению, мистер Монтгомери улыбался — широко, почти радушно. Если бы я был чуточку наивнее, возможно, поверил бы в эту маску. Но за безупречно отглаженным костюмом и доброжелательным выражением лица я видел то, что пряталось за фасадом: холодный расчёт, привычную властность, умение держать всё под контролем. Теперь я понимаю, откуда в Элис эта привычка всё контролировать.

Он приподнял руку в приветственном жесте:

— Сэмюэль, рад снова встретиться!

Голос звучал тепло, почти по‑дружески. Но в глазах — ни тени настоящей теплоты. Только пристальный, оценивающий взгляд, будто он мысленно взвешивал каждое моё движение, каждую реакцию.

— Поверил бы в совпадения, если бы не встретил Вас у своего дома, мистер Монтгомери.

Мужчина на мгновение замер, а затем рассмеялся — легко, непринуждённо, словно я только что отпустил удачную шутку.

— Остроумно, Сэм. Должен признать, мне нравится твоя прямота. — Он слегка наклонил голову, и в его взгляде промелькнуло что‑то похожее на уважение, но тут же скрылось за привычной маской благожелательности. — Впрочем, ты прав: это не совсем совпадение.

Из машины вышел водитель и открыл мне дверь. Я перевёл взгляд с мистера Монтгомери на распахнутую дверь. Водитель стоял вполоборота, безучастно глядя вдаль, но вся его поза — выверенная, почти церемониальная — не оставляла сомнений: это не просьба, а указание.

Я глубоко вдохнул,прежде чем опуститься на прохладное кожаное сиденье. Во мне нарастало желание всё же прекратить этот утренний внезапный разговор, но дверь закрылась с глухим, окончательным щелчком.

Машина плавно тронулась с места. Я смотрел в окно, как мимо проплывают знакомые улицы, превращаясь в размытые полосы света и тени. Салон наполнял едва уловимый запах кожи и дорогого одеколона — стерильный, выхолощенный аромат благополучия, от которого становилось не по себе.

Мистер Монтгомери молчал, давая мне время освоиться в этой искусственной тишине. Его профиль в рассеянном свете выглядел отрешённым, почти безмятежным, но я знал: каждое моё движение, каждый вздох фиксируются, анализируются, раскладываются по полочкам.

— Ты, наверное, думаешь, что я здесь ради угроз, — наконец произнёс он, не поворачивая головы. Голос звучал мягко, почти участливо. — Но это не так. Я просто хочу понять, насколько серьёзно ты относишься к моей дочери.

Я сжал пальцы в кулак, пряча их в складках куртки.

— Достаточно серьёзно, если учитывать, что мы не так уж и долго с ней знакомы. Поверьте, я знаю, о чём говорю.

Он кивнул, словно отмечая про себя что‑то важное.

— Понимаю. Но скажи мне, Сэм... что ты можешь ей дать? Не сейчас, не в моменте, а в перспективе? Стабильность? Будущее, которое она заслуживает?

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые, как осколки стекла. Я чувствовал, как внутри поднимается волна раздражения, но заставил себя дышать ровно.

— Я могу дать ей себя. Того, кто будет рядом не из‑за статуса или денег, а потому что она — это она.

Мистер Монтгомери повернул голову, и на мгновение его взгляд утратил привычную отстранённость. В нём мелькнуло что‑то похожее на интерес, почти любопытство.

— Не думаю, что ты обратил на неё внимание, если бы она не была моей дочерью, но... — Он сделал паузу, словно давая мне время осознать происходящее. — Знаешь, в бизнесе есть правило: чтобы выиграть, нужно просчитать все ходы. Заранее. А ты... ты играешь без стратегии.

— Это не игра, — я наконец посмотрел ему в глаза. — Это жизнь. И я не собираюсь превращать её в шахматную партию.

Он улыбнулся — чуть шире, чем раньше, но без тепла.

— Вот в этом, Сэм, и разница между нами. Ты видишь жизнь как череду спонтанных решений, а я — как систему, где каждое действие имеет последствия. И если ты действительно хочешь заботиться об Эллисон, тебе стоит начать думать так же.

— Мистер... — Я не успел договорить, как мужчина меня перебил..

— Можешь звать меня просто Чарльз.

— Хорошо, Чарльз. Возможно я не вылизан как тот парнишка, которого вы подобрали для своей дочери, но уж точно не хуже. И если я не кручусь в этих ваших кругах, это не значит, что у меня нет денег обеспечивать не только себя, но и кого-то еще. Поэтому не понимаю, что вы хотите от меня?

Отец Эллисон слегка приподнял бровь, но в его взгляде промелькнуло нечто похожее на одобрение — будто он ждал именно этой вспышки.

— Вот это уже разговор, Сэм. Прямота мне импонирует. — Он откинулся на спинку сиденья, сложив руки на коленях. — Но ты путаешь суть. Дело не в том, кто «лучше» или «хуже». И даже не в деньгах.

Я сжал губы, сдерживая очередной резкий ответ. Он намеренно провоцировал, выводил на эмоции — словно проверял, насколько меня хватит.

— Тогда в чём? — спросил я, стараясь говорить ровно.

— В перспективах. — Чарльз произнёс это слово с особой интонацией, будто оно несло в себе целый свод негласных правил. — В том, как ты видишь своё будущее. И будущее Эллисон. Ты можешь обеспечить ей стабильность? Не на месяц, не на год — а на десятилетия?

— Могу. Если она этого захочет.

— А ты уверен, что она хочет того же, что и ты? — Он наклонился чуть вперёд, и в его голосе зазвучала почти отеческая нотка. — Эллисон выросла в мире, где есть определённые ожидания. Не её личные — общие. И если у тебя действительно есть интерес к моей дочери, ты должен понимать: её жизнь не ограничивается тем, что происходит между вами двумя.

Я почувствовал, как внутри закипает раздражение.

— Вы говорите так, будто она не способна сама решить, чего хочет.

— Она способна. — Чарльз кивнул, но его взгляд оставался твёрдым. — Но она очень молода. И порой люди в её возрасте не видят всей картины. А я вижу. И моя задача — убедиться, что её выбор не станет ошибкой.

— Послушайте, мы можем вести эту беседу до следующих лунных суток. Я просто хочу понять, что Вам нужно от меня именно сейчас?

Чарльз протянул мне какой-то глянцевый журнал, раскрывая его на странице с нашим с Эллисон фото со вчерашнего вечера.

— Понимаешь ли, репортеры будут копать, глубоко, достаточно глубоко, чтобы ты это прочувствовал, и именно сейчас важно дать им какую-нибудь информацию о тебе. Вопрос в том, что это будет. Я могу поддержать тебя и дать некое финансирование, которое поможет развиваться в чем-то легально. На перспективу. Или же дать им карты в руки и рассказать о твоем не совсем легальном бизнесе. Возможно, которым может заинтересоваться кто-то еще.

Рука невольно сжалась в кулак.

— То есть вы предлагаете мне сделку? — голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Либо я принимаю ваши «условия», либо вы сливаете информацию?

Чарльз закрыл журнал с мягким щелчком.

— Давай не будем называть это сделкой.

— Ладно. Но в любом случае, какие условия?

Чарльз слегка наклонил голову, будто оценивая, стоит ли продолжать разговор в том же ключе. Потом неторопливо провёл пальцем по корешку журнала, словно взвешивая каждое слово.

— Условия просты. Я финансирую твои бизнес идеи и планы, если они у тебя есть. И в случае, если ты добьёшься каких-нибудь успехов, то мы возвращаемся к вопросу «Подходишь ли ты для моей дочери?», и я принимаю решение.

— Всё звучит красиво. Но сейчас вы собираетесь подкупить меня, чтобы я исчез из ее жизни?

Чарльз медленно покачал головой, и в его взгляде промелькнуло что‑то похожее на разочарование.

— Ты неверно трактуешь мои намерения, Сэм. Я не предлагаю тебе исчезнуть. Напротив — я даю тебе шанс доказать, что ты достоин быть рядом с ней.

Он откинулся на спинку сиденья, сложив руки в замок.

— Подумай сам. Если твои планы действительно серьёзны, то почему бы не принять помощь? Это не подкуп — это инвестиция. В тебя. В ваши отношения. В её спокойствие.

— В ваше спокойствие. Почему тогда прямо не сказать то, чего вы хотите? Вы же просто откупаетесь от меня, и я больше чем уверен, что моя кандидатура категорически не рассматривается в качестве жениха. Не нужно мне сейчас петь эти речи про инвестиции в будущее, я достаточно состоятелен, чтобы отказаться от этих подачек. И Вы это знаете? Прекрасно знаете. По какой-то причине вы думаете, что я не в состоянии легализовать свою деятельность, но я уже делаю это, возможно не так открыто, как делаете это вы. И кстати Чарльз, у меня достаточно крепкая «крыша», чтобы не поддаться на ваши провокации.

Я заметил, как водитель напрягся, оглядывая меня через зеркало дальнего вида, и потянулся к внутреннему карману его пиджака.

Чарльз даже не дрогнул. Но я видел, что мои слова вызвали ту самую волну раздражения. Он не стал оборачиваться к водителю, не подал ни единого знака. Всё его внимание было сосредоточено на мне.

— Ты горячишься, Сэм. И это понятно. Но давай без угроз и намёков на «крышу». Мы оба знаем: в этой игре силы не равны.

Его голос оставался ровным, почти убаюкивающим, но в глазах мелькнуло что‑то холодное, расчётливое.

— Я не пытаюсь откупиться от тебя. Если бы хотел — поступил бы проще. Без разговоров. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Я предлагаю тебе путь. Легальный. Безопасный. Для всех.

Я хотел ответить резко, но он продолжил, не давая вставить слово:

— Ты говоришь, что уже легализуешь дела. Хорошо. Но сколько времени это займёт? Год? Два? А что будет, если завтра кто‑то решит проверить твои старые связи? Или если репортёры найдут что‑то... интересное? Ты готов рисковать репутацией Элис? Её будущим?

Он наклонился чуть вперёд, и в его взгляде появилась почти искренняя забота — настолько убедительная, что на секунду я усомнился в своих выводах.

— Я не враг тебе, Сэм. Я просто хочу знать: ты действительно готов пройти этот путь до конца? Или ты предпочтёшь отступить, пока ещё есть время?

Водитель всё так же напряжённо следил за мной через зеркало, но Чарльз даже не обернулся. Его пальцы по‑прежнему были сцеплены в замок — спокойный, контролирующий жест человека, который привык держать ситуацию в руках.

— У тебя есть выбор. — Он достал из кармана визитку, положил её на сиденье между нами. — Буду ждать тебя завтра в полдень в моем офисе. Если ты не явишься, буду считать это как поводом раскрыть твой клубок тайн.

Я посмотрел в окно. Машина уже свернула к моему дому и остановилась у подъезда. Водитель просто возил нас кругами, ожидая завершения разговора.

— Можете не ждать меня, Чарльз! Я не приду. И настоятельно не рекомендую угрожать мне. — Я склонился к нему чуть ближе, не отводя от него своих глаз, и спокойно засунул визитку в карман его пиджака.— Вы затеваете игру? Не забывайте, что в неё можно играть вдвоём.

Чарльз даже не дёрнулся, когда я засунул визитку в его карман. Лишь слегка приподнял брови, будто отмечая для себя новый поворот в нашей игре.

— Ты уверен, что понимаешь правила, Сэм? — Его голос звучал почти скучающе, но в глазах мелькнуло нечто острое, как лезвие. — В таких играх обычно выигрывает тот, кто готов пожертвовать фигурой. А ты пока не показал, что готов к этому.

Я выпрямился, отступая от машины.

— Возможно, я не готов жертвовать. Но и отдавать своё не собираюсь.

Он медленно кивнул, словно взвешивая мои слова.

— Значит, ты выбрал путь сопротивления. Что ж... — Чарльз откинулся на спинку сиденья, жестом дал водителю сигнал. — Помни: я предлагал тебе выход. Самый простой.

Дверь машины плавно закрылась, отсекая его от меня. Стекло медленно поднялось, скрывая его лицо, но я успел заметить — на этот раз без маски доброжелательности — холодный, оценивающий взгляд.

Машина тронулась с места, оставляя меня у подъезда. Я стоял, глядя, как её огни растворяются за поворотом, и чувствовал, как внутри нарастает странное спокойствие и неконтролируемый азарт.