Глава 47

Тётя уезжает на работу, дядя тоже куда-то уходит, и я, переодев ребёнка, выхожу с ним гулять. Зачем постоянно сидеть дома, когда можно выйти погулять, насладиться всем вокруг, немного поразвеяться, вместо того чтобы сидеть взаперти в четырёх стенах? Показать ребёнку разное, чтобы он развивался, видел и знал многое. Ему же всего семь месяцев - это именно то время, когда ребёнок должен развиваться, щупать, изучать, повторять, пытаться. Ему, как и мне, пойдёт это в пользу.

Я переодеваюсь в удобное, чтобы ничего не сковывало грудь, если вдруг ему захочется покушать. Я держала его на руках, а потом запираю дверь. Я слышала, что тётя говорила, что поблизости есть парк, где можно погулять и посидеть. Мы шли по тротуару, по тени, а Миран смотрел по сторонам и держался за моё плечо, пока я гладила его спину. Он издавал свои звуки, сосал кулачок, хватал прядь моих волос и тянул. А когда машины сигналили, он вздрагивал и цеплялся за меня. Я всё ещё не понимаю, почему он такой задёрганный? Он какой-то пугливый, словно его маленькая психика пострадала. И за последний месяц всё, что я вижу, это очень странно. Он вообще не тянется к матери. Даже к отцу. Хотя дядя и не пытается с ним играть, Миран вообще на него не реагирует. Они словно чужие, но пытаются жить вместе. Я не понимаю этого. Ребёнок проводит время со мной. Я его няня, но ему ведь важно, чтобы родители любили, а не я. Кто я ему? Я рано или поздно уйду, а он останется с ними. Хотя сейчас я не уверена, что смогу его когда-то оставить.

- Миран, посмотри, собачка, - говорю я, поворачивая его в свою сторону, чтобы он смотрел вперёд, а не назад. - Посмотри, она такая маленькая и пушистая, как ты. Маленький и красивый, - говорю я и, приподняв его вверх, целую в обе щёки, и малыш смеётся. - А вот птичка. Посмотри, как их много, - говорю я, остановившись возле одного дерева, на котором сидели птички и чирикали. Малыш поднимает голову и тянет руки вверх, и я улыбаюсь. - Что, хочешь поймать?

- Агу, - визжит ребёнок, задёргав ногами и руками. А потом бубнит, потеряв к ним интерес, потому что не мог дотянуться до них.

- Пойдём. Посмотрим. На что посмотрим? Найдём ли мы кошечку? Или, может, бабочку? Ты знаешь, какие они красивые, лёгкие, порхающие, - говорю я, направляясь к скамейке. За спиной осталась игровая площадка: там детей было много, и они орали, бегали и просто сходили с ума. Скоро и он будет бегать и играться. Начнёт говорить полноценные слова и сможет дать понять, чего хочет.

Миран сидит у меня на коленях, играя с тонкой цепочкой, когда у меня вибрирует телефон. Там высвечивается «моя жизнь». Я промаргиваюсь, словно мне это видится. Кто это? Кто этот человек? Кого я так могла назвать? Почему? Неужели это тот мужчина, с кем я была после смерти мужа? Неужели я смогла кого-то так сильно полюбить, чтобы называть его «моя жизнь»? Неужели это тот человек, чьего ребенка я не смогла сохранить? Неужели...? Но почему он звонит? Зачем? Его не было столько времени, и он решил мне позвонить. Или, может, он ждал? Ждал момента?

Телефон не переставал вибрировать, а Миран игрался, иногда агукал, смотря за мою спину, а потом вновь пытался сорвать цепочку с моей шеи и засунуть в маленький рот. Я выдыхаю, отвечая на звонок, и прислушиваюсь.

- Алло? - начинаю я и жду, когда же он начнёт говорить. Я хочу услышать его голос.

- Светля... - начинает мужчина, но не договаривает и сразу замирает, а у меня вновь сердце пропускает удар. Чонгук. Это Чонгук. Как это понять? Почему я сохранила своего деверя как «моя жизнь»? Почему? Да что же вообще происходит? Почему мне никто ничего не говорит? Почему мне кажется, что и он, и Тэхён, и тётя что-то от меня скрывают? Почему мне так плохо от его голоса?

- Джерен, - начинает заново мужчина, а у меня к горлу поднимается ком, который так легко не проглотить. - Ты слушаешь?

- Да... да, слушаю, - говорю я, вновь прислушиваясь к его голосу, к его дыханию, и почему-то жду, чтобы он говорил и не переставал говорить.

- Я приехал, чтобы увидеть вас, но дверь заперта. Где вы? - с лёгким замешательством спрашивает мужчина.

- Мы в парке через дорогу. Знаете, где это?

- Да, знаю. Где именно? - спрашивает Чонгук.

- Возле игровой площадки, сидим на скамейке, - говорю я, ожидая, чтобы он сказал «я иду». Зачем я этого жду? Почему?

- Я скоро буду. Не уходи, - говорит мужчина, но последнее звучало как просьба. Отчаянная, с надеждой.

- Хорошо, - заканчиваю я, отключаюсь. Кладу телефон рядом и поднимаю ребёнка, чтобы взглянуть на его лицо. - Он идёт. Сказал, что придёт. Сказал, что пришёл нас увидеть. Ты знаешь почему? Мне кажется, я знаю, но я не помню. Я ничего не помню, Миран, - говорю я, вновь замечая, что он никак не реагирует на своё имя. Это уже какой раз, когда он отворачивается, когда я называю его по имени. - Малыш, смотри на меня, - прошу я, и он сразу поворачивает голову, улыбаясь. А потом резко наклоняется к моей груди, так что я успеваю занервничать, испугавшись, что выроню его. - Мы же ели дома. Уже голодный? - спрашиваю я, а он, схватившись за мой свободный свитер, тянет. - Ладно, ладно, подожди, - посмеявшись, говорю.

Я осторожно укладываю его на ноге и, приподняв подол свитера, прячу ребёнка под ним. Я сразу чувствую, как малыш уткнулся носом в мою грудь, и я отодвигаю чашку лифчика, а Миран сразу находит сосок, начиная присасываться. Внутри сжимается, когда он голодно обхватывает губами сосок и, держась за грудь, сосёт. Люди иногда проходили туда-сюда и смотрели на меня, на то, как выпирает мой свитер, но, видя ножки малыша, проходили с улыбкой. Я покачивалась, сидя на месте, пока малыш наполнял животик молоком. Пусть я и не его мать, но молоко материнское. Пусть, если и не мой ребёнок, этот малыш покушает. Может, поэтому моё молоко идёт без остановки. Я смотрю на проходящих, провожая их взглядом, когда вижу его. Высокого, накачанного, крепкого и красивого. У него лицо всё так же суровое, без единой эмоции, с серьёзными, внимательными глазами, плотно сжатыми губами. Руки скрыты в карманах лёгкого чёрного пальто. Волосы слегка отросли и падают в глаза, но он всё равно красив. Он красивый мужчина. И почему я об этом думаю? Зачем я оцениваю своего деверя? Он взрослый мужчина, у которого своя жизнь. Личная.

Чонгук подходит к нам и останавливается передо мной, смотрит сверху вниз. Его минуту назад холодные глаза вновь заполнились теплотой, болью и тоской. Я откидываю голову назад и смотрю на него, когда он снимает пальто и накидывает его на моё плечо, пряча от чужих глаз. А потом садится рядом.

- Привет, - начинает мужчина, и я чувствую, как Миран выпустил сосок из-за его голоса. Он начинает дёргаться, пытаясь выбраться. Чонгук, увидев шевеление, улыбается. Я вытаскиваю ребёнка, который хлопает глазами, глядя на меня, а потом, повернув голову, видит мужчину и сразу бросается к нему с улыбкой, которая освещает его красивое личико. Чонгук сразу тянет руки, и малыш тоже тянется, и я передаю его, когда руки Чонгука накрывают мои. Я на мгновение чувствую, какие у него тёплые, горячие руки, а ещё - обручальное кольцо на пальце. Он женат? Когда он женился? - Привет, малыш. Скучал? - спрашивает Чонгук, и ребёнок, словно понимая смысл этих слов, громко агукает, схватившись за лицо мужчины. - Я тоже, сынок. Очень скучал и скучаю, - говорит мужчина, целуя ребёнка в щёки, и обнимает. А я смотрю на них. Он назвал его сыном, потому что он ребёнок и он ему нравится? Или что? Почему Миран его не боится, не пытается отстраниться или заплакать? Если смотреть на это со стороны, этот мужчина ему никто. Он ведь сын моих родственников, а это получается, что их ребёнок никаким боком не связан с этим человеком. Но тогда почему они так тепло встречают друг друга? У меня столько вопросов. И их с каждым днём всё больше.

- Вы с ним раньше виделись?

- Да, - говорит Чонгук.

- Тогда понятно, почему он вас не боится, - говорю я, глядя на его профиль, и мужчина поворачивает голову в мою сторону. Я смотрю на него, прямо в глаза, чувствуя, как женщина внутри меня тянется к нему и хочет вцепиться в него и зацеловать. Что со мной? Это желание той моей части, которая потеряла память? Или как это понять?

- А ты боишься меня? - спрашивает Чонгук, глядя прямо в глаза, зная, что Джерен раньше ненавидела его и боялась.

- Нет.

- Правда? И что ты чувствуешь тогда, глядя на меня? - вновь спрашивает, пока Миран трогает и тянет его за ухо, привлекая внимание к себе. А он сидит и смотрит на меня.

- Я не знаю, - вру я, хотя сама хочу прижаться к нему, поцеловать его в эти тонкие губы. Странное, глупое чувство и желание. Дура.

- Ты начала кормить его? - спрашивает Чонгук, и я киваю. - Сама или попросили?

- Он присосался, когда я уснула рядом с ним, а потом плакал. И я решила кормить его, втайне от тёти, - говорю я честно. Он хотел бы сказать правду, но Чонгук сидит и смотрит, а потом кивает.

- Вам что-то нужно? Если нужно, звони мне в любое время. Я куплю всё, что захочешь, - говорит мужчина, улыбаясь малышу, который чувствовал себя удобно в руках этого человека.

- Это ваш номер? - спрашиваю я, открыв его номер, и мужчина кивает. - Почему я сохранила вас как «моя жизнь»? - прямо спрашиваю, и он переводит на меня взгляд. - Между нами... - начинаю я и сразу замолкаю, потому что остальное произнести смелости не хватает.

- Спроси. Спроси то, что у тебя в уме, - говорит он, глядя на меня.

- Вы же поняли, о чём я? - застыв, спрашиваю, потому что его глаза дают ответ. Они открыты для моих вопросов.

- Понял, но я хочу, чтобы ты это произнесла, - спокойно отвечает, легонько подбрасывая малыша, который от этого счастливо и громко смеётся.

- У нас что-то... было? - сглотнув, спрашиваю, и мужчина застывает.

- Что ты сделаешь с ответом?

- Я хочу понять, я упускаю многое, а также не понимаю, - говорю я, а он притягивает к себе Мирана, так что малыш щекой касается щеки мужчины, и они оба смотрят на меня, и у меня глупо наполняются глаза слезами, словно он показывает всё то, что между нами могло быть, или это мой глупый мозг напридумывал. Сердце сжимается, когда я замечаю его сходство с малышом. Те же глаза - большие, карие, оленьи, тот же глубокий, умный взгляд карих глаз, те же тонкие губы. Даже кнопочка-нос. Он точь-в-точь как Чонгук, будто его сын. Миран вообще не похож на тётю и дядю.

- А если и было? Что, если мы гораздо ближе, чем ты думаешь? - спрашивает Чонгук, глядя в глаза, и целует малыша.

- Насколько? Это настолько близко, чтобы я называла вас так? - любопытствую, смахивая с щёк слёзы, которые образовались из ниоткуда.

- Ты... - начинает мужчина, думая, стоит говорить или нет, - я столько всего хочу тебе сказать, но не хочу спугнуть или оттолкнуть.

- Скажите, я не испугаюсь, - настаиваю я.

- Вспомни, Светлячок, верни то, что потеряла, - говорит Чонгук, и внутри всё за секунду напрягается, и я, не понимая, смотрю на него. В ушах сначала закладывает, а потом начинает звенеть, так что я прикрываю глаза, закрывая руками уши, чувствуя, как голова пульсирует. Светлячок. - Тебе знакомы эти слова: «Ты всегда была моим выбором, причиной и приоритетом. Помни, я твой тыл и... - не успевает договорить мужчина.

- ...дом твоего сердца, - говорю я, сама не понимая, откуда я это знаю, почему эти слова так знакомы. В ушах начинает звенеть громко, из-за этого пульсирует голова, и я наклоняюсь, сжимая волосы у корней, а перед глазами всплывают моменты. Я в белом свадебном платье, море, песок, цветы, какие-то мужчины, среди которых был Тэхён, а там, у алтаря, стоит мужчина, который смотрит на меня. Но лица я не вижу, только чувствую его прикосновения, то, как он меня обнимает, целует, но лицо... лица я не вижу.

- Светлячок, тебе знакомы названия «Солончак Уюни» или «Tayka de la Luz»? - спрашивает Чонгук, надеясь, что Джерен вспомнит место, где он делал ей предложение, где она сообщила, что беременна. - Знаешь, мне говорили: «Предназначенных встречаешь даже тогда, когда избегаешь встреч». Потом сказали: «Она была предначертана тебе самой судьбой, чтобы ты наконец понял: в любви нет ничего страшного. И за любовь надо бороться в первую очередь с самим собой», - один за другим начинает говорить слова, которые произносил искренне, потому что любил и до сих пор любит.

Он всё это говорил в тот день. В тот вечер, в самый важный день в их жизни, когда они дали друг другу шанс и обещание, день, когда они решили создать свою ячейку в жизни. Их маленькую семью, которая должна была жить счастливо. Я напрягаюсь, чувствуя, как голова трещит по швам и пульсирует. Такое ощущение, словно каждая извилина моего мозга напряглась, а потом растягивается, так что хочется выть. Я вся сжимаюсь, нахмурив брови, так что между ними появляются складки. Прикрыв глаза, болезненно стону, кусая губу, чувствуя на себе взгляд мужчины, который держит сына, играющего на его руках, наслаждаясь его присутствием. Перед глазами всплывает зеркальная гладь, бескрайнее место, где небо и земля касаются друг друга. Столик с закусками и выпивкой. Большие тёплые руки, которые держат меня, кольцо известного бренда Darry Ring. Я помню, как мне его надевают, стоя на коленях, и произносят: «Ты никогда не узнаешь об одиночестве. С этой минуты и до конца своей жизни я - дом для твоего сердца и вечное пристанище для твоей души. Ты выйдешь за меня замуж?» Из глаз начинают течь слёзы, потому что я слышу этот голос. Перед глазами всплывает снимок УЗИ с надписью.

- Помнишь... - начинает Чонгук.

- Хватит, - со стоном выдыхаю я, всё ещё держась за голову, пока из глаз текут слёзы. - Пожалуйста, хватит.

- Вспомни Юнги, Джерен. Вспомни ночь, которая изменила твою жизнь, - заканчивает Чонгук и кладёт руку на мой затылок, мягко поглаживает и, наклонившись, целует мою макушку, пока я давилась слезами. - Просто вспомни.

- А если не получится? - выдыхая, спрашиваю.

- Я буду напоминать. Я всегда буду рядом, - говорит мужчина, когда у меня начинает вибрировать телефон. Я выпрямляюсь, вся покраснев, и вижу, что звонит тётя. Она, видимо, приехала.

- Я пойду. Миран, пошли, - говорю я, вставая с места.

- Миран? - вскинув брови, переспрашивает, и я киваю. - Хах, Миран, надо же, - хмыкает мужчина с усмешкой, и я не понимаю, из-за чего у него такая реакция на простое имя. Он встаёт, но ребёнка пока не отдаёт и смотрит мне в глаза. - Его мать дала ему имя. И, как я знаю, мать не может забыть имя своего дитя, - многозначительно говорит Чонгук. Он вроде и намекает, говоря «вспомни», а вроде и просто так произнесённые слова. Тётя дала ему имя. Значит, так и есть. Но почему он...? - Держи, - он передаёт мне ребёнка и выпрямляется. - Звони, если что.

- Хорошо, - заканчиваю я, поудобнее укладывая малыша на своём плече, крепко держу и, кивнув ему, начинаю уходить.

- Светлячок, - зовёт он, и я почему-то резко застываю на месте и оборачиваюсь. - Я очень скучаю, - говорит мужчина, глядя прямо на меня, в глубину моих глаз, с такой болью, с такой тоской, что дух перехватывает.

Я не знала, что ответить на такое, и, просто посмотрев на него в последний раз, ухожу. Я шла, но чувствовала, как он всё ещё там стоит и смотрит на меня. Как он провожает нас взглядом, глазами, в которых тонна боли и одиночества. Женщина, чьи воспоминания были стёрты, рвалась внутри меня. Она тянулась туда, назад к нему. Бросилась бы обнять его одинокий силуэт, не оставлять его, но я... Я его не помню. Я не знаю, почему я назвала его «моя жизнь», не знаю, почему этот ребёнок похож на него, почему этот малыш так к нему тянется, почему не реагирует на своё имя. Я ничего не знаю, хотя уверена, что знаю ответы на все эти вопросы. Но как выкопать их обратно? Как вспомнить то, что забыла? Как?

****

Мы жили обычной жизнью некоторое время. Две недели прошло с той встречи с Чонгуком. Он не звонил, не писал, не надоедал, но я чувствовала его присутствие. Он казался далеко, но чувствовался очень близко. Словно загляни я в окно - увижу его.

Я всё это время думала, пыталась вспомнить. Я помнила отрывками, помнила моментами, но лица, даты, события не шли. Я не помнила. Он говорил вспомнить про Юнги, но кто он? Что мне дадут воспоминания о нём? Он был его другом? Может быть, я не знаю. Он говорил, что Юнги изменил мою жизнь? А как он её изменил, Чонгук не сказал. А мой мозг отказывался что-то вспоминать.

Тётя, как и всегда, была на работе, а точнее на подработке. Дядя шлялся где-то, а мы были с Мираном одни.

- Почему мне кажется, что мне врут? И твоё имя вовсе не Миран, - говорю я, продолжая поглаживать его угольные волосы, вспомнив слова мужчины, а он внимательно смотрит на меня и так спокоен, что это меня удивляет. Как? Как он может быть так спокоен? Если я даже ему тётя, это не значит, что ребёнок может так спокойно лежать с человеком, который ему не мама. Он всегда со мной. Стоит мне куда-то отойти, как он сразу меня ищет, пытается ползти за мной, агукает, требуя внимания, а с матерью он не такой. Он её будто боится. Создаётся ощущение, что тётя ему вовсе не мама. - Как тебя зовут? Миран? - спрашиваю я, также ответно продолжая на него смотреть, вновь замечая, что он вообще не откликается на это имя. Словно это не его имя. - Знаешь, у меня на языке вертится имя Каир, - говорю я, вновь не получая никакой реакции, и вычёркиваю это имя из головы. - Может, Лео или Тео? - спрашиваю, пока он изучает свои пальчики на ноге. Не то. Не его имя. - Леон? - произношу именно то имя, которое при первой же встрече с этим малышом вырвалось из моего сердца и кружилось на языке, и я сразу вижу реакцию. Я наконец получаю желанную реакцию. Он отвлекается от своих пальчиков и тянется ко мне. Ложится рядом, уткнувшись носом мне в грудь. Я вытаскиваю грудь из хлопковой рубашки и помогаю ему найти набухший сосок, и он сразу присасывается, активно двигая язычком. Он смотрит на меня, пока одной рукой держит мою грудь. - Леон? - заново пробую позвать его, и он, выпустив сосок, мне улыбается. - Леон, - подтверждаю для самой себя, видя, как он пшикает, гукает и вновь сосёт. - Может... - сглатываю я, глядя на него, - ты и есть мой сын? - хотелось бы узнать. - Может, я тебя родила? И имя, может, я дала? - спрашиваю я, всё так же глядя на него. - Что, если молоко идёт из-за тебя, ради тебя? Просто потому что он тебя помнит, а я нет? Я ни разу не горевала из-за ребёнка, которого потеряла, а стоит тебя отнять у меня - я хочу плакать. Ты словно мой, ты словно часть моей души и любви. Леон, помоги мне вспомнить. Пожалуйста, - говорю я, гладя его по голове. - Ты вообще не похож на родителей. Но ты очень похож на него, на того, на кого в принципе не должен быть похож. Вокруг меня столько всего происходит, а я не понимаю, - заканчиваю я, целуя его в лоб, когда он закрывает глаза, спокойно выдохнув. Я притягиваю его ближе к себе и прикрываю глаза, чувствуя, как активно работает его ротик.

Мы так лежали долго, и я думала, что он уснул, но он поднимает голову и улыбается.

- Что? Наелся и поэтому доволен? - со смехом спрашиваю я и, притянув его к себе, обнимаю, зацеловывая его личико. Я перекатываюсь на спину и укладываю ребёнка на груди. Он сразу же увлекается пуговицами моей рубашки, нажимая на мою грудь, когда из полной груди брызгает молоко. Ребёнок ложится и ртом начинает сосать то место, где выступила влажность. Я просто открываю рубашку полностью, освобождая грудь, и он сосёт вторую. - Мужчина, вы же уже поели. Ты чего жадничаешь? - Он вообще не реагирует, и я смеюсь, пока он рукой сжимает второй сосок. - Твоё, твоё, никому больше не дам. Я держала его, пока он игрался. Он даже нормально не сосал: посасывал и выпускал, а потом сосал другой. Он вообще хорошо устроился.

Мы лежали, когда Леон засыпает на мне. Я осторожно укладываю его рядом, прикрываю грудь и только хочу вздремнуть, как дверь моей комнаты открывается и заходит тётя. Она смотрит на Мирана, который спит, а потом на меня. Я смотрю на неё, на её серьёзное лицо, за которым последует что-то серьёзное, важное, что она должна мне сказать.

- Джерен, собери его вещи, мы завтра улетаем, - говорит тётя, и я киваю.

- Куда?

- Домой. Это съёмная квартира, а там наш дом, наш огород, - говорит тётя, и я киваю.

- Я быстро соберу его вещи, а потом и свои. А когда мы улетаем? - спрашиваю я, и её лицо теряет какой-то здоровый вид.

- Летим только мы. И ты не с нами, - говорит она, и я хмурюсь. - Ты нам там не нужна. Я скоро переведу его на нормальное питание, и твоё молоко больше не пригодится нам, как и лишний рот, - грубо говорит тётя.

- А как же я? Что я буду делать? Мне даже некуда идти, и тем более я не могу без него, - говорю я, кивнув на спящего ребёнка, внимательно и встревоженно глядя на тётю.

- Он мой сын, поэтому руки прочь от него. Ты всего лишь няня, - говорит тётя жёстко и холодно. Я вся сжимаюсь, глядя на неё с обидой. - Я поговорю с хозяином этой квартиры, может, он согласится помочь. А остальное уже сама, дорогая, - говорит тётя, глядя на меня, на то, как мне плохо и ужасно. - В холодильнике есть сок и смузи, выпей. Тебе для молока надо, - заканчивает тётя и уходит.

- А как я буду жить без тебя, Леон? - спрашиваю я, глядя на него. - Я совсем не смогу, - заканчиваю я, глядя на ребёнка, который ничего не подозревает и спит так доверчиво, сжимая свои кулачки. Я глажу его по головке и, поцеловав, встаю, чтобы принести сок и выпить.

Я выхожу из комнаты, направляясь в сторону маленькой кухни, когда передо мной неожиданно открывается дверь, и я не успеваю затормозить - острый угол больно бьётся мне в висок, так что возникает резкая боль. Я морщусь от боли, зашипев, и пальцами касаюсь горящего места и чувствую что-то тёплое. Рассекло кожу, выцарапало кожу, и оттуда высачивается кровь. Больно, как же это больно. У меня аж в глазах потемнело. Тётя холодно рассматривает меня и, даже не извинившись, уходит. Я смотрю ей вслед и, массируя больное место, не касаясь самой раны, подхожу к холодильнику. Я открываю его и ищу сок, а его нет. Я вижу простую упаковку со стаканчиком и беру её. Вытаскиваю содержимое, и когда понимаю, что это, оно просто выскальзывает из рук, выливаясь на пол.

Смузи. Клубничный смузи.

В глазах темнеет, а в ушах начинает звенеть так, что я не слышу ничего, кроме своего крика, хотя на данный момент я и не кричу. Рука ложится на живот и словно касается округлости. Я опускаю взгляд на живот, который стал плоским, почти как раньше до родов, и вижу свои руки, словно они в крови. В ушах начинают проноситься голоса, крики и весь шум какого-то особняка. Я падаю на колени, когда перед глазами всплывают моменты: я лежу на диване и кричу, держась за живот, плачу, боясь за своего ребёнка, которого могла потерять из-за кровотечения. Я вспоминаю, как ко мне прибегает дворецкий, который, подняв на руки, несёт меня в машину, раскидывая указания для других сотрудников. И всё это время и я, и все сотрудники особняка кричат только одно имя... Чонгук.

Я хватаюсь за голову и слышу, как зову его, боясь. И вот момент, когда я рожаю своего сына в операционной из-за кровотечения. Не умершего, как мне сказали, а живого, дышащего. Вот момент, когда ко мне врывается Чонгук с Тэхёном. Вот Тэхён обнимает меня за шею и плачет, говоря, что испугался. Вот я плачу, боясь, что ребёнок умер, потому что его не принесли ко мне после родов. Вот я беру его впервые на руки и рыдаю, обнимая и целуя. Вот мы выбираем ему имя Леон, Чон Леон.

Мой сын. Только мой.

Я вся в слезах встаю и направляюсь в комнату, где, закрыв дверь, сажусь на кровать рядом со спящим ребёнком. Он спит крепко, но я всё равно беру его на руки и обнимаю, прижимая к груди.

- Мой сын, - шепчу я, поглаживая его спину. - Мой малыш, только мой, - рыдая, говорю, не веря, что забыла своё дитя, которого столько лет хотела. Хотела ещё в браке с Канджуном. Но которого подарил он. Чонгук. Мой анонимный аджосси. Моя любовь. - Леон, прости мамочку, что столько времени оставила тебя одного. Прости меня, сынок. Прости, что не была рядом, когда ты рос, когда учился держать голову, когда учился переворачиваться. Прости, что позволила тебе жить с этими людьми. Прости маму за всё, малыш. Прости, что позволила навредить твоей психике. Прости, - рыдая, говорю, крепко держа его, но не делая больно. Я чуть отстраняюсь, чтобы посмотреть на его лицо, и вижу, что он открыл глаза и внимательно, так по-взрослому, смотрит на меня. Смотрит так, будто всё понимает. - Жизнь моя, сыночек мой, мне так жаль, что я не узнала тебя, - продолжаю говорить, целуя его лицо, глазки, лоб, носик, щёчки, губки, макушку. Целую его пальчики, которыми он трогает моё лицо. - Мы уедем завтра же. Уедем к папе, в наш дом. Завтра же он нас заберёт домой, и мы наконец-то будем вместе. Наконец-то все вместе, сынок, - говорю я, вытирая с его щёк свои слёзы, которые на него капали. А потом обнимаю. - Мой малыш, единственный мой, - говорю я и ложусь вместе с ним на кровать, обнимая и поглаживая по спинке, когда он начинает искать грудь. Я открываю рубашку и помогаю найти сосок, к которому он присасывается. - Твоё, всё твоё.

Я лежала, чувствуя, как он сосёт, как он выдыхает так блаженно, прикрывая глаза. Я чувствовала его присутствие, его маленькое тельце, которое так прижимается ко мне, как его рука сжимается в кулачок и он кладёт её на мою грудь. Из глаз текут слёзы. Я оставила его на четыре месяца. Мой сын видел моё тело, получал еду, но ни разу за всё это время не получал ласки, любви и заботы. А когда я наконец очнулась, я, как последняя дура, не помнила своего же ребёнка, которого родила. Позволила увести его в этот дом, к чужим людям, к тем людям, с которыми я не держала отношений. Позволила разлучить его с его отцом.

Чонгук.

- Я скучаю. Я очень скучаю по тебе, - в тишину и темноту комнаты говорю. Я обязательно скажу ему это. Обязательно скажу, что я помню, что вспомнила. Вспомнила всё: нашу свадьбу, наши обещания, его предложение, наш первый поцелуй на виноградниках и наш первый секс. Ночь, когда умер Юнги. Ночь, когда он приехал подавленный из-за его смерти, когда мы наконец перешли черту деверя и невестки и стали любовниками, а потом мужем и женой. Мой любимый мужчина. - Я люблю тебя. Завтра. Завтра я обязательно скажу тебе об этом. Обязательно.

Я засыпаю вместе с Леоном, прижимая его к себе, защищая от всего. Завтра новый день. Завтра нас заберёт наш папа. И завтра я скажу ему, что безумно люблю его. Всё будет завтра.

****

Чонгук рано утром получил информацию от тех людей, которые двадцать четыре на семь следили за домом тёти Джерен. Он всегда держал этот дом во внимании. Всегда. Потому что там его жена, его единственная женщина, которую он любил столько лет втайне, и их сын. Его кровь и плоть, его первенец. Его наследник. Он один раз доверился - и вот их раскидало. Теперь он не позволит кому-то навредить. Он не умер в той аварии, чтобы всё понять, заново всё оценить, проверить и посмотреть на людей, которых держал рядом, которым доверял свою жизнь, своё всё. Бьют всегда те, которые не попадают под риск, под расстрел. Бьют те, кого люди обычно прикрывают спинами, и они же бьют в спину ножом. Как сделал Хосок.

А сегодня утром он узнал, что его сына решили увезти. Увезти навсегда, отнять его у родителей. Отнять у его Светлячка, которая носила его девять месяцев и кормила грудью. А эти жалкие люди решили отнять его сына, его наследника. При живых родителях решили увезти. Они либо слишком в себя поверили, либо слишком наивны. Никто и никогда не сможет отнять у него его сына. Никто. Иначе он пойдёт на них войной. Мир перевернёт, но сына никому не отдаст. Его жена родила его не для того, чтобы какие-то люди наживались на ребёнке. Этому не быть.

Чонгук быстро приезжает в аэропорт и бежит. Он обыскивает весь аэропорт, чтобы найти своего сына. В аэропорту людей было много, каждый куда-то улетал, кто-то прилетал, но благо Чонгук знал, куда те держали путь. И поэтому бежит туда, где они должны пройти таможенный контроль.

- Тётя, - зовёт Чонгук, когда наконец видит тётю Джерен с её мужем и с ребёнком. Чонгук приехал в аэропорт больше трёх часов назад, чтобы встретиться с ними. Женщина напрягается и мечется глазами, хотя и пытается не подавать виду.

- Чонгук, что же ты тут делаешь? - спрашивает женщина, держа ребёнка, который, увидев Чонгука, начал активничать, улыбаться, визжать и тянуться к нему. Тётя пытается это контролировать, но не получается.

- Я приехал встретить друга, - врёт Чонгук и улыбается малышу. - Можно мне его подержать? - спрашивает Чонгук, а внутренне горит от злости, что спрашивает разрешения у каких-то не имеющих права на его сына людей, чтобы своего же сына подержать на руках. Он сильно сжимает челюсти, ожидая разрешения, пока женщина мнётся.

- Хорошо, но только немного, - говорит она и нервно передаёт ребёнка в руки Чонгука, не зная, что обратно уже никогда не получит. Ребёнок сразу, улыбаясь, тянется к Чонгуку и лицом прижимается к лицу мужчины, словно целует его. Поэтому Чонгук сам целует пухлую щёчку сына и глубоко выдыхает. Успокаивается.

- Мой сын, - выдыхает Чонгук, обнимая малыша. А по тёте с мужем проходятся мурашки, оба напрягаются.

- Дай теперь, - говорит женщина, протянув руки к ребёнку, но Чонгук выпрямляется и слегка поворачивается плечом, скрывая сына и не давая коснуться его.

- Почему я должен дать тебе своего сына, чтобы ты его увезла? - задаёт вопрос мужчина, и по её спине пробегает холодок.

- Чонгук, врачи тебе говорили, что твой ребёнок умер при родах и... - не успевает договорить женщина, как Чонгук её перебивает.

- Свои эти сказки расскажите тем, кто не знает правду. Мне петь такую серенаду не нужно, - строго, холодно и пугающе говорит, так что у неё дыхание запирает.

- Ты забыл, - мямлит тётя и снова не успевает договорить.

- Я ничего не забывал, - также строго говорит Чонгук, что для тети эта новость звучит как гром среди ясного неба. - Сюрприз, это было игрой, чтобы разоблачить людей, кто меня предал, и, смотрите, оказалось действенным, - говорит Чонгук, а Леон играется на руке отца, иногда трогает его за щеку и бубнит. Чонгук целует пальчики сына, когда тот пытается лезть ими в его рот. - То, что я позволил вам забрать сына в вашу съёмную квартиру, не значит, что я ничего не знал.

- Отдай... - только начинает муж тёти, когда Чонгук бросает на него грозный и предупреждающий взгляд, означающий «тронешь моего сына - убью». Мужчина сглатывает и возвращается на место. Чонгук вдвое больше мужчины и ростом, и телосложением. Если даже они попытаются наброситься на него вдвоём, Чонгук одной рукой справится с ними. Чонгук для них не тот, кого они смогут преодолеть. Спугнуть количеством или наглостью.

- Чонгук, верни мне моего сына, - говорит тётя, и Чонгук улыбается, не в силах терпеть этот бред.

- Каким боком он твой сын? - кивнув в сторону Леона, спрашивает Чонгук. - Ты спала со мной, чтобы понести его? Или, может, ты носила его девять месяцев под сердцем и рожала? Ты лежала в операционной и сражалась за его жизнь и за свою? Ты? - вскинув брови, холодно, сурово спрашивает Чонгук. - Или ты родила и дала нам? Не зли меня, - предупреждает Чонгук. - Я держусь из последних сил.

- Я буду орать и кричать, что ты украл моего сына, - говорит тётя с трясущимися руками.

- Да, хоть на полу валяйся и полицию зови. Вот они, - кивает Чонгук в сторону полицейских, которые, как всегда, как и везде, следят за порядком в аэропорту, не пугаясь от её глупых угроз. - Только потом не удивляйся, когда на запястьях увидишь браслеты в виде наручников.

- Я правду буду кричать!

- Давай. Посмотрим, на чьей стороне будет полиция и народ, когда узнают, чей он сын, когда узнают, что ты, бессовестная, крадёшь ребёнка при живых родителях, воспользовавшись их потерей памяти, - зло говорит Чонгук, сжимая челюсти, так что жилки играют на его лице. Глаза горят диким, животным огнём, которым можно было бы их сжечь заживо. - Я-то смогу доказать, что в нём течёт моя кровь. А вот вы как докажете, что он ваш? - спрашивает Чонгук, а женщина от беспомощности хнычет.

- Чонгук...

- Вам не стыдно? - хмуря брови, брезгливо спрашивает Чонгук. - Джерен - ваша племянница, и вы знали, что Леон - её сын, она его мать, она, блядь, его родила от меня, - Чонгук срывается на крик, но сдерживается, чтобы не спугнуть сына. Он цедит, сжимая челюсти, глядя горящими глазами. - Вы знали, что, в отличие от меня, она правда потеряла память, и вы вместо того чтобы помочь ей восстановить память, хотели отнять её ребёнка, - пугающим, низким голосом цедит Чонгук, готовый убить их на этом же месте. - Вы не подумали, что с ней будет, когда она вернёт память? Она бы убивалась и обвиняла себя из-за того, что не смогла защитить своего сына из-за отсутствия памяти, - всё же немного срываясь на пугающий тон, так что ребёнок напрягается. Чонгук моментально замечает это и, повернув голову к сыну, целует, чем успокаивает.

- Ты знаешь, что у нас не получается иметь ребёнка, а Джерен молодая и здоровая. Тем более у неё есть ты, вы могли бы зачать нового, второго ребёнка и родить, а я не могу, - говорит женщина, и Чонгук от злости сжимает руку в кулак.

- Вы совсем глупые или только передо мной притворяетесь? Это человек, хоть и маленький, - сквозь зубы цедит Чонгук, показывая на сына, - он не игрушка, чтобы поменять или обменять на второго или нового. - Ребёнок, чувствующий агрессию отца, затихает и льнёт к его шее, обнимая. - Зачем искать врагов среди чужих, когда из семьи ждут твоего падения, чтобы в нужный момент воспользоваться? - каждое слово летит с ненавистью, с агрессией. - Таких, как вы, и убить не жалко, - бросает Чонгук, не желая больше видеть их лживые лица.

Он быстрым шагом направляется к выходу, крепко держа сына, и исчезает из виду с ребёнком. Он на них даже не оглянулся, даже сына держал так, чтобы ни он, ни они не видели лица друг друга. Они больше ничего не значат в их жизни. А потом садится в машину.

- Мой лев, - говорит Чонгук, глядя на лицо сына, - я всё это время ждал и бездействовал, надеясь, что твоя мама вспомнит нас, но она всё ещё не помнит, - говорит Чонгук, целуя сына в щёки. - Я всегда за вами присматривал, хоть и притворялся, что потерял память. А когда узнал, что тебя хотят от нас разлучить, я не смог сидеть в сторонке, - обнимает маленькое тельце. - Пойдём домой, сынок, подождём маму, чтобы она нас вспомнила, - говорит Чонгук, слыша визги сына. - А если не вспомнит - украдём, - наконец улыбнувшись, шутит Чонгук и усаживает сына в специальное детское кресло и, заводя машину, вливается в поток других машин.